Воспоминания о Рамане Махарши. Встречи, приводящие к трансформации Годман Дэвид

Натеша Айер

Натеша Айер, которого упомянул Аннамалай Свами, впервые встретился с Бхагаваном, совершив паломничество к Аруначале из Чидамбарама в 1922 г. В начале 1930-х гг. он переехал в Тируваннамалай и стал работать поваром в местом чолтри. Позже он работал в храме Аруначалешвары. Все это время он каждый день приходил в Раманашрам, чтобы получить даршан Бхагавана и петь Веды вместе с другими.

Натеша Айер не оставил письменных свидетельств о жизни с Бхагаваном, но мне удалось собрать информацию о тех годах, что он провел в Раманашраме, у преданных, которые хорошо его знали.

Свами Раманананда: Я впервые узнал о Натеше Айере в 1959 г., вскоре после того, как первый раз приехал в ашрам. Меня поразил этот тихий, скромный человек, казавшийся абсолютно самодостаточным. Я видел, как он служит на кухне и в столовой – всегда с улыбкой, – но он очень мало разговаривал с другими преданными и, казалось, не интересовался делами ашрама. Служение другим преданным в столовой составляло весь его мир.

Если преданные должны были прийти поздно после долгого путешествия, или если они возвращались в ашрам после ночной прадакшины, Натеша Айер обычно встречал их с горячей едой. Казалось, ему было ничуть не лень готовить пищу в три часа утра для вновь прибывших – наоборот, он был счастлив служить другим преданным и заботиться о том, чтобы им было хорошо.

Натеша Айер никогда не прикасался к деньгам. Подобно знаменитому святому Рамакришне, он ощущал жжение, когда деньги касались его кожи, поэтому он избегал всяческих контактов с ними. Когда я познакомился с ним, у него была болезнь, из-за которой у него сильно тряслись руки. Разносить в столовой воду и масло ги было для него нелегкой задачей – руки у него страшно тряслись, но он выполнял свою работу очень внимательно, никогда ничего не путал и не проливал ни капли.

В 1960-х гг. я познакомился с ним ближе и узнал историю его жизни. Он приехал из Чидамбарама, где у него была семья. Почувствовав желание отречься от мира, или по крайней мере от семейной жизни, он оставил жену и дочь, приехал в Тируваннамалай и стал работать в храме Аруначалешвары. В этот период он нашел Бхагавана и вскоре начал приходить к нему каждый день. Когда Чиннасвами узнал, что он умеет готовить еду для большого количества людей, он предложил ему жить в ашраме и работать на кухне. Натеша Айер, который к тому времени уже был очарован Бхагаваном, сразу же согласился.

Натеша Айер переехал в Раманашрам в конце 1930-х гг. Примерно в то же время он собрал все свои деньги, выбросил их в водоем возле храма и никогда больше не прикасался к ним.

Рассказ продолжает Шри В. Ганешан, внучатый племянник Бхагавана.

Когда я был школьником и жил в Тируваннамалае, Натеша Айер работал в храме Аруначалешвары. Иногда по дороге в школу я проходил через храм. Моя семья тогда жила в городе.

Раз в месяц, в день, когда Натеша Айер получал жалованье, он останавливал меня и клал мне в руку монетку со словами: «Ты из семьи моего Гуру, возьми это». Лишь позже у него началась «аллергия» на деньги.

Его зарплата в то время составляла всего две рупии в месяц, но даже при этом у него оставались деньги для меня и моих братьев: он хотел хоть чем-то делиться с членами семьи Бхагавана.

Даже в то время у него страшно тряслись руки. Когда я спросил его, почему они трясутся, он сказал, что это последствия тяжелой работы.

«Моя основная работа в храме, – сказал он, – заключалась в том, чтобы делать сандаловую пасту. Мне приходилось каждый день по несколько часов размалывать сандаловое дерево. Это очень плохо сказалось на руках, поэтому они так сильно трясутся».

Несмотря на то что он работал на кухне храма, он непосредственно не участвовал в приготовлении пищи. Он был лишь париджаракой – помощником по кухне. Когда он переехал в Раманашрам и стал работать на кухне, там у него были такие же обязанности. Он не готовил сам, лишь помогал работавшим там женщинам.

В юности он учился в одном классе с Чандрашехарендрой Сарасвати, Шанкарачарьей из Канчипурама и Омандуром Рамасвами Реддьяром, который впоследствии стал Главным министром округа Мадрас. Его пригласили в матх Канчипурама как санньясина, но когда пришло приглашение, он уже был очарован Бхагаваном, и потому отказался.

Каждый раз, когда в ашраме его кто-то звал, он неизменно отвечал громким «Ом», за которым следовало скромное: «Я здесь, иду!»

Все любили Натешу Айера, потому что он никогда не разделял людей по национальностям или кастам. Он всегда выполнял просьбы гостей и всегда был рад помочь каждому человеку в любое время дня и ночи. Удивительно было видеть этого внешне хрупкого человека, хлопочущего посреди ночи, чтобы радостно услужить любому пришедшему на кухню.

В свои первые годы в ашраме он проводил ежедневную панчаятана-пуджу – ритуал почитания пяти божеств. У него были свои собственные статуи, которые он хранил в плетеной корзине. Этот ритуал был его главной духовной практикой в течение многих лет. Администрация ашрама не поощряла личные пуджи такого рода, считая, что все ритуалы почитания должны проводиться в Храме Матери. Однако Натеша Айер рассказал Бхагавану об этой своей многолетней практике, и Бхагаван разрешил ему продолжать проводить ее на территории ашрама. Натеша Айер совершал эту пуджу на участке рядом с коровником.

