Воспоминания о Рамане Махарши. Встречи, приводящие к трансформации Годман Дэвид

Позже Шри Бхагаван сам перевел эти слова на тамильский язык и на телугу и уложил в стихотворный размер. Эта шлока в полной мере иллюстрирует то, как мало внимания Шри Бхагаван уделял своему телу и большую часть времени пребывал не в нем.

Мой бывший гуру, Шри Д.С. Шарма, приехал в ашрам в 1946 г. Он тоже спросил Шри Бхагавана о различных стадиях, через которые он прошел с того момента, как поселился у Аруначалы[125].

Вопрос: В биографиях западных мистиков можно найти описания так называемого мистического пути с тремя четкими стадиями: очищение, озарение и единение. Стадия очищения соответствует тому, что мы называем периодом садханы. Был ли такой период в жизни Шри Бхагавана?

Бхагаван: Я не знаю такого периода. Я никогда не выполнял никаких джап или пранаям. Я не знаю ни одной мантры. У меня не было правил медитации, я не занимался сосзерцанием. И позже, когда я узнал обо всех этих вещах, они не привлекали меня. Даже сейчас мой ум отказывается обращать на них внимание. Садхана подразумевает объект достижения и средства достижения. Есть ли что-то, чего нужно достигать и чем бы мы не владели уже сейчас?

При медитации, концентрации и созерцании мы лишь должны быть недвижимыми и не думать ни о чем. При этом мы находимся в своем естественном состоянии. Это естественное состояние называют самыми разными именами: мокша, джняна, Атман и т.д. – и из-за этого возникает много противоречий. Одно время мои глаза все время были закрыты. Это не значит, что я тогда практиковал какую-то садхану. Если людям нравится говорить, что я в тот момент выполнял какую-то садхану, – пусть говорят. Для меня нет никакой разницы. Кажется, люди думают, что если они будут практиковать какую-нибудь изощренную садхану, Самость в один прекрасный день снизойдет на них с колоссальным триумфом и даст им так называемый сакшаткарам (непосредственное переживание). Самость действительно сакшат (непосредственна), но в ней нет никакого карам или критам*. Слово «карам» подразумевает делание. Но Самость реализовывается не благодаря деланию чего-то, а благодаря воздержанию от деятельности – пребыванием недвижимостью, просто будучи Тем, что ты на самом деле есть.

* Карам – переживание, а критам – переживающий. Девараджа Мудальяр также записал это важное утверждение в книге «День за днем с Бхагаваном», 4 октября 1946 г. Он включил туда еще несколько дополнительных замечаний Бхагавана:

«На самом деле я ничего не делал. Некая высшая сила захватила меня, и я был полностью в ее власти. Без сомнения, в книгах говорится о шраване, манане, нидидхьясане (см. следующую сноску), самадхи и сакшаткаре. Мы всегда [в] сакшат. Нужно ли достигать карам [этого сакшат]? Мы называем этот мир «сакшат» или «пратьякша» (непосредственно переживаемый). То, что изменяется, что появляется и исчезает, что не является сакшат (непосредственным) – мы полагаем сакшат. Мы есть всегда, и ничто не может быть более непосредственно присутствующим – пратьякша – чем мы. [И все равно люди говорят: ] после всех этих садхан мы должны достигнуть сакшаткарам. Что может быть нелепее этого? Самость достигается не благодаря тому, что вы что-то делаете, а благодаря пребыванию недвижимостью, будучи Тем, что вы есть».

В философии индуизма слово «пратьякша» означает непосредственное переживание, возникающее при контакте органов чувствс их объктами, и это считается наиболее прямым знанием. Бхагаван, как и в других случаях, говорит здесь, что только осознавание Самости можно назвать такими словами, как «сакшат» или «пратьякша», поскольку все остальные переживания не являются непосредственными – они опосредованы индивидуальным «я».

Бхагаван ссылается на этот ответ в книге «День за днем с Бхагаваном», 11 октября 1946 г.:

«В этой связи [Бхагаван] вспоминает, что, отвечая на вопрос Шармы, он процитировал „Шри Рамана Гиту“: „Состояние сахаджа (естественное состояние), переживаемое в ходе практики, называется упасана“.

Бхагаван еще раз повторил многое из того, что он сказал профессору Шарме, и добавил: «Мы говорим, что не можем увидеть то, что для нас наиболее очевидно и непосредственно, – нашу Самость. С другой стороны, мы говорим, что то, что мы видим лишь этими глазами, – пратьякша (непосредственное восприятие).

Прежде чем что-то будет увидено, должен существовать тот, кто видит. Вы сами – око, которое видит. И все равно вы говорите, что не знаете око, которое видит, а знаете только видимые вещи. Но что может быть видимым для Самости, Бесконечного Ока, о котором идет речь [в четвертом стихе] „Улладу Нарпаду“? Вы хотите сакшаткарам. Вы сейчас делаете «карам» (делаете из переживания) все эти вещи, т.е. овеществляете это, рассматриваете все эти вещи как реальные, делая реальным то, что реальным не является. Если вы отказываетесь от этого карам из вашего текущего сакшаткарам того, что нереально, – остается то, что реально, или сакшат».

В другой раз Шри Бхагаван в разговоре со мной объяснил, как самопроизвольная реализация Самости позволила ему проскочить все стадии, которые обычно проходят духовные искатели.

«Некоторые, – сказал он, – начинают с изучения в юности литературы. Затем они наслаждаются мирскими благами, пока не почувствуют пресыщения. Затем, когда вступают в зрелый возраст, обращаются к ведантической литературе. Они идут к гуру и получают посвящение, а затем у них начинается процесс шравана-манана-нидидхьясана[126], что в конечном итоге приводит к самадхи. Это обычный и стандартный путь к освобождению. Он называется крама-мукти (постепенное освобождение). Но меня захватило врасплох акрама-мукти (внезапное освобождение) еще до того, как я начал проходить перую стадию».

Шри Бхагаван засмеялся и добавил: «Итак, теперь, когда ко мне приходят мысли обо всем этом, я не знаю, что с ними делать».

Когда я приезжал в ашрам в предыдущий раз, я спросил Шри Бхагавана о мукти (освобождении) и получил следующий бескомпромиссный ответ:

Бхагаван: Невозможно спрашивать о мукти, поскольку мукти означает освобождение от оков, а это подразумевает присутствие оков в данный момент. Оков нет, а следовательно, нет и мукти.

Вопрос: В шастрах (писаниях) говорится о [мукти] и его стадиях.

Бхагаван: Шастры – не для мудрых, мудрые не нуждаются в них; невежественные же не хотят их. Только мумукшу (жаждущие освобождения) с почтением относятся к шастрам. Это означает, что шастры – не для мудрости и не для невежества.

Бхагаван реализовал Самость необычным способом, и поэтому его подход к проблемам, с которыми люди обращались к нему, был таким же необычным. Его ответы на вопросы никогда не были трудными для понимания или книжными – они всегда были простыми и прямыми. Подобно Иисусу, он говорил как непосредственно сведущий; его слова не были взяты из книг или услышаны от кого-то – это было его непосредственное переживание и знание. Он говорил то, что знал, и он знал то, что говорил. Он смотрел в причину любого вопроса и упрощал условия задачи. Он не использовал специальных терминов, только запутывающих слушателей, – напротив, к своим ответам он давал простые конкретные иллюстрации, из которых было абсолютно ясно, что он хотел сказать.

Шри Бхагаван мог производить впечатление образованного человека, если того требовала ситуация. Посреди обычного разговора он мог внезапно привести длинную дословную цитату из какого-нибудь писания или научного труда. Причем он цитировал не только общеизвестные тексты, такие как упанишады или «Бхагавад-гита». Как ученый, изучавший духовную литературу на санскрите и языке телугу, я считал себя довольно образованным человеком. Я был знаком с классическими индуистскими текстами, а также с обширными областями светской литературы, но Шри Бхагаван иногда поражал меня и всех присутствующих, приводя в контексте беседы цитаты из источников и текстов, о которых я даже никогда не слышал. Шри Бхагаван как-то раз объяснил, как он приобрел все эти знания.

«Я просто пребывал в безмолвии, – сказал он. – Люди, говорящие на разных языках, приходили ко мне и произносили речи, выставляя напоказ свою начитанность. Все, что стоило запомнить, осталось в моей голове».

Сам стиль речи Шри Бхагавана был уникальным. Его обычным состоянием было безмолвие. Он говорил так мало, что случайные посетители, видевшие его в течение короткого времени, интересовались, разговаривает ли он вообще. Чтобы задать ему вопрос и добиться от него ответа, нужно было владеть искусством самоконтроля.