Каждое утро, примерно в девять часов, Бхагаван заходил в коровник. Натеша Айер совершал свою пуджу немного раньше, чтобы Бхагаван мог видеть мурти после того, как пуджа была закончена. Каждое утро в течение двух с лишним лет Натеша Айер приглашал Бхагавана посмотреть на его мурти, и каждый день в течение всего этого времени Бхагаван внимательно осматривал каждое, а потом кивал головой в знак одобрения.

И все же однажды, когда Натеша Айер по своему обыкновению пригласил Бхагавана взглянуть на богов, Бхагаван поднял глаза к небу и спросил: «Ты все еще занимаешься этим?»

Когда Бхагаван произнес эти слова, Натеша Айер почувствовал, как по его телу пробежала сильная дрожь. Осознав, что Бхагаван предлагает ему оставить эту практику, он взял свою плетеную корзину со статуэтками и с благоговением выбросил ее в Пали Тиртхам – большой пруд за Храмом Матери. Он сказал мне, что не чувствовал ни сожалений, ни раскаяния, глядя, как корзина постепенно уходит под воду. Он полностью отдал себя Бхагавану и действительно почувствовал ликование от того, что получил от него духовное наставление.

Натеша Айер к тому моменту уже получил упадешу от Бхагавана. Придя к Бхагавану в середине 1930-х гг., он попросил его что-нибудь сказать ему. Когда Бхагаван спросил, что он хотел бы узнать, Натеша Айер ответил, что ничего не знает и хочет услышать что-нибудь от Бхагавана.

Бхагаван сказал ему: «Ты знаешь, что ничего не знаешь. Найди это знание. Это и есть освобождение».

Этот разговор зафиксирован в «Беседах с Шри Раманой Махарши», беседа 12, но имя Натеши Айера там не упоминается.

Свами Раманананда: Когда Натеша Айер только начал работать в ашраме, на кухне готовили в основном вдовы брахманов. Он оказался под руководством очень властных женщин, заставлявших его тяжело работать.

Однажды он сказал мне со смехом: «Я сбежал от одной властной женщины и оказался в распоряжении пяти таких же!»

В то время он давал выход своему чувству бессилия, выплескивая негативные эмоции в одиночку. Он рассказал мне, что выходил за ворота ашрама, катался по песку и кричал, но это было очень детское выражение гнева. Эти вспышки приходили и через несколько минут прекращались, не оставляя в его душе ни следа.

Однажды Бхагаван, сидевший в тот момент в холле, услышал, как Натеша Айер катается по песку и воет.

«Что случилось? – спросил он. – Откуда этот шум?»

Кто-то сказал ему: «Это просто Натеша Айер снова выплескивает свой гнев».

Бхагаван засмеялся и сказал: «А, как обычно!», – и замолчал.

В. Ганешан: В свои первые несколько лет в ашраме Натеша Айер часто испытывал проблемы с чувством гнева. Другие люди на кухне регулярно провоцировали его на раздражение. Однажды я спросил его, как он справляется с этим.

«Я знал, что сердиться – нехорошо, как бы меня ни провоцировали, но все равно страдал от этих вспышек ярости. Я не контролировал их. Однажды, когда меня опять охватил гнев, я подошел к Бхагавану и рассказал ему о своей проблеме. Я почему-то спросил его, можно ли мне отправиться на круговой обход горы, хотя минуту назад даже не собирался спрашивать об этом. Бхагаван одарил меня широкой улыбкой и кивнул головой в знак одобрения. С этого самого момента каждый раз, когда я испытывал гнев, я отправлялся обходить гору. Прежде чем уйти, я простирался перед Бхагаваном. Когда я уходил, он иногда говорил людям, присутствовавшим в холле, что я совершаю круговой обход горы, чтобы дать выход приступу злости. Услышав его слова, я почувствовал, что он дарует мне свою милость и помогает справиться с этой проблемой».

Свами Раманананда: В какой-то момент Натеша Айер устал от такого обращения. Женщины-поварихи эксплуатировали его нещадно, давая непосильную работу, более того ему приходилось мириться с их грубыми насмешками, так как они знали, что он ни за что не постоит за себя. Он решил покинуть ашрам, никому ничего не сказав, и вернуться в Чидамбарам.

Поскольку он никогда не прикасался к деньгам, то вынужден был идти пешком почти сто шестьдесят километров. Рано утром еще до рассвета он простерся перед Бхагаваном, вышел из ашрама и начал свой путь домой. Он шел довольно быстро: к вечеру уже был в Виллупураме – городе, расположенном примерно в шестидесяти пяти километрах от Тируваннамалая. Он искупался в озере по дороге, намереваясь выспаться в уютной ямке, которую обнаружил в корнях тамариндового дерева. Прежде чем расположиться на ночь, он намазал лоб пеплом вибхути, закрыл глаза и мысленно помолился Бхагавану.

Открыв глаза, он увидел, что перед ним стоит Бхагаван.

«Как вы здесь оказались?!» – в изумлении воскликнул Натеша Айер.

Бхагаван улыбнулся и сказал: «Насколько далеко ты ушел от меня?»

По словам Натеши Айера, он буквально растворился в слезах, не в состоянии ответить Бхагавану. Затем видение Бхагавана зашагало прочь от него по направлению к Тируваннамалаю. Натеша Айер, хоть и был измучен долгой дорогой, без промедления последовал за ним и шел до самого Тируваннамалая. Фигура Бхагавана в конце концов растворилась в темноте, но Натеша Айер чувствовал, что Бхагаван все время идет впереди и ведет его домой. Наутро он вернулся в ашрам.

Когда он вошел в холл и простерся перед Бхагаваном, Бхагаван улыбнулся ему точно так же, как улыбнулся в Виллупураме, и задал тот же самый вопрос: «Насколько далеко ты ушел от меня?»

Натеша Айер снова разрыдался. Он вернулся в столовую, ничего не ответив Бхагавану, и снова приступил к своей работе. С того самого дня он проглотил свою гордость и смирился с условиями работы, научившись отдавать свои печали Бхагавану.

После этого случая у Натеши Айера начался процесс отдачи себя Бхагавану, кульминацией которого стало понимание и прямое переживание, что Бхагаван – не тело, очевидное для всех в ашраме. Он однажды рассказал мне об этом.

«Бхагаван не был чем-то таким, что можно вообразить умом. Мы должны признать свое невежество и свою неспособность сказать о нем хотя бы слово правды. Когда мы признаем, что Бхагаван непостижим, когда откажемся от своего желания понять и объяснить его, мы погрузимся в глубокое безмолвие, которое является переживанием реального Бхагавана внутри нас.

Это и произошло со мной. Я не могу рассказать вам ничего о Бхагаване, потому что реального Бхагавана невозможно объяснить словами. Это сладкий вкус, который вы можете познать, лишь попробовав его».

Натеша Айер редко имел возможность говорить с Бхагаваном, так как в присутствии Бхагавана его ум обычно проваливался в безмолвие, в котором невозможно было разговаривать.

Когда я спросил его, о чем он беседовал с Бхагаваном, он улыбнулся и ответил: «Бхагаван для меня был кем-то наподобие Дакшинамурти. Внутреннее ощущение его присутствия погружало меня в такую тишину, что у меня редко возникало желание открывать рот в его присутствии. Чаще всего ни мысль, ни желание получить ответ не могли победить эту силу безмолвия».

Однако иногда он пересказывал ответы, которые Бхагаван давал при нем другим преданным. Поскольку женщины в кухне часто разговаривали с Бхагаваном, у Натеши Айера была хорошая возможность слышать, что он отвечал им.

Когда одна из женщин пожаловалась на тяжелую работу, которую она вынуждена была выполнять, Бхагаван сказал: «Не придавай никакого значения тому, что делает тело. Старайся выйти за его пределы и быть его свидетелем. Ты думаешь, что страдаешь, но на самом деле вся эта работа по кухне – благословение для тебя, ведь ты кормишь стольких преданных! Ты можешь передавать это благословение людям, принимающим здесь пищу, если будешь правильно относиться к работе. Если ты выполняешь свою работу с умом, обращенным вовнутрь, качество пищи, которую ты готовишь, неуловимо изменится. Преданные, которые едят пищу, приготовленную с обращенным вовнутрь умом, заметят, что их собственный ум тоже обратился вовнутрь».

Каждый раз приходя в ашрам, я намеренно искал Натешу Айера и общался с ним. Неоднократно, когда я приезжал в ашрам, он спрашивал меня: «Я рассказывал тебе о том случае, когда я смотрел, как оперировали Бхагавана?» Это была его любимая история. Он никогда не уставал рассказывать ее и при этом никогда не извинялся за то, что повторяет ее столько раз. Я слышал ее, наверное, не меньше сотни раз.

«Я был помощником Бхагавана, – рассказывал он, – когда ему вырезали раковую опухоль. В те несколько часов я со всей ясностью осознал, что Бхагаван имел в виду, когда говорил: «Я не есть тело». Его поведение на протяжении всей операции явно демонстрировало, что тело было для него чем-то вроде одежды.

Ему рассекли плоть, текла кровь, и я видел радиоактивные иглы, которые втыкали ему в руку вокруг опухоли. Бхагаван был в полном сознании, но оставался совершенно безразличным к процедурам, проделываемым над его рукой. Позже мне сказали, что мы были с ним в этой комнате два с половиной или три часа, но когда я был с ним, я совершенно не осознавал течение времени. Все мы были поглощены мощью безмолвия Бхагавана. Оно заворожило даже врачей. Когда операция была закончена, врачи в едином порыве простерлись перед Бхагаваном.

Один из них сказал: «Я прооперировал много людей, но никогда не испытывал ничего подобного. В этой комнате такой покой, которого я никогда и нигде больше не ощущал. Я не могу описать происходившего – могу лишь сказать, что это не похоже ни на что, что я испытывал раньше».

Думаю, этот врач говорил за всех нас. Бхагаван, оставаясь спокойным и бесстрастным и пребывая в своем естественном состоянии безмолвия, даровал всем нам чудесное благословение, пока его плоть резали хирурги. Это было невероятное проявление Силы и Милости, заставившее меня плакать.