Искреннее сомнение, серьезный вопрос никогда не оставались без ответа, хотя иногда само его молчание было лучшим ответом на некоторые вопросы. От вопрошающего требовалось умение терпеливо ждать. Чтобы увеличить свои шансы на хороший ответ, нужно было задать простой и краткий вопрос. Затем надо было молчать и внимательно слушать. Шри Бхагаван не торопился давать ответ. Через некоторое время он начинал говорить медленно и с паузами. По мере того как он говорил, его речь становилась живее. Она была похожа на моросящий дождик, который постепенно усиливается и превращается в ливень. Иногда он мог говорить часами, держа слушателей в благоговейном оцепенении. Но пока он говорил, нужно было хранить абсолютное молчание и не встревать со своими комментариями. Любое вмешательство в его монолог обрывало нить его рассказа, и он сразу же замолкал. Он никогда не вступал в дискуссию, никогда ни с кем не спорил. В действительности, когда он говорил, это была не точка зрения, не мнение – это было излияние живого света, проявлявшегося в виде слов, дабы рассеять мрак невежества. Он говорил, чтобы заставить человека обратить свой взор вовнутрь, чтобы он мог увидеть свет истины внутри себя.

* * *

Вплоть до конца 1930-х гг. преданные приносили подношения пищи Шри Бхагавану и ожидали от него, что он попробует их сразу же, чтобы их тут же могли раздать всем присутствующим как прасад. Шри Бхагаван позволял это, несмотря на то, что вынужден был съедать слишком много сладостей – как правило, большинство подношений составляли именно они. Однажды вечером Шри Бхагаван в шутку позавидовал храмовому «Бхагавану» [божеству].

«Моего тезку там, [в храме], – сказал Шри Бхагаван, – не заставляют съедать подношения, каждый раз приносимые на даршан. А я вынужден их есть. В храме священник просто подносит ему тарелку с едой, произнося мантры и махая руками, а затем уносит ее. А вы требуете, чтобы я ел все это».

Приезжая в ашрам, я своими глазами видел, что еду раздают бесчисленное количество раз – в основном изюм и конфеты. Эти сладости раздавались в любое время суток, днем и ночью. В конце 1930-х гг., когда выяснилось, что это подрывает здоровье Шри Бхагавана, эту практику прекратили. С того момента все подношения собирались в холле и раздавались во время трапезы.

Вскоре после того, как я с семьей приехал в ашрам летом 1939 г., Шри Бхагаван показал мне своей перевод на телугу «Васиштха-упадеши» из «Йога-Васиштхи» в [стихотворном размере] сиса-падьям. Он также показал мне некоторые изменения, внесенные преданными, и различные истолкования, сделанные по его просьбе. Он предложил мне внести коррективы, а также написать мою собственную версию. Я записал кое-что и вернул ему папку через пару минут.

Шри Бхагаван с удивленным выражением лица проверил то, что я написал, и воскликнул: «Что ты сделал! Ты просто скопировал мой первоначальный черновик!»

«А что еще я должен был сделать, Бхагаван? – спросил я. – Что может быть нелепее, чем вмешиваться в слова Бхагавана? Эти слова – Веда. Я просто переписал эту поэму для своей личной параяны [чтения священных текстов]».

Шри Бхагаван улыбнулся и сказал: «А ты умен!»

Однажды, когда я был в ашраме, Шри Бхагаван заговорил о тех, кто практикует йогу и при этом употребляет наркотики.

«Да, я признаю, что наркотики в некоторой степени оказывают благотворное действие. Есть наркотик, от которого все тело тает и становится текучим, как океан молока. Один человек рассказал мне, что, когда перед операцией ему дали хлороформ, он пережил нектарное блаженство и очень хотел снова оказаться в этом состоянии. Китайцы похожи на скелеты, но когда принимают опиум, они чувствуют себя великанами и могут очень долго и тяжело трудиться. Однако эти наркотики необходимо принимать в ограниченных количествах и тайком. Иначе все будут требовать их. Более того, через некоторое время привычка к наркотику превратится в крепчайшие оковы и станет препятствием для джняны. Человек, пристрастившийся к наркотику, не устоит ни перед каким преступлением, чтобы удовлетворить свою тягу. Поэтому лучше всего оставаться без желаний. Увидев действие всех этих наркотиков, я решил, что Быть как мы есть – это наилучшее. Стремиться к познанию собственной истинной природы путем вопрошания себя – хоть и довольно сложно, но это единственный безопасный путь».

На следующий день кто-то спросил: «Что такое это „Я“? Откуда оно берется? Как оно может существовать во всех вещах?»

Шри Бхагаван ответил: «Если вы хотите узнать, что такое это „Я“ и откуда оно возникает, вы должны вопрошать само это „Я“. Заявить: „Я есмь во всех вещах“ – это все равно что сказать, что зеркало находится внутри изображения. Истина не в этом. Как изображение находится внутри зеркала, так и все вещи существуют внутри истинного „Я“».

В тот же день Шри Бхагаван одобрительно отозвался о практике обхода вокруг Аруначалы.

Он сказал: «Другие священные горы считаются обиталищами божеств, но Аруначала – сам Бог, принявший форму горы. Поэтому обход вокруг Аруначалы считается священным действием. [В писаниях] было сказано, что тот, кто один раз правильно совершил полный обход горы, становится Брахмакарой – воплощенным Абсолютом. Правильный способ – идти настолько медленно, насколько это возможно, как царица на последнем месяце беременности. Говорят, что кровавые раны на ногах от острых камней на пути станут бриллиантами в коронах богов».

Величие Аруначалы многословно превозносится в «Аруначала-Махатмьям» – труде на санскрите, составляющем часть «Сканда-пураны». Этот труд был переведен и на тамильский язык, и на телугу. В один из моих приездов к Шри Бхагавану в конце 1940-х гг. он указал на важный стих в тамильском переводе «Аруначала-пуранам», отсутствующий в переводе на телугу. На следующий день я перевел его на телугу и показал Шри Бхагавану. По всей видимости, он был доволен моим переводом. Он распорядился переписать его и включить в опубликованный труд на телугу, вставив в соответствующем месте. Стих звучал так:

Согласно общепринятому мнению, Шри Бхагаван впервые услышал об Аруначале от родственника, вернувшегося из Тируваннамалая, и одно лишь звучание этого названия привело его в трепет. Шри Бхагаван сказал мне, что эта версия неверна[127]. С самого детства он слышал санскритский стих, в котором говорилось: «Одно лишь вспоминание об Аруначале дарует мукти», но он не знал точно, что означает «Аруначала».

«Однажды в ноябре мы встретили в Мадурае пожилого родственника из Тиручули и обратились к нему с обычным вопросом: „Откуда ты приехал?“ „С Аруначалы“, – сухо и лаконично ответил он, но этот простой ответ подействовал на беззаботного юношу как волшебное заклинание. Слово „Аруначала“, которое он до того момента привык слышать без всяких эмоций, внезапно взволновало его, внушив ему благоговение и восторг»[128].

У него было смутное представление о том, что Аруначала – наиболее священная форма всемогущего Бога. Когда его родственник небрежно сказал, что вернулся с Аруначалы, сама мысль о том, что смертный может прийти от такого великого существа, стала для него волнующим откровением. Но позже, когда ему объяснили, что Аруначала – всего лишь гора в городе Тируваннамалае, о котором Венкатараман уже знал, это вызвало у него разочарование. Его словно сбросили с небес на грешную землю, и волнение сразу же исчезло. Он снова испытал благоговение, когда реализовал Самость благодаря ее силе и милости. Все это изложено в величественной первой строфе его поэмы «Аруначала-аштакам»:

Зрите, вот она стоит, как неживая. Она действует чудесным образом, за пределами человеческого понимания. Еще в то время, когда я был легкомысленным ребенком, в моем сознании уже сияла безмерность Аруначалы, но даже когда я узнал, что это всего лишь Тируваннамалай, я не осознавал ее значения. Когда же она погрузила в безмолвие мой ум, призвала меня к себе, и я пришел к ней, я увидел, что она есть абсолютная недвижимость[129].

На следующий день после того, как Шри Бхагаван рассказывал нам о благотворном действии обхода вокруг Аруначалы, ему напомнили о коротком стихе, написанном им много лет назад. В начале 1930-х гг. Шри Сомасундара Свами подошел к Шри Бхагавану с новеньким блокнотом и попросил его написать в нем одну акшару (букву). «Акшарам» также означает «нерушимый».

Шри Бхагаван написал на тамильском языке: «Одна акшарам вечно сияет в Сердце. Как она может быть записана?»