После такой операции можно было бы ожидать, что Бхагаван будет молча отдыхать, однако он проявлял полное безразличие к своему телу и к предписаниям врачей. Отменив решения врачей и руководства ашрама, он объявил, что хочет дать даршан всем преданным, которые ждали снаружи и беспокоились за него. Когда люди вереницей проходили мимо него, Бхагаван спрашивал об их здоровье и благополучии, но отказывался говорить о своем собственном физическом состоянии. Если люди спрашивали его об операции и состоянии его здоровья, он улыбался, но ничего не отвечал».

В. Ганешан: Спустя несколько лет после смерти Бхагавана я пришел в ашрам. После долгого пути, подойдя к воротам ашрама, я неожиданно увидел Натешу Айера, сидящего снаружи на ступенях храма Дакшинамурти. Зная, что в это время суток он должен работать на кухне, я сразу же спросил, что он здесь делает.

Он ответил: «Я сижу здесь уже несколько дней, потому что администрация ашрама попросила меня уйти. Мне больше некуда идти. Это ашрам моего Садгуру. Куда я пойду? Я решил сидеть здесь, потому что это самое близкое место к ашраму».

Он рассказал мне это без малейшего негодования или обиды. Мне показалось, что он будет вполне доволен провести остаток своей жизни, сидя у ворот ашрама. Однако я, в отличие от него, вовсе не чувствовал умиротворения. Возмущенный тем, что с ним так обращаются, я пошел прямиком к своему отцу – управляющему ашрама – и вступил с ним в прямую конфронтацию, заявив, что такого хорошего преданного нельзя выгонять на улицу после стольких лет служения. Мой отец отказался отступить от своего решения и принять его обратно.

Меня очень взволновал этот случай, и я пошел к Муруганару, в то время жившему в маленьком домике за пределами ашрама. Со слезами на глазах я рассказал ему, что произошло, и добавил, что меня страшно возмущает и огорчает изгнание Натеши Айера. Муруганар озорно улыбнулся и спросил: «Почему ты рассказываешь мне об этой проблеме?»

«Потому что ты самый старший из преданных. Я обратился к тебе, потому что это совершенно несправедливо».

«Ты мог пойти прямо к Бхагавану и рассказать ему об этой проблеме, – сказал он. – Почему ты пришел ко мне? Тебе казалось, что ты должен непременно рассказать свою историю живому человеку? Разве Бхагаван не жив и сейчас, неужели он не выслушает тебя, если ты подойдешь к его самадхи и облегчишь перед ним свою душу? Иди к его самадхи и расскажи ему об этом. Кричи об этом так же громко, как ты кричал здесь. Он не только выслушает тебя, но и примет меры. Верь в Бхагавана».

Его ответ поразил меня. В глубине сердца я знал, что это самое лучшее, что можно сделать. Я подошел к его гробнице и закричал изо всех сил: «Бхагаван! С Натешей Айером поступили несправедливо! Мое сердце болит за него! Прошу вас, позвольте ему вернуться в ашрам и снова работать здесь!»

К счастью, во время моего странного выступления никого рядом не было. Я заплакал перед Бхагаваном, простерся перед ним, а потом ушел на прадакшину в полной уверенности, что Бхагаван решит эту проблему.

На следующее утро, я увидел Натешу Айера в ашраме. Он работал на кухне, как и раньше. Я был удивлен – хотя, в общем-то, мог бы и не удивляться…

На мои расспросы он ответил: «Вчера поздно вечером управляющий шел домой, остановился перед храмом Дакшинамурти и попросил меня вернуться в ашрам и приступить к своей работе».

Я был счастлив, что Бхагаван услышал мою мольбу и решил проблему так быстро.

Самому Натеше Айеру даже не пришло в голову обратиться к Бхагавану, чтобы ему позволили вернуться в ашрам. Когда я разговаривал с ним за пределами ашрама, он принял свое изгнание смиренно и безмятежно. Однако он иногда обращался к Бхагавану и просил его вмешаться, когда видел, что у других преданных возникли проблемы. Он искренне заботился о духовном благополучии всех преданных, которых судьба свела с Бхагаваном.

Когда ему казалось, что кто-нибудь из них свернул с верной тропы (он судил об этом либо по их поступкам, либо по тому, что они больше не приходят в ашрам), он говорил: «Ах, бедняга! Он сам не знает, как неправильно поступает! Но нам не следует беспокоиться. Бхагаван заботится о нем. Когда придет нужный момент, он спасет его и направит на верный путь».

После этих слов он шел к гробнице Бхагавана, простирался и рассказывал ему о заблудшем преданном, прося Бхагавана позаботиться о нем.

Когда Натеша Айер стал слишком старым, чтобы работать на кухне, ему поручили менее тяжелую работу: смотреть за старым холлом, в котором Бхагаван жил и учил людей более двадцати лет. Он спал в углу столовой, где стояла маленькая картонная коробка со всем его имуществом: запасное дхоти, кусок ткани, который он накидывал на плечи, и две книги – «Собрание произведений» Бхагавана и «Перияпуранам».

Свами Раманананда: То, что пережил Натеша Айер, глядя, как Бхагавану делают операцию, окончательно убедило его в том, что Бхагаван не является телом. Много лет спустя, где-то в 1970-х гг., с Натешей Айером случилось нечто такое, что заставило его пережить на своем непосредственном опыте, что он сам не является телом. Я отвозил его на лечение в больницу, находящуюся в Веллоре. Пока мы ехали, в какой-то момент он отключился от внешнего мира, впав в состояние, в котором не мог общаться ни с кем из нас. У него закатились глаза, он не мог отвечать на наши тревожные расспросы. Все, кто ехал в машине, испугались, что он умирает или уже умер.

Через несколько минут он открыл глаза и, казалось, вернулся в свое обычное состояние. Не зная, что с ним было, я спросил чего он хочет – вернуться в Раманашрам или ехать дальше в больницу.

Он ответил: «Не имеет никакого значения, продолжим ли мы ехать в машине в Веллор или вернемся в Тируваннамалай – я останусь там, где я есть. Только что я получил глубокое переживание бытия. Теперь я точно знаю, что я не есть тело. Все, что происходит с этим телом, больше не важно для меня».

Мы отвезли его в больницу. Все время, пока он оставался там, он говорил об учении Бхагавана, цитируя его стихи и беседы, в которых Бхагаван подчеркивал, что «он не есть тело». Поскольку его здоровье было не очень хорошим, через некоторое время я предложил ему успокоиться и отдохнуть.

Он улыбнулся и сказал: «Мой покой – в Бхагаване. Вы не понимаете меня. Я вечно в покое, пребывая в Бхагаване. Где еще я могу обрести покой?»

Через несколько дней Натеша Айер сам отказался лежать в больнице и вернулся в Раманашрам. В то время я не знал, что жить ему осталось недолго. Однако он сам это знал.

В последний раз, когда я видел его, он заметил: «В четверг в шесть часов вечера я буду петь „Веда-параяну“ с учениками».

Это удивило меня, поскольку я никогда не видел, чтобы он пел Веды, хоть я и знал, что он регулярно пел их в присутствии Бхагавана в 1930-х гг. В четверг в шесть часов вечера он умер. Сказав, что собирается петь «Веда-параяну» с учениками, он имел в виду, что он соединится с Бхагаваном, потому что мальчики из патасалы во время пения сидят рядом с лингамом на самадхи Бхагавана.

Вот еще один рассказ о том, как умирал Натеша Айер, написанный Бхупати Нараяной Раджу. Первоначально он появился в сентябре 1983 г. в номере журнала «Аруначала-Рамана» и был перепечатан в книге «Жизнь с Раманой Махарши».

Шри Натеша начал работать на кухне, и она стала его миром. Он не знал хитростей и премудростей этого мира и потому стал объектом шуток и насмешек среди жителей ашрама. Они дразнили его, но он никогда не обращал на них внимания.

В любую свободную минуту он медитировал, распевая «Раманеша, Раманеша (Господь Рамана)».

Шри Натеша Айер никогда не прикасался к деньгам. Преданные, посещавшие ашрам, обычно давали деньги тем, кто служил Бхагавану, но он никогда не принимал никаких денежных подношений. Если кто-нибудь пытался дать ему денег, он приходил в волнение и отталкивал деньги палкой или бумажкой. Оказавшиеся рядом начинали бороться между собой за эти деньги. Дети в ашраме забавлялись, стараясь налепить деньги на его тело, но он убегал от них. Они гнались за ним и заставляли бегать вокруг ашрама.

Натеша Айер заранее знал, что скоро умрет.

«Раджу, – сказал он мне в веселом настроении, – Бхагаван зовет меня. Я уйду через десять дней».

На следующий день, увидев меня, он снова заговорил на ту же тему – весело, но немного по-другому: «Бхагаван зовет меня, я уйду через девять дней».

Люди смеялись над ним: «Неужели Бхагаван зовет этого дурачка? У него хорошее здоровье. Наверное, у него психическое расстройство».

Через три дня Натеша Айер потерял аппетит. Врачи обследовали его и заключили, что он ничем не болен. В то время он спал в углу столовой. Преданные силой заставили его выпить апельсиновый сок.

При нашей следующей встрече он все еще был в прекрасном настроении: «Раджу! Осталось всего пять дней! Я уйду через пять дней!»

Он показал на свою грудь, положил на нее руку и провозгласил: «Бхагаван зовет меня».

Его физическое состояние ухудшалось, но он все еще был полон энергии.

Некоторые говорили: «Он совсем сошел с ума», но все это удивляло меня. Я знал, что происходит что-то странное.

Натеша Айер очень ослабел и не мог принимать даже жидкую пищу. Боясь, что он скоро умрет, его перевели в дальний угол ашрама. Спустя несколько дней я пришел к нему туда, принеся с собой гроздь винограда в качестве подношения. Увидев, что я иду к нему, он открыл глаза, показал мне два пальца и сказал: «Еще два дня! Я уйду через два дня!»

Его глаза горели, как огонь – так, словно он уже не принадлежал к этому миру.

Он выглядел радостным, будто действительно собирался возвращаться домой.

Кто-то из присутствующих сказал: «Не надо бояться. Ты проживешь еще много, много дней».

«Бояться? У меня нет страха. Просто Бхагаван зовет меня», – ответил Натеша Айер.

На следующий день его перевели в больницу ашрама. Я навестил его там.

«Раджу! Еще один день! Я соединюсь с Шри Рамана Параматманом (Шри Раманой, Самостью)».

На десятый день Натеша Айер потерял сознание, но потом его лицо внезапно прояснилось и засияло. Он произнес одухотворенным голосом: «Бхагаван уже здесь? Я иду!» Это были последние слова, слетевшие с его уст.

Через несколько минут он умер.