Этот стих позже вошел в «Гуру Вачака Ковай» и затем был переведен самим Шри Бхагаваном на санскрит и телугу.

В этой связи Шри Бхагаван вспомнил еще один стих в «Гуру Вачака Ковай», где духовным искателям рекомендуется не судить об учителях по необычным способностям, которые они демонстрируют.

Комментируя и объясняя этот стих, Шри Бхагаван заметил: «Джняни вечно пребывает в экстазе и полноте, играя в чидакаше (пространстве сознания). Приписывать ему сиддхи – все равно что судить о сиянии солнца по мошкам в солнечном луче, осветившем темную комнату».

Да, в присутствии Шри Бхагавана случались чудеса, но не благодаря его волевому усилию. Когда происходило то, что мы называли чудесами, они часто были неожиданностью для самого Шри Бхагавана, и он удивлялся им не меньше, чем мы. Шри Бхагаван однажды сам рассказал нам об одном таком случае.

«Однажды на носилках принесли парализованного человека. Его внесли в холл и положили передо мной. Я смотрел на него, как обычно. Примерно через полчаса этот человек с некоторым усилием поднялся самостоятельно и простерся передо мной. Встав на ноги, он вышел вперед и протянул мне записную книжку. Я увидел, что это его гороскоп. Просмотрев его, я прочитал отрывок, в котором говорилось, что он будет парализован, но паралич продлится недолго, поскольку примерно в то же время он получит даршан махатмы и его милостью будет чудесным образом исцелен. Этот человек, выразив свою горячую благодарность, самостоятельно пошел к своим носилкам, лежавшим за дверями холла. Все, кто был в холле, оцепенели от изумления.

Я тоже удивился, поскольку ничего специально не делал, чтобы помочь ему».

Затем Шри Бхагаван снова повторил, что у джняни не может быть никаких собственных санкальп.

На следующее утро Шри Бхагаван говорил о том, как Гуру помогает реализовать Самость. Он сказал: «Когда человек вопрошает: „Для кого есть эта реализация?“, индивидуальность уходит, и иллюзия того, что Самость все еще нужно реализовать, исчезает. Это и есть милость Гуру. Гуру может только рассеять иллюзию того, что Самость еще не реализована, но даровать реализацию Самости не может не только Гуру, но даже сам Ишвара (Бог). Молиться Гуру, прося его даровать реализацию Самости, – это все равно что просить „дайте мне меня“. Из-за отождествленности с телом возникает иллюзия „я – отдельная личность“. Она, в свою очередь, порождает иллюзию того, что Гуру – это другая личность, отдельная от меня. На самом деле Гуру – не нечто иное как Самость».

Я приведу здесь еще один комментарий Шри Бхагавана, записанный мною намного позже, так как он имеет отношение к этому объяснению: «Что такое реализация Самости? Просто слова. Люди ожидают, что случится какое-то чудо и в одно мгновение нечто снизойдет на них с неба. Ничего подобного. Всего лишь исчезнет представление о том, что вы тело, что вы такой-то и такой-то, и вы останетесь Тем, что вы есть. Фактически Реализация – это еще одно имя Самости».

На следующий день Шри Бхагаван рассказал о том, как умирала его мать.

«После того как мать достигла сиддхи (реализации Самости), я часто приходил сюда, к ее самадхи. Однажды утром я пришел сюда, и ничто не тянуло меня уйти отсюда. И я остался. Много людей из города приходили сюда и уговаривали меня вернуться в Скандашрам, но я не изменил своего решения. Та же самая шакти (сила), которая привела меня из Мадурая в Тируваннамалай, привела меня с горы сюда, [к ее подножию]. У меня не было никакой санкальпы (намерения).

Когда мать испустила последний вздох, ее тело осветилось неземным сиянием. Она выглядела не как труп, а как женщина-йог в медитации. Сразу же после того, как тело омыли, сияние исчезло. Мы хотели дать ей самадхи (похоронить ее) втайне от всех в ту же ночь, когда она умерла. На следующий день рано утром, в пять часов, мы принесли ее тело в Палакотту, но в тот час жители города уже собрались там огромной толпой».

Кто-то спросил, знала ли Алагамма заранее, что скоро умрет.

Шри Бхагаван ответил: «Так уж много она не говорила об этом, но за несколько дней до этого она пожелала увидеть своего внука Венкатту. Его привели и показали ей. Из этого мы могли сделать вывод, что она чувствовала приближение смерти».

На другой вопрос Шри Бхагаван ответил так: «В момент ее смерти раздался металлический звук – это правда. Но я тогда не обратил на него внимания».

В тот мой приезд Шри Бхагаван рассказывал, как он изучил язык телугу. Когда его спросили об этом, он ответил, что, даже когда жил в Мадурае, он немного знал телугу, так как Лакшмайя – его родственник, знавший этот язык, – разговаривал с ним только на телугу. Именно Лакшмайя называл его «Рамана» задолго до того, как Шри Кавьякантха дал ему имя «Рамана Махарши». Шри Бхагаван сказал, что, когда он жил в храме Пачаямман, он прочитал «Ситараманджанеям» – серьезный философский труд на телугу. Эту книгу дал ему Гамбирам Шешайяр – человек, задававший ему вопросы в «Самовопрошании». Бхагаван сказал нам, что этот человек был брахманом из народности телугу и жил в Мулкинаде – городе неподалеку от Хайдерабада. По воспоминаниям Шри Бхагавана, в этой книге было написано, что сушумна-нади – это тапомарга (путь аскезы), а амрита-нади – это мокша-марга (путь освобождения)[130].

Хотя в разных книгах и встречаются упоминания амрита-нади и сердечного центра с правой стороны груди, несмотря на все прочитанные книги, я не встречал ни одного источника, в котором говорилось бы, что для полной и окончательной реализации необходимо прийти к своему сердцу с правой стороны груди, даже после достижения сахасрары.

Я спросил Шри Бхагавана, является ли он автором этих наставлений или он встретил их в какой-то книге.

Он ответил: «Нет, я не встречал этого ни в каких книгах. Но в одной книге по медицине, написанной на малаялам, мне попался стих, в котором говорится, что сердце – с правой стороны. Я перевел его на тамильский, и его включили в „Дополнение к сорока стихам“.

Мы ничего не знаем о других центрах. Мы не можем точно знать, к чему придем, концентрируясь на них и достигая их реализации. Но когда „я“ поднимается из Сердца, оно должно погрузиться обратно в Сердце и слиться с ним – тогда наступает реализация».

Позже в тот же день я упомянул Шри Бхагавану о том, что когда-то прочитал про Теннисона.

«Говорят, что, многократно повторяя свое собственное имя, Теннисон погружался в состояние, в котором мир полностью исчезал, и он осознавал, что мир – всего лишь иллюзия».

Я не могу вспомнить, где именно прочитал это, но, поискав какое-то время, я нашел эти сведения в примечании к английскому переводу «Упадеши-сарам». Бхагаван попросил меня прочитать вслух этот отрывок.

«…я часто испытывал нечто вроде транса наяву – с ранней юности, когда находился в одиночестве. Обычно это происходило, когда я два или три раза повторял про себя свое собственное имя; тогда внезапно, словно бы от самой интенсивности осознания индивидуальности, индивидуальность растворялась в безграничном существовании и исчезала. Это было не затуманенное состояние, а необычайно ясное, четкое и исключительно странное, не поддающееся никакому описанию; смерть в этом состоянии казалась невозможной и почти смехотворной, а потеря личности (если это было так) была не прекращением существования, а единственно настоящей жизнью».

Шри Бхагаван так прокомментировал этот отрывок: «Это состояние называется пребыванием в Самости».

Тогда д-р Сьед попросил какой-нибудь эффективный метод, чтобы познать Самость, устранив не-Самость.

Шри Бхагаван ответил: «Когда устранена не-Самость, то, что остается, – и есть реальность. Ее не нужно достигать, ведь это не что-то внешнее по отношению к вам. Ей невозможно дать определение, ее невозможно описать – это то, что зрелая душа, полностью отдав себя Гуру, должна реализовать сама.

У зрелой души такие вопросы не возникают. Такой человек живет как единоличный монарх или как ребенок, не имеющий забот и тревог. Он улыбается, слушая, как люди умом рассуждают о реальности. Он знает, что эти рассуждения похожи на потуги комара, пытающегося проглотить всю Вселенную, чтобы выплюнуть ее обратно».