Оставшиеся четыре истории представляют собой рассказы от первого лица. Это истории преданных, трудившихся на кухне с утра до вечера в течение многих лет.

Сампурнамма

Бхагаван родился в деревне, недалеко от нашей, и поэтому у нас все знали его чуть ли не с рождения. Когда он стал великим святым и у него появился ашрам в Тируваннамалае, мои родственники-преданные часто туда ходили. Но я долгое время занималась лишь хозяйством и не ощущала желания ехать с ними в Тируваннамалай.

Когда умер мой муж, я впала в глубокое отчаяние. Мне казалось, что жизнь не стоит того, чтобы жить. Чтобы вывести меня из этого состояния, мои родственники убедили меня поехать в Раманашрам и получить духовные наставления от Бхагавана, но тогда я была не в том настроении, чтобы куда-то ехать.

В тот период я как-то раз оказалась в Мадурае и молилась в большом храме Минакши.

Ко мне подошел старый брахман и спросил: «Вы не приготовите для меня еды?»

Это была странная просьба, и, должна признаться, она меня удивила. Брахман может свободно попросить уже готовую еду у другого брахмана, но этот человек хотел, чтобы еду приготовили специально для него. Поскольку гостеприимство в нашей крови, я пригласила его к нам домой, где живет моя семья, и сказала, что приготовлю ему особое блюдо. Прежде чем отправиться домой вместе с ним, я ненадолго зашла во внутреннее святилище, так как не хотела прерывать даршан. Когда я вышла, старого брахмана нигде не было. Этот случай почему-то оставил глубокий след в моей душе. Я не могла забыть этого старика и его странную просьбу. Позже у меня появились все причины считать, что этим старым брахманом в храме Минакши был сам Бхагаван и что его странная просьба была зовом – я должна была прийти к нему и готовить для него.

В 1928 г. моя сестра и ее муж Нараянан собирались к Бхагавану. Я согласилась поехать с ними. Мы нашли Бхагавана в хижине из пальмовых листьев, построенной над самадхи его матери. Несколько преданных и гостей ашрама сидели рядом с ним и пили утренний кофе.

Дандапани Свами представил меня Бхагавану со словами: «Это сестра жены доктора Нараянана».

Я могла по многу часов сидеть в присутствии Бхагавана. В такие моменты мой ум просто переставал думать, и я не замечала течения времени. Меня не учили медитировать, и сама я тоже не знала, как своими собственными усилиями заставить ум не думать. Но в присутствии Бхагавана это происходило само собой, одной лишь его милостью. Я сидела и сидела, погрузившись в странное состояние, в котором в уме не было ни единой мысли. Оно не было тупым и пустым – в этом состоянии было яркое осознание и чистота ума. Это были дни глубокого покоя и счастья, и в это время моя преданность Бхагавану пустила глубокие корни. С тех пор она никогда не покидала меня.

В свой первый приезд я осталась там на двадцать дней. Когда я уезжала, Бхагаван достал книгу «Кто я?» и собственноручно вручил ее мне.

Вернувшись в свою деревню, я не могла найти покоя. Меня переполняли мечтания. Я воображала о том, что какая-нибудь набожная женщина придет и возьмет меня с собой в ашрам, или что Бхагаван спросит обо мне и позовет меня. Я страстно хотела снова поехать в Раманашрам, и когда мой дядя поехал к Аруначале, я с готовностью приняла его предложение присоедениться к нему. В ашраме меня попросили помочь на кухне, потому что женщине, отвечавшей за приготовление пищи, нужно было на время уехать домой. Я с радостью согласилась – это давало мне шанс остаться в ашраме и быть рядом с Бхагаваном.

Вначале у меня не очень хорошо получалось – здесь готовили не так, как я привыкла, но Бхагаван всегда был на моей стороне, помогая мне своими подробнейшими указаниями. У него был твердый принцип: здоровье зависит от пищи, которая должна легко перевариваться. Поэтому мы целыми часами перемалывали ингредиенты и тушили еду.

Поскольку он пробовал всю еду, прежде чем ее подавали всем остальным, наша еда была священной: вся пища, предложенная Богу, становится священной.

Бхагаван очень внимательно следил за тем, чтобы еда готовилась как положено. Чтобы он мог удостовериться, что я все делаю правильно, я давала ему попробовать еду, пока она готовилась. Он всегда готов был уйти из холла, чтобы дать совет на кухне. Среди кастрюль и сковородок он чувствовал себя свободно и непринужденно. Он учил нас бесчисленным способам приготовления круп, бобовых и овощей – основных продуктов, составляющих рацион южноиндийца. Пока мы готовили, он рассказывал нам истории из своего детства, говорил о матери, о том, какой она была и как готовила сампурнам (сладкую начинку).

Однажды он сказал мне: «То, как ты готовишь, напоминает мне о том, как готовила моя мать. Это неудивительно, ведь наши деревни находятся так близко друг от друга».

Каждый раз, когда речь заходила о моем возвращении домой, он льстил мне, говоря: «О, наша лучшая повариха хочет уйти!»