Шри Бхагаван какое-то время болел экземой, и в один из моих визитов в ашрам, ему как раз снимали повязку со спины и с боков. Д-р Г. С. Мелкоут, бывший министр (тогдашнего) штата Хайдерабад, в то время живший с семьей в ашраме, лечил Шри Бхагавана. Этот врач сам страдал от болезни сердца. Он приехал в ашрам в тяжелом состоянии и был очень слаб, но, милостью Шри Бхагавана, вскоре почувствовал себя лучше. При этом он еще и пользовался привилегией лечить Шри Бхагавана от экземы. Это было похоже на сделку между Шри Бхагаваном и врачом. Я не сомневаюсь, что это была лила (игра) Бхагавана. Например, в канун Махапуджи[131] он потребовал, чтобы все повязки сняли. В день Махапуджи тело Бхагавана буквально сияло здоровьем – никто даже и предположить не мог, что у него может быть кожная болезнь. На следующий день ему снова наложили повязки и сняли их окончательно через несколько дней. Когда их снимали, Шри Бхагаван заметил: «Я наконец достиг бандха-мокши*».

* Игра слов: «бандха – мокша» обычно означает «освобождение от оков (bondage)». В этом контексте это выражение также означает «освобождение от повязки (bandage)».

Девараджа Мудальяр прокомментировал этот случай в книге «Мои воспоминания», издание 1992 г., с. 137–138:

«Однажды у Бхагавана появилась сыпь на коже. Его лечил д-р Мелкоут, живший в ашраме примерно месяц. У Бхагавана было много повязок на ногах. Однажды он назвал их „кал-катту“, обыгрывая слово, на тамильском языке буквально означающее „нечто привязанное к ноге“, а в переносном смысле – „зависимые люди или обязательства“.

Я сказал: „Мы, зависимые от вас люди, всегда с вами – привязаны к вашим ногам“».

Я с удивлением заметил, что исцеление, похоже, зависит от программы лечения, предписанной врачом, а не только от течения самой болезни.

Шри Бхагаван согласился: «Да, врач не хочет уезжать, пока не снимет мне повязку*».

* Из Кришна Бхикшу, «Бхагаван, которого я знал», Ramana Smrti Souvenir: «В то время у Бхагавана была экзема на спине и на ногах, и д-р Мелкоут лечил его два месяца. Со всех концов Индии привозили различные лекарства и мази, но они не помогали. Д-ру Мелкоуту было очень стыдно, что он, известный врач, ничем не может помочь Бхагавану. Однажды его срочно вызвали домой, и ему пришлось уехать. Он беспокоился из-за того, что вынужден был оставить Бхагавана в таком состоянии. Мы жили в одной комнате, и он поведал мне о своем затруднении.

Я лишь рассмеялся: „Значит, ты вообразил себе, что Бхагаван – твой пациент, и ты можешь излечить его! Его экзема не пройдет, пока он сам не захочет, чтобы она прошла. Если ты не можешь оставить его в таком состоянии, молись ему о том, чтобы он изменил свое состояние и ты смог успокоиться“.

В ту ночь он молился. На следующий день, когда мы вошли в холл, Бхагаван сказал: „Экзема уже проходит“.

На глаза врача навернулись слезы радости. Когда мы выходили, он обнял меня. Кто-то спросил: „В писаниях сказано, что Самость открывается тому, кого она выбирает. К чему тогда все наши усилия?“

Шри Бхагаван ответил: „Самость притягивает к себе искателя, когда он обращает свой ум вовнутрь. Пока он обращен наружу, реализация Самости невозможна. Многие люди пытаются определить Самость, вместо того чтобы попытаться познать ее и пребывать в ней“.

Затем Шри Бхагаван ответил на вопрос о перерождениях: „Если есть эта жизнь, значит, была предыдущая жизнь и будет следующая. Нужно задавать себе вопрос: «Кто родился и живет?» Возникновение «я»-мысли – это и есть настоящее рождение“».

Однажды днем на даршан пришла Рани из Виджаянагарама и спросила: «Что такое покой?»

Шри Бхагаван ответил: «Сама наша природа – покой. Мы напускаем на себя беспокойство и жаждем покоя. На самом деле мы всегда в покое. В Ведах говортся, что Самость «исполнена покоя и бессмертна». Быть Собой во всей полноте – это покой, блаженство. Стремиться к покою – это все равно что стоять по горло в свежей пресной воде и жаловаться на то, что не можешь утолить жажду. Люди задаются вопросом, не вызывает ли жажду сама вода».

Уходя, Рани сказала мне: «Я задала традиционный вопрос, и Бхагаван дал традиционный ответ, но меня поразил покой, которым сияло лицо и тело Бхагавана. Поистине, он – сам дух покоя… Это стало прозрением для меня».

Через некоторое время Шри Бхагавану задали вопрос: «Сколько времени нужно джняни для сна?»

Шри Бхагаван ответил: «Сон нужен тому, кто думает: „Я пробудился от сна“. Зачем же нужен иной сон тем, кто вечно пребывает в неизменном состоянии сна? Когда веки утомлены, можно на время закрыть глаза. Три состояния – бодрствование, сон со сновидениями и глубокий сон [без сновидений] – для ума, а не для тела».

* * *

На следующее утро за завтраком Шри Бхагаван спросил меня: «Знаешь, из чего это чатни?»

Я ответил: «Нет».

Тогда Шри Бхагаван улыбнулся и сказал: «Это сырая горькая тыква».

Я бы ни за что не поверил, если бы это не сказал сам Шри Бхагаван – не было ни капли горечи. Чатни было очень вкусным. Позже я сочинил стих на телугу, в котором выражал изумление от того, как Шри Бхагаван может полностью устранить горечь из сырой горькой тыквы, и молил его точно так же изгнать горечь эго из наших душ. Когда Шри Бхагаван спустился с горы, я показал ему это стихотворение. Он с видимым удовольствием прочитал его вслух и перевел для жителей ашрама. Затем Шри Бхагаван объяснил, как устранить горечь из тыквы: надо при приготовлении чатни смешать кислое манго и кокос, при взаимодействии они нейтрализуют горечь. Затем он добавил: «Горькая тыква благотворно влияет на пищеварение, а сырая горькая тыква действует как слабительное».

Я вспомнил историю, рассказанную Шри Бхагаваном за несколько дней до этого. Брахман и его повар отправились в паломничество. Повар окунал горькую тыкву во все тиртхи (водоемы со священной водой). Потом он ее приготовил, и она была такой же горькой, как и прежде.

«Так вот, – заключил Шри Бхагаван, – горечь у паломника не может исчезнуть лишь благодаря омовениям в святой воде, пока ум не будет укреплен и не сделается сладким».

Под конец моего визита Шри Бхагаван трогательно рассказывал о мауне – высшем состоянии безмолвия.

«Безмолвие бывает четырех видов: безмолвие речи, безмолвие взгляда, безмолвие слуха и безмолвие ума. Только последнее из них является чистым безмолвием, и оно важнее всех. Комментарий безмолвия – лучшее безмолвие, как разъяснил Господь Дакшинамурти. Лишь безмолвие – вечная речь, Слово Единое, беседа от Сердца к Сердцу. Безмолвие подобно равномерному течению электрического тока. Речь подобна сопротивлению на пути этого потока, дающего свет и служащего другим целям. Сколько бы ни говорил джняни, он остается безмолвным. Как бы много он ни работал, он безмятежен. Его голос – бестелесный глас. Его поступь не по земле – он словно меряет небом небо».

Шри Бхагаван всегда считал Господа Дакшинамурти высшим примером безмолвного учителя. Вот что он написал, составив краткое предисловие к своему переводу гимнов Шри Шанкарачарьи, прославляющих Господа Дакшинамурти[132]:

У творца Вселенной Брахмы было четыре сына, рожденных из его ума: Санака, Санандана, Санаткумара и Санатсуджата. Они услышали от отца, что тот собирается привлечь их к работе – созданию Вселенной. Но они питали отвращение к работе и жаждали покоя. И они отправились на поиски тех, кто мог бы показать им путь к нему. Когда они полностью созрели для инициации, само воплощение высшей милости – Верховный Бог – предстал перед ними в форме Дакшинамурти в состоянии безмолвия; он пребывал в Самости, и руки его были сложены в чинмудру (жест, символизирующий чистое сознание). Увидев его, они потянулись к нему, как железо к магниту, и в его присутствии пребывали, подобно ему, в Самости.

Шри Бхагаван говорил мне об этом стихотворении вскоре после того, как он написал предисловие.

«Великий Шива мог выразить истину единой реальности только через безмолвие. Но это безмолвие могут понять лишь очень развитые души. Всем остальным необходимы объяснения. Как же может человек выразить словами то, чего не мог выразить сам Бог?

Поэтому Шанкара рекомендовал метод восхваления Дакшинамурти и, используя это как мнимый объект, объяснял, что всё есть Брахман. В первых четырех стихах он разъясняет природу мира, так как мир – это то, что не дает нам познать реальность. Если вы поняли его природу, препятствие на пути осознания истины будет разоблачено. В следующих четырех стихах он разъясняет природу дживы. Затем он объясняет связь между ними и учит, что всё суть Самость».

Вскоре после возвращения домой я испытал на себе чудесное действие милости Шри Бхагавана. Было раннее утро, я долго сидел в медитации. Я чувствовал себя все легче и легче. В конце концов, когда я ощущал себя перышком, плывущим по ветру, я перестал осознавать свое тело, при этом оставаясь в полном сознании. Я взлетел очень высоко в небо. Через некоторое время я увидел высокие, ярко освещенные гопурамы (храмовые башни) на фоне величественной горы. Я знал, что это Тируваннамалай. Через несколько минут я парил над ашрамом рядом с коровником на южной стороне. Я спустился и оказался в нескольких метрах над землей. Я увидел, как Шри Бхагаван светит фонарем куда-то в кусты. Я поклонился Шри Бхагавану, несмотря на то, что был в воздухе. На обратном пути я увидел внизу какие-то яркие огни и услышал выстрелы. Я остановился, спустился и оказался у себя дома, в холле, где сидел в медитации. Ко мне сразу же вернулось ощущение тела, и я открыл глаза. Я был в сознании непрерывно, без малейшего провала – лишь тело исчезло, а потом появилось вновь. На следующий день я прочитал в газетах, что в городе Аркоте, над которым я «пролетал», возвращаясь из Тируваннамалая, были большие беспорядки, которые окончились многочисленными поджогами. Полиции пришлось стрелять, чтобы разогнать толпу. Со мной никогда не происходило ничего подобного ни до, ни после этого, и я могу лишь считать это чудом, явленным мне милостью Шри Бхагавана. Он дал мне свой настоящий даршан, даже несмотря на то, что мое тело находилось очень далеко от него.

Когда я приехал в ашрам весной 1940 г., мне выпала редкая удача и благословение – работать с Шри Бхагаваном на кухне. Наше время было с 2.30 по 4.00 утра. Шри Бхагаван всегда приходил ровно в 2.30 и сначала резал овощи вместе с работниками кухни и преданными снаружи. Затем он входил в кухню и готовил на завтрак самбар или чатни, а иногда и другие блюда. Шри Бхагавану помогали Шри Р. Нараяна Айер, Шри Кальяна Сундарам Айер, присматривавший за книжным магазином ашрама, и я.

Вначале в этой работе я был полным профаном. Увидев, как Шри Бхагаван истекает потом рядом с пылающим очагом, я попытался обмахнуть его опахалом, но Шри Бхагаван воспротивился. Он не позволял оказывать ему особые знаки внимания. Я прекратил, но как только Шри Бхагаван сосредоточил все свое внимание на работе, я снова начал тихонько его обмахивать.

Шри Бхагаван, повернувшись ко мне, засмеялся и сказал: «Ты хочешь делать это исподтишка. Но ты даже не знаешь, как делать это правильно. Давай я научу тебя».

Он взял меня за руку и показал, как правильно махать опахалом. О, какая дрожь пробрала меня, когда он прикоснулся ко мне, как я благодарил свое невежество!

Затем мы переходили из кухни в другое помещение и мололи там специи. Вначале я не знал, как держать пестик и как толочь. Шри Бхагаван положил свою руку на мою и стал поворачивать пестик. Меня снова пронизала дрожь. Будь благословенно мое невежество! Потом Шри Бхагаван брал немного приготовленной еды, пробовал ее и остальное давал нам. Иногда, когда у нас были немытые руки, он своей собственной рукой клал еду нам в рот. Это была вершина счастья для нас. Когда работа была окончена, он торопливо возвращался в холл и садился на диване, откинувшись на его спинку. Несмотря на то что он работал несколько часов кряду, когда приходили брахманы для совершения утренней параяны, он полулежал на диване, излучая покой, и непосвященному могло бы показаться, что он так и продремал всю ночь на своем диване.

Сидеть на корточках так близко к Шри Бхагавану, болтать и шутить с ним, делить с ним плоды его благословенных трудов – какая удача, какое огромное счастье! Это поистине был самый благословенный период в жизни нас троих. Воспоминания о тех временах вызывают у нас волнение даже спустя много лет.

Работа с Шри Бхагаваном была не только радостной, но и тяжелой. Несмотря на то что Шри Бхагаван был воплощением сострадания и милости, в то же время он был сторонником строгой дисциплины. Он не терпел ни малейшей небрежности. Все должно было быть сделано наилучшим образом. Ничего нельзя было выбросить или испортить. Он требовал полного сосредоточения, и все его указания должны были неукоснительно выполняться. Однажды вечером один преданный-адвокат настоял на том, чтобы помогать нам. Его попросили передвинуть котел с самбаром. Двигая его, он пролил несколько капель.

Бхагаван сказал: «Вы можете только спорить в суде. Эта работа не для вас».

Бедняга никогда больше не предлагал свою помощь.

У каждого из нас были свои обязанности, и по одному лишь взгляду Шри Бхагавана мы должны были определять, что нам следует делать. Например, моей обязанностью было приносить соль и воду, и каждый раз, когда Шри Бхагаван мельком смотрел на меня, я должен был понять, что он имеет в виду, и принести либо одно, либо другое.

Обычно мы просыпались в два часа пополуночи, совершали омовение и были на месте раньше положенного. И все же однажды я опоздал на пять минут, явившись, когда остальные уже работали. Шри Бхагаван, пробуя еду, сказал, что она немного пересолена. И, повернувшись ко мне, добавил: «Поскольку тебя не было, я думал о тебе, пока добавлял соль. Поэтому еда пересолена».

Так Шри Бхагаван упрекнул меня в непунктуальности*.

* Еще один случай, в котором рассказывается о Суббарамайе в роли разносчика соли, рассказал Кришна Бхикшу в книге «Бхагаван, которого я знал», Ramana Smrti Souvenir:

«Однажды утром Бхагаван готовил кокосовое чатни к иддли. Все мы знали, что он даст нам немного попробовать; мы очень любили, когда он кормил нас с рук. Все расхваливали чатни, которое и в самом деле удалось. Только Г.В. Суббарамайя сказал, что не хватает соли. Бхагаван взял две горсти соли и всыпал их в чатни! Все мы были уверены, что чатни испорчено, и ругали Суббарамайю с его предложениями. Но усевшись завтракать, мы обнаружили, что чатни превосходно и совсем не пересолено. В руках Бхагавана даже соль меняет свою природу!»

Один раз утром в еду положили чуть больше кислого, чем нужно. В тот день я пришел вовремя и радовался, что уж в этом меня нельзя обвинить. Шри Бхагаван, попробовав еду, сказал в шутку: «Кислота – эффективное лекарство от питтам (легкомыслия). Поскольку большинство здесь в той или иной степени легкомысленны, эта пища нам кстати». Такие ошибки были редкостью. Все преданные и гости ашрама могли бы подтвердить, что обычно пища была превосходна на вкус. Одного лишь прикосновения руки Бхагавана было достаточно, чтобы пища стала вкусной – он словно разливал над ней нектар.

Когда мы работали на кухне, Шри Бхагаван умудрялся преподать нам высшую мудрость через обычные разговоры на бытовые темы.

Однажды ночью, когда резали овощи, выращенные в Англии, кто-то из кухонных работников отметил: «Как было бы здорово, если бы эти овощи можно было вырастить в нашем саду при ашраме!»

Шри Бхагаван сразу же возразил ему: «А ты думаешь, где их вырастили? Тот сад тоже наш. Иначе как они попали бы к нам? На самом деле все сады в мире – сады нашего ашрама».

Однажды утром, примерно в три часа, все мы были с Шри Бхагаваном в помещении, где мололи специи. Меня позвали и сказали, что какие-то люди ждут меня возле входа в холл. Оказалось, что это несколько женщин и детей из Наюдупета. Они собирались совершать круговой обход горы и хотели получить даршан и благословение Шри Бхагавана. Я жестко сказал им, что Шри Бхагаван не может встретиться с ними в такое время, и вернулся в кухню. Шри Бхагаван спросил, кто звал меня.

Выслушав мой рассказ, он сказал: «Бедные! Почему они должны уйти разочарованными? Скажи им, чтобы они подошли к черному входу, я их встречу там».