Он был очень строг с нами на кухне. Мы быстро поняли, что его приказы необходимо выполнять вплоть до мелочей. Он не оставлял нам никакого выбора, никакого простора для догадок или экспериментов. Мы должны были слепо следовать его указаниям и снова и снова убеждаться, что он всегда прав и что мы никогда не допустим ошибку, если будем полностью доверять ему. Когда я сейчас думаю об этом, мне совершенно ясно, что даже работу на кухне он использовал для духовного обучения. Он учил нас слушать каждое слово и честно выполнять все, что он говорил. Он учил нас, что работа – это любовь к людям. Он пропитывал нас убеждением, что нельзя работать только для себя. Самим своим присутствием он учил нас, что мы всегда находимся в присутствии Бога и что весь труд – это Его труд. Он использовал все эти котлы и кастрюли, чтобы учить нас религии и философии.

В кухне он был шеф-поваром, и его целью было совершенство вкуса и внешнего вида еды. Судя по тому, сколько внимания он уделял еде, можно было подумать, что он любит вкусно и обильно поесть. Но это совершенно не так. Когда раздавали еду, он смешивал то маленькое количество еды, которое разрешал класть себе на лист-тарелку – сладкое, кислое и пряное, всё вместе – и небрежно проглатывал, словно вовсе не ощущал вкуса.

Когда мы говорили ему, что неправильно смешивать разные блюда, приготовленные с таким старанием, он говорил: «Хватит многообразия, пусть будет хоть немного единства».

Было очевидно, что вся его тщательная забота о том, чтобы пища была приготовлена правильно, была не ради того, чтобы просто накормить нас. Разумеется, он хотел, чтобы мы были здоровыми, но еще больше он хотел научить нас правильно жить. Для работавших на кухне приготовление еды было серьезным духовным опытом.

«Когда готовишь овощи, нужно накрывать их крышкой, – говорил он. – Только тогда они сохранят аромат и их можно будет есть. Также и ум – вы должны накрывать его крышкой и дать ему тихо кипеть на медленном огне. Только тогда человек становится пищей, пригодной для Бога».

Однажды несколько моих подруг приехали на пару дней, чтобы посмотреть достопримечательности, и мне захотелось пойти с ними. Я подошла к Бхагавану и робко попросила разрешения уйти.

Ему не понравилась моя идея. Он сказал: «Я думал, что ты будешь готовить мне как следует и на тебя можно в этом положиться. Теперь ты хочешь уйти. Почему тебе все время не сидится на месте? Но ведь в любом случае ты уйдешь, да? Когда ты вернешься?»

«Я непременно вернусь через два дня», – пообещала я.

Я смогла вернуться только через четыре дня.

Когда я вернулась и подошла к Бхагавану, он сказал: «Ты была уверена, что вернешься через два дня. Теперь ты знаешь – ничто не в твоей власти. Не ты решаешь, когда тебе уходить и когда приходить».

Эта ситуация научила меня не отвлекаться от своей работы и выполнять ее так, чтобы она стала подношением Бхагавану.

Однажды он дал мне «Рибху-гиту» и попросил изучить ее. У меня не было ни малейшего желания корпеть над таким сложным трудом, который способен понять только ученый пандит, и я попросила освободить меня от этого, сказав, что не понимаю в этой книге ни единого слова.

«Неважно, что ты не понимаешь, – сказал он. – Она все равно принесет тебе огромную пользу».

Он не разрешал ничего выбрасывать или расходовать без пользы. Даже зернышко риса или горчичное зерно, лежащее на земле, он поднимал, очищал, относил на кухню и клал в соответствующую банку. Я спросила его, почему он так утруждает себя из-за одного зернышка риса.

Он ответил: «Это мой способ жизни. Всё находится в моем ведении, и я не позволяю ничему пропадать впустую. В этих вопросах я довольно строг. Если бы я был женат, ни одна женщина не смогла бы ужиться со мной. Она бы сбежала».

В другой раз он сказал мне: «Это имущество моего отца Аруначалы. Я должен сохранить и передать это имущество его детям».

Его привычка к экономии иногда заставляла его использовать в пищу то, о чем мы даже подумать не могли, что оно может быть съедобным: дикие растения, горькие корни и жгучие листья под его руководством превращались во вкуснейшие блюда.

Однажды на его день рождения готовили праздничный обед. Преданные присылали огромное количество продуктов. Кто-то прислал рис, кто-то сахар, кто-то фрукты. Один человек прислал очень много баклажанов, которые нам потом пришлось есть каждый день. Когда их наконец съели, Бхагаван попросил нас взять стебли, лежащие большой кучей в углу, и приготовить из них карри! Меня эта просьба ошарашила – даже животные не стали бы есть эту грубую колючую солому. Бхагаван настоял на том, что стебли съедобны, и мы положили их в кастрюлю варить вместе с сушеным горохом. Через шесть часов варки они были такими же жесткими, как и в самом начале. Все были в замешательстве и не знали, что делать, но не осмеливались тревожить Бхагавана. Однако нам не стоило беспокоиться – он всегда знал, когда на кухне требовалась его помощь. Он часто выходил из холла, даже посреди беседы, если нам нужны были его указания. Случайный посетитель мог бы подумать, что у него на уме одна стряпня. Однако это было проявлением милости к кухонным работникам. И в этот раз он, как всегда, не бросил нас в беде.

Он появился в кухне в самый нужный момент и спросил: «Ну что, получается карри?»

«Да разве мы готовим карри? Мы варим гвозди!» – со смехом воскликнула я.