Я передал им его слова, и они бегом бросились туда. Шри Бхагаван стоял на пороге; никто из помощников не охранял его от посетителей[133]. Все они повалились к его ногам, стали целовать их и омывать слезами. Они словно силой вырывали у него милость, а он смотрел на них, и его лицо сияло добротой. Я завидовал этим людям и их везению. В тот момент я в полной мере осознал, почему Шри Бхагавана называют каруна пурна судхабдхи (океан нектарной милости).

Шри Бхагаван чаще всего отказывал людям, спрашивавшим, могут ли они чем-нибудь помочь на кухне или где-то еще, где можно было пообщаться с ним лично, поэтому мы знали, как повезло нам, тем кому позволили работать с ним на кухне. Спустя несколько дней Рао Бахадур А.С. Кришна Рао, заслуженный юрист и политический деятель из Неллора, пришел, чтобы получить даршан Шри Бхагавана. Подробно рассказав о своем профессиональном пути, он сказал, что у него осталось одно желание – положить свою жизнь к ногам великих душ, таких как Махарши, служить им и достичь освобождения.

Он молил Шри Бхагавана дать ему наставления и быть его учителем.

Шри Бхагаван сказал ему: «Какое служение вы можете предложить в таком возрасте? Вам не нужно куда-то идти и что-то делать. Лишь настойчиво удерживайте одну мысль: „Я должен достичь освобождения“, и одно лишь это приведет вас к освобождению».

Когда я вновь приехал в ашрам в октябре 1940 г., я сразу же узнал о том, что произошло прямо перед моим приходом. Мадхава Свами, помощник Шри Бхагавана, который всегда обслуживал Шри Бхагавана без промедления и был пунктуален, в тот день почему-то забыл приготовить пан[134]. Внезапно вспомнив об этом, он приготовил и принес его, но позже обычного. Шри Бхагаван не получил его в привычное время. Шри Бхагаван отказался принять его и заявил, что с этого дня больше не хочет пан. Мадхава Свами страшно расстроился. Зная, что это его вина, он умолял Шри Бхагавана принять пан в знак того, что он прощает его. Шри Бхагаван уверил его, что прощать тут нечего, но оставался непреклонен в своем решении. Через два дня я сочинил стихотворение на телугу под названием «Тамбула-вилапам» [Стенания пана], в котором пан говорит, что служил Шри Бхагавану, как и другие преданные, и сокрушается, что теперь его отстранили от дел без его вины, лишь из-за небрежности и забывчивости Мадхавы Свами. Пан умоляет позволить ему продолжать свое преданное служение и простить Мадхаву Свами. Шри Бхагаван от души посмеялся над этим стихотворением и с явным удовольствием перевел его для жителей и гостей ашрама, большинство из которых не знали телугу. Но ни это стихотворение, ни просьбы ни в малейшей степени не повлияли на решение Шри Бхагавана.

Он сказал: «Мне нужен был повод, чтобы перестать употреблять пан, и вот он появился. Я ничего не имею против Мадхавы. На самом деле он не виноват. Так должно было случиться. Всё, что случается, – во благо. Вы говорите, что сами хотите отказаться от пана – так откажитесь от него. Я буду только рад переменам».

С того дня Шри Бхагаван ни разу не прикоснулся к листьям бетеля.

В тот раз я услышал от Суббалакшми Аммы рассказ об одном случае, также иллюстрирующем несгибаемую твердость Бхагавана в принципиальных вопросах.

Я заметил, что Шри Бхагаван никогда не поднимал руку, чтобы в нее налили расам и пахту, когда их раздавали в столовой[135. Кажется, однажды, за много лет до этого, Суббалакшми Амма, медленно наливая пахту в руку Шри Бхагавана, чуть замешкалась над его листом. Шри Бхагаван заметил это и сказал: «Ты одинаково долго наливаешь на каждый лист? Если нет, то почему мне такое предпочтение?»

С того момента, несмотря на мольбы Суббалакшми Аммы и остальных, Шри Бхагаван никогда больше не выставлял руку, чтобы что-то получить во время трапезы.

Летом 1941 г. я приехал в ашрам и сразу же с порога меня ошарашили новостью, что Шри Бхагаван перестал работать на кухне. Кажется, работники кухни не выполнили распоряжение Шри Бхагавана, касающееся лишней пахты, и ее выбросили[136]. С того самого дня Шри Бхагаван перестал работать на кухне и никогда больше туда не заходил, несмотря на извинения и отчаянные мольбы. Эта новость стала для меня сокрушительным ударом – ведь это означало, что я лишаюсь редкой привилегии. Я сел и написал стихотворение на телугу под названием «Пакасала-вилапам» («Стенания богини очага»). Сюжет был таким: рано утром поэт входит в кухню, чтобы приступить к своей обычной работе. Он обнаруживает, что там темно и пусто. Опечаленный, он оглядывается по сторонам, и ему является видение богини очага, которая говорит ему, что она преданная Шри Раманы. Она вспоминает, какой славой и привилегиями она пользовалась, когда Бог ежедневно оказывал ей честь, приходя к ней. Теперь, проливая слезы, она скорбит о том, что в одночасье лишилась милости Шри Раманы.

Чатни, самбар, соления и другие блюда стали невкусными. Пропал интерес к нарезке овощей и другим делам. Жизнь покинула ее, несмотря на то, что внешне она выглядит так же, как раньше. Она все еще надеется, что однажды сердце Шри Раманы смягчится и он вновь дарует ей свое благословенное присутствие.

Похоже, Шри Бхагавану необычайно понравилось стихотворение. Он не только прочитал его вслух и разъяснил его смысл, но еще и разыграл эту сцену в лицах для работников кухни. Однако оно никак не повлияло на его решение, как и стихотворение про пан.

Когда я поинтересовался, не лучше ли будет, если Шри Бхагаван откликнется на эти стихи на практике, чем хвалить их в теории, он засмеялся и сказал: «Всё идёт так, как должно идти, и тут уж ничего не поделать. И ваша, и моя работа окончены, в этом нет сомнений. Теперь мы можем наслаждаться покоем. Всё к лучшему. Этим людям не нужно все время опираться на меня. Одни должны научиться действовать самостоятельно. Так что не беспокойся об этом».

Когда я писал подобные стихи, Шри Бхагаван редко предлагал исправления. Однако когда я пытался переводить его учения или его собственные стихи на телугу, он тщательнейшим образом проверял каждое слово и часто предлагал изменения и улучшения, которые, разумеется, я всегда принимал и сразу же вносил в текст. Когда я принес ему на проверку свой перевод «Улладу Нарпаду», он прочитал ее очень внимательно и предложил несколько исправлений. Седьмая строфа звучала так:

Совершенство, являющееся причиной рождений и исчезновения мира и сознания, сияющее, не рождаясь и не исчезая, – и есть та Реальность.

Шри Бхагаван вычеркнул слово «та», сказав, что реальность невозможно никак охарактеризовать.

Мой перевод двадцатой строфы звучал так: «Если бы не было Бога, как могла бы существовать Самость»? Бхагаван изменил ее следующим образом: «Поскольку Самость – это не что иное, как Бог».

Строфу 32 я перевел так: «Когда человек думает „я есть То“, „я не есть это“, он тем самым демонстрирует полное отсутствие силы ума». Шри Бхагаван убрал слово «полное», сказав, что это избыточность при констатации факта.

В стихе 12, прочитав предложение «То, что свободно от знания и невежества, – истинное знание», Шри Бхагаван сказал, что Наяна (Шри Кавьякантха Ганапати Муни) вначале не согласился с этим утверждением. Затем Шри Бхагаван указал ему на «Упадеша-Сарам», стих 27: «То, что свободно от знания и невежества, – истинное знание. Существует ли еще что-то, что нужно было бы познать?»

Сам Наяна растолковал это в своем комментарии к этому труду, согласившись с этим утверждением. Показав это Наяне, Шри Бхагаван убедил его.

Рассказывая эту историю, Шри Бхагаван заметил: «Сила майи такова, что иногда она сбивает с толку даже самых образованных людей».

Когда я приехал в 1941 г. – в тот раз, когда обнаружил, что Шри Бхагаван больше не работает на кухне, – со мной приехали две мои дочери, девятилетняя Лалита и пятилетняя Индира. Лалита была давней любимицей Шри Бхагавана, а Индира оказалась в лучах его милости впервые. Как обычно, Шри Бхагаван попросил обеих девочек спеть и станцевать в холле. Индира сразу же послушалась, но Лалиту, которая уже подросла и начала превращаться в маленькую женщину, приходилось упрашивать.

Шри Бхагаван сказал: «Что такое, Лалита? Я никогда никого ни о чем не просил, но сейчас ты заставляешь меня добиваться твоей благосклонности. Посмотри на Индиру. Она хорошая девочка. Следуй ее примеру».

И обе девочки стали вместе петь и танцевать, а Шри Бхагаван сидел и смотрел на них, излучая милость и радость. Всё то недолгое время, пока мои дети были в ашраме, такие представления повторялись ежедневно.

Однажды Индира, листая только что отпечатанное новое издание «Упадеша-Сарам» на телугу, увидела первые слова, напечатанные жирным шрифтом. Это была первая из четырех строк стихотворения, написанного Шри Бхагаваном на санскрите. Она прочитала его: «Дехам-нахам-кохам-сохам». Всё это вместе означало: «Я не есть тело. Кто я? Я есть Он».

Шри Бхагаван услышал, как она читает, и воскликнул: «Очень хорошо! Пусть так и будет. Тебе не нужно читать остальные строки. То, что ты прочитала, – основа мудрости. Сделай это своей мантрой»[137].

Каждый раз, когда Индира попадалась на глаза Шри Бхагавану, он просил ее повторить мантру, и вскоре она знала ее наизусть.

Однажды вечером Лалита, рано поужинав, отправилась с женщинами в город. Индира, оставшись одна, обратилась ко мне и сказала, что голодна. Шри Бхагаван сразу же заметил это и сделал мне суровый выговор за то, что я забыл покормить ребенка.

Он сказал: «Какой толк от твоих медитаций, если ты плохо заботишься о ребенке?»

Как велика была его милость к детям! Когда две девочки пошли прощаться с Шри Бхагаваном, было утро, и Шри Бхагаван собирался идти на гору. Он погладил Индиру по голове и сказал, указывая на гору: «Ты иди к себе домой, а я пойду к себе».

Я привозил к Шри Бхагавану всех своих детей, и всем им он дарил свою необычайную милость. Я назвал дочь, которая родилась позже, Алагаммой в честь матери Шри Бхагавана. Шри Бхагавана это имя удивило и позабавило. Обращаясь к ней, он всегда называл ее Амма, что означает «мама». Приехав к Бхагавану в середине 1940-х гг., Алагамма задала ему по-детски наивный вопрос: зачем он носит палочку? Бхагаван шутя ответил, что это третья нога, которая вырастает у стариков. Затем, посреди всеобщего смеха, он спросил ее, зачем ей рога, имея в виду две косички, в которые были заплетены ее волосы. Потом он тихо добавил, что две косички нисколько не украшают детей. С тех пор Алагамме никогда не заплетали две косички.

В середине 1940-х гг. у самадхи матери [Раманы Махарши] была большая церемония. Собралась огромная толпа людей. Чтобы защитить Бхагавана от натиска толпы, вокруг места, где он сидел, поставили деревянное ограждение.

Усевшись, Шри Бхагаван прошептал из-за своего заграждения Алагамме, сидевшей на корточках рядом с ним: «Смотри, мама, они связали твоего сына и посадили в эту тюрьму!»

В тот раз, когда Шри Бхагаван дал Индире мантру, он спросил меня о здоровье моего зятя – он знал, что его здоровье беспокоит меня уже несколько месяцев. Я воспринял это как знак того, что я должен рассказать ему обо всех своих заботах и тревогах.

Шри Бхагаван посмотрел мне прямо в лицо, а потом с огромным состраданием и с нежностью в голосе сказал: «Почему ты не можешь быть как я? Ты же знаешь, как я жил, когда тольо пришел в Тируваннамалай. Было время, когда я ходил по всему городу и просил еды. Я тогда хранил молчание. Я проходил по улице, ненадолго останавливаясь перед домами. Я стоял и негромко хлопал в ладоши. Если никто не выходил, я шел дальше. Всю еду, которую мы добывали с моими товарищами, мы смешивали в одну массу и съедали каждый по порции. Мы ели раз в день. А теперь посмотри, как внешне всё изменилось, какие здания здесь построили. Вокруг меня вырос ашрам, но я остался таким же, как и был. Только солнце встает, а потом снова заходит. Для меня ничто больше не меняется. Так и ты – во всех превратностях судьбы, в счастье и в несчастье, будь как я, и каждый раз, когда тебя что-то гнетет или печалит, вспоминай обо мне».

Эти исполненные милости слова Шри Бхагавана с тех пор никогда не покидали меня. Они оберегают меня, как талисман, от всех жизненных невзгод.

Однажды утром Шри Бхагаван отметил, что ему понравился вкус канджи[138] (рисовой каши), которую преподнес ему преданный из Малабара. Шри Бхагаван добавил, что вкус канджи станет лучше, если есть ее с авьялом – блюдом из смеси овощей. Поскольку Шри Бхагаван сказал, что ему нравится это блюдо, я попросил сарвадхикари организовать приготовление канджи и авьяла прямо в ашраме, и он любезно согласился, пообещав организовать это в течение трех дней.

16 июня 1941 г. на кухне кипела работа. Свет горел с самого раннего утра. Для работниц кухни облегчили правила ашрама, чтобы они могли работать с трех часов утра вместе с мужчинами. Шри Бхагаван один раз переступил порог кухни, заглянул туда и дал указания. Что же там готовили? Канджи и авьял. Эта новость разлетелась, как лесной пожар. Когда все расселись в столовой для завтрака, столовая выглядела празднично. Всем преданным раздали особые чашки. Главными блюдами были канджи и авьял. Шри Бхагаван руководил раздачей, показывая нам, как правильно отхлебывать канджи с авьялом. Вопреки обыкновению, эти блюда раздавали снова и снова, в неограниченных количествах. Шри Бхагаван сказал, что, дабы воздать должное этим особым блюдам, мы должны какое-то время воздержаться от кофе. Сам Бхагаван даже не стал пить свой кашаям (лекарственный напиток), чтобы съесть побольше канджи. Очень немногие из нас не ударили лицом в грязь и воздержались от кофе, а остальным, разумеется, подали кофе.

Когда преданные выходили из столовой, Шри Бхагаван повернулся ко мне и сказал: «Кажется, это ты затеял сегодняшнюю стряпню – значит, ты должен съесть столько же, сколько я, чтобы всё было по справедливости».

Он попросил еще несколько чашек.

Я запротестовал, сказав, что мой желудок уже переполнен, но Шри Бхагаван успокоил меня: «Не бойся, тебе не станет плохо. Через полчаса всё переварится, и тебе захочется есть пуще прежнего».

Произнеся эти ободряющие слова, Шри Бхагаван выпил еще две чашки, и когда я следовал его примеру, смотрел на меня своими сияющими глазами. Когда я закончил, Шри Бхагаван улыбнулся одобрительно и сказал: «Вот и хорошо!»

Он буквально сиял, излучая милость. Это было поистине зрелище богов!

Я должен сказать, что Шри Бхагаван питал отвращение к стимулирующим напиткам, таким как кофе и чай, и всегда предпочитал воду. Во время общих трапез ему подавали кофе, чтобы другие люди, в отличие от него, любившие кофе, могли под этим предлогом потакать своей привычке. Шри Бхагавана устроил бы один стакан воды. Я должен также отметить, что, когда Шри Бхагаван был в столовой, он пил воду только после еды. Он пил воду и в другое время, например, когда возвращался с горы и хотел пить, но в столовой он не прикасался к воде, пока не заканчивал есть.

В защиту этой привычки Шри Бхагаван иногда цитировал шлоку, в которой превозносятся достоинства воды:

При нарушениях пищеварения вода действует как лекарство. Когда нарушений нет, вода служит тонизирующим средством. Вода в конце трапезы служит нектаром. Однако в начале трапезы вода действует как яд.

Похоже, Шри Бхагаван разделял эти убеждения, поскольку позже перевел эту шлоку на телугу.

В другой раз Шри Бхагаван вспоминал шлоку, в которой превозносятся достоинства пахты:

Пахта, смешанная с кардамоном, имбирем, лимонным соком, с добавлением соли – изысканное лакомство даже для Индры [верховного бога].

Сам Шри Бхагаван любил жидкую пахту, приготовленную вышеописанным способом, и всегда сопротивлялся всем попыткам работников кухни добавлять в нее меньше воды. Однажды я присоединился к движению поваров против разбавления пахты, заметив Шри Бхагавану за обедом, что он получает недостаточно питательную пищу из-за того, что его пахта слишком сильно разбавлена водой. Он сразу же ответил со смехом: «А, ты хочешь, чтобы я ел створоженное молоко! Тогда мне не нужен будет письменный стол!»

Увидев мое недоумение, он пояснил: «Мой желудок уже достаточно тяжел. Если я буду следовать твоим рекомендациям, мой живот вырастет до размеров письменного стола».

Шри Бхагаван также перевел шлоку о пахте на телугу.

Всем нам понравился завтрак с канджи, но радостнее всего было видеть, с каким удовольствием Шри Бхагаван поглощал эту пищу в больших количествах. Когда Шри Бхагаван в то утро вернулся с горы, я написал и показал ему два стиха на телугу под названием «Амритапанам» («Нектарный напиток»):

Похоже, Шри Бхагавану понравились эти стихи. Он читал их вслух и с явным удовольствием объяснял, о чем они. Он рассказал историю о том, как Шри Кришна в Хастинапуре (Дели) предпочел гостить в скромном жилище Видуры и отказался от королевского ужина, который устраивал Дурьодхана. Войдя в дом Видуры, Кришна попросил канджи. Шри Кришна так любил канджи, что, когда его наливали ему в ладони, он выставлял еще две руки, чтобы ни капли не пролилось мимо. Шри Бхагаван также сообщил нам, что в штате Керала канджи пьют все – и принц, и крестьянин, и богач, и бедняк. Богатые добавляют в него особые ингредиенты, но сама основа одна и та же.

В день моего отъезда случилось нечто невероятное. Была суббота. В понедельник мне нужно было быть в колледже, поэтому я хотел уехать в полдень. Собрав вещи, я пошел к Шри Бхагавану, простерся перед ним и попросил разрешения уехать. Во все предыдущие разы Шри Бхагаван либо говорил: «Хорошо, езжай», либо молча кивал головой. На этот раз Шри Бхагаван сказал: «Занятия в колледже начинаются в понедельник. Зачем тебе уезжать сейчас?»

Ни секунды не раздумывая, я ответил: «Я не поеду сейчас. Я остаюсь», и отменил все свои планы насчет отъезда.

Всю первую половину дня он был особенно добр ко мне и обучал меня алфавиту языка малаялам, что стоило ему большого труда. В тот вечер, перед тем как подниматься на гору, я снова спросил, могу ли я уехать вечерним поездом. Он спросил, прямой ли это поезд.

«Нет, – ответил я, – он идет до Катпади».

«В таком случае, – сказал Шри Бхагаван, – зачем тебе ночевать на вокзале в Катпади? Почему не здесь?»

И я снова отложил свой отъезд. Поезд, отправляющийся рано утром, был последней возможностью попасть в колледж вовремя. Около пяти утра я пришел к Шри Бхагавану на даршан. Увидев меня, он сразу же спросил, позавтракал ли я. Я ответил, что позавтракал.

«Ты готов к отъезду?»

«Да», – ответил я и совершил простирание.

Когда я поднялся и взглянул на него, я увидел, что выражение его лица полностью изменилось. Его глаза были широко открыты, взгляд неподвижен – он словно смотрел сквозь меня в бесконечность. Я никогда раньше не видел, чтобы Шри Бхагаван так смотрел. Я чувствовал себя Арджуной на вишварупа-сандаршане[139]. Я был лицом к лицу с истинным божественным величием. Я стоял, зачарованный. Прошло пять минут… десять… Возчик торопил меня.

Я пробормотал: «Прощайте», – но не получил ответа; пристальный взгляд его сияющих глаз оставался таким же неподвижным. Переполненный благоговением и страхом, я вышел из холла… Все говорили, что Шри Бхагаван сделал со мной то, чего никогда ни с кем не делал, и что это предвещает судьбоносную перемену. Через три месяца я понял, что это значит.

У моей жены внезапно начались родовые осложнения, и 23 декабря ее положили в больницу. Ночью она родила мертвого ребенка. В тот же день я отправил телеграмму в ашрам, сообщив о ее состоянии и умоляя Шри Бхагавана о милости, но, к моему удивлению, не получил никакого ответа до 27 декабря. В тот вечер мне сообщили, что ее болезнь перешла в опасную форму. Когда я выходил из дома, чтобы бежать в больницу, мне вручили письмо из ашрама, датированное 26 декабря:

Сегодня получили вашу карточку и показали Шри Бхагавану. Телеграмма была получена 23 числа, ее также показали Шри Бхагавану. В телеграмме была указана неправильная фамилия – Субраманья, и мы не смогли ответить.

Еще до того, как я добрался до больницы, всё было кончено. Когда я пришел, ее тело все еще было теплым, и я не мог поверить, что она умерла, пока врач по моей просьбе не осмотрел ее еще раз и не констатировал смерть. До этого момента я был встревожен, но в ту секунду я почувствовал себя так, словно с моего сознания упала огромная тяжесть. Я погрузился в состояние неземного покоя, я стал совершенно другим человеком… В этот момент око моего сознания открылось навстречу божественному присутствию Шри Бхагавана, и я задрожал от его взгляда, даровавшего мне милость и сладостную безмятежность.

С той минуты я полностью осознавал поддержку Шри Бхагавана. Я могу без тени лукавства сказать, что из всех людей, собравшихся вокруг нее и убитых горем, я был единственным, кто сохранял спокойствие. Я взял на себя все хлопоты. Я изо всех сил старался утешить других. Я действовал, как совершенный механизм. Мое собственное поведение в этот тяжелый момент было для меня величайшим чудом, дарованным мне милостью Шри Бхагавана.

Я сообщил Шри Бхагавану о произошедщем. В тот момент, когда он читал мое письмо, в холле находился один мой коллега. Шри Бхагаван смотрел на письмо тем же долгим, немигающим взглядом, которым смотрел на меня перед моим отъездом.

Я получил много соболезнующих писем, но расскажу только об одном, очень интересном письме, полученном в день кремации. Моя студентка сообщила в своем письме, что она слышала, будто Шри Бхагаван гостит у меня, и спрашивала, можно ли ей прийти и получить его даршан. Это наивное письмо послужило лишним подтверждением того, в чем я и так был убежден, – что Шри Бхагаван был в моем доме в эти дни. Я еще больше уверился в этом после яркого видения во сне, в котором Шри Бхагаван шел по месту погребения, давая подробнейшие инструкции о проведении церемонии.

Конечно же, все знали, что Шри Бхагаван никогда не покидал Тируваннамалай; тем больше я удивился предположению о том, что Шри Бхагаван находится у меня дома. Девятилетняя племянница Сури Нагаммы однажды уговорила меня спросить Шри Бхагавана от ее имени, почему он никогда не выезжает из Тируваннамалая, чтобы навестить своих преданных в разных частях Индии.

Шри Бхагаван ответил, адресуя свой ответ девочке: «Ты хотела увидеть меня и приехала сюда, и поскольку я всегда здесь, ты смогла меня увидеть. Если бы я где-то путешествовал, ты не нашла бы меня здесь. Сюда приезжает много людей. Если бы меня здесь не было, они были бы разочарованы и им бы пришлось уехать ни с чем. И даже если бы я уехал отсюда, откуда ты знаешь, что я когда-нибудь приехал бы к тебе, ведь в Тируваннамалае и в других городах по дороге так много людей, которые хотели бы пригласить меня в гости. Если бы я согласился поехать в гости к тебе, мне пришлось бы согласиться приехать и к ним тоже, и я, возможно, никогда не доехал бы до тебя. И кроме того, все эти люди, которых ты здесь видела, поехали бы вместе со мной. Даже здесь я не могу никуда пойти один, за мной всегда ходит целая толпа».

И он добавил шутливым тоном: «Меня держат в заключении. Здесь моя тюрьма».

В последующие месяцы я очень остро переживал смерть своей жены. Рана в моем сердце не затянулась до того момента, как я вернулся в Раманашрам в июне 1942 г. Придя туда, я вошел в холл и сел в углу. Шри Бхагаван, казалось, не видел меня. Я заметил, что он необычайно молчалив. Он сидел с полузакрытыми глазами, словно в трансе. Вскоре после обеда помощник позвал меня, сказав, что Шри Бхагаван хочет меня видеть. Разумеется, я знал, что Шри Бхагаван в это время будет отдыхать в одиночестве. Когда я оказался в его присутствии, войдя к нему с низко опущенной головой, послышался пронзительный вопль – откуда, я так и не понял. В ту же секунду мое тело отказало мне, и я потерял сознание. Когда я пришел в себя, Шри Бхагаван подозвал меня к себе и усадил у своих ног. Он произнес всего лишь несколько слов, но при этом смотрел на меня своим умиротворяющим взглядом, излучающим милость, и этот взгляд полностью излечил мою душевную рану. Смысл его слов был таким:

«Ты должен избавиться от мысли, что она ушла. Она никуда не ушла. Она пребывает в Самости как Самость. Как она может не существовать? Если бы не было Бога, разве мы могли бы существовать? Точно так же, если бы ее не было – разве существовали бы семья и дети?»