Он взял черпак, немного помешал стебли и вышел, не сказав ни слова. Вскоре после этого мы обнаружили, что стебли стали мягкими. Блюдо получилось очень вкусным, и во время обеда все просили добавки. Бхагаван загадал загадку всем, кто обедал: «Что за овощи мы едим»? Разумеется, никто не угадал. Все хвалили карри и повара, но не Бхагавана, который был «главным творцом» этого блюда. Он одним махом проглотил свою маленькую порцию, как микстуру, и отказался от добавки. Я была очень раздосадована: после всех стараний, которые он приложил, чтобы вкусно приготовить эти стебли, он их даже не распробовал…

На следующий день я случайно услышала, как он говорит кому-то: «Сампурнамма расстроилась из-за того, что я не ел ее превосходное карри. Неужели она не видит, что все, кто его ел, – это Я? Какая разница, кто ест эту пищу? Важно само приготовление, а не тот, кто готовит, и не тот, кто ест. Дело, сделанное хорошо, с любовью и преданностью, само по себе награда. То, что происходит потом, не так важно, потому что это не в нашей власти».

Мне стало ясно – Бхагаван не хочет, чтобы я обращалась с ним по-особенному, не так, как с другими. Он исправлял мои ошибки, отказываясь прикасаться именно к тому, чем я особенно гордилась или очень хотела преподнести ему.

Вечером, когда я собиралась уходить из ашрама ночевать в город, он спрашивал меня, какие продукты у нас есть на завтра. Когда утром на рассвете я появлялась в ашраме, все было уже готово: овощи очищены и нарезаны, бобы замочены, специи перемолоты, а кокосы измельчены. Увидев, что я пришла, он давал подробные указания, как и что нужно готовить. Затем какое-то время сидел в холле, прежде чем вернуться в кухню и посмотреть, как идут дела. Он пробовал все, что мы готовили, возвращался в холл, а через час или два снова приходил с инспекцией. Был странно, что он так охотно готовит, но при этом так неохотно ест.

Однажды я приготовила прекрасную семиа (лапшу). Она получилась пушистой и рассыпчатой. Он скатал свою порцию в твердый шарик и стал жевать его.

«Зачем вы так делаете, Бхагаван? – спросила я. – Вы испортили свою лапшу. Ее не надо так сжимать».

«Зачем вся эта разделенность? – спросил он. – Разве всё не должно быть единым неделимым целым?»

Он испортил свою порцию лишь для того, чтобы преподать мне урок веданты!

Бхагаван был превосходным поваром. Он никогда не клал слишком много или слишком мало соли или специй. Если мы следовали его указаниям, у нас все получалось хорошо, но как только мы пытались действовать самостоятельно, у нас начинались проблемы. В этих случаях, если мы просили его о помощи, он пробовал нашу стряпню и давал указания, что следует сделать, чтобы улучшить ее вкус. Таким образом мы пришли к выводу, что, имея дело с Бхагованом, все, что требуется, – это послушание. Эти уроки стали частью нашей жизни. Мы учились тому, чтобы удерживать свой ум на Бхагаване каждую минуту, – это было нашей ежедневной практикой. Всякий раз, когда мы испытывали страх, беспокойство или боль, нам нужно было лишь подумать о нем – и мы тут же ощущали его помощь и поддержку.

На пути в ашрам и обратно мне иногда приходилось идти одной в темноте по тропе, шедшей вокруг горы через джунгли. Когда Бхагаван заметил, что мне бывает страшно, он сказал: «Почему ты боишься? Разве я не с тобой?»

И Бхагаван подтвердил, что он защищает меня. Чиннасвами, управляющий ашрама, как-то раз спросил меня, когда я пришла в сумерках: «Ты пришла одна? И тебе было не страшно?»

Бхагаван упрекнул его: «Чему ты удивляешься? Разве она была одна? Разве я не был с ней все это время?»

Однажды мы с Суббалакшми Аммой решили совершить круговой обход горы. Мы вышли очень рано, задолго до рассвета. Нам было очень страшно идти через джунгли – мы знали, что там живут змеи, леопарды и даже разбойники. Пройдя немного по тропе, мы увидели странное голубоватое сияние впереди. Оно выглядело как нечто сверхъестественное, и мы подумали, что это привидение. Тем не менее оно вело нас по тропе. Когда мы это поняли, мы почувствовали себя в безопасности. С рассветом свечение исчезло.

В другой раз мы вдвоем рано утром обходили гору и разговаривали о своих домах и родственниках. Мы заметили, что за нами идет какой-то мужчина. Нам предстояло пройти через участок глухого леса, поэтому мы остановились, чтобы пропустить этого человека. Он тоже остановился. Когда мы тронулись с места, он тоже пошел.

Мы встревожились и начали молиться вслух: «Господь Аруначала! Только ты можешь помочь нам, только ты можешь спасти нас!»

Мужчина догнал нас и сказал: «Да, Аруначала – наше единственное прибежище. Постоянно сосредоточивайте ум на нем. Это его свет наполняет все пространство. Все время держите его в своем уме».

Мы задумались, кто бы это мог быть. Послал ли его Бхагаван, чтобы напомнить нам, что не следует беседовать о мирских делах, совершая обход священной горы? Или это был сам Господь Аруначала в человеческом обличье? Мы оглянулись, – на тропинке уже никого не было! У Бхагавана было столько разных способов дать нам знать, что он всегда с нами, что в конце концов это превратилось в стойкое убеждение, ставшее частью нашей натуры.

В то время мы жили на пороге нового мира, мира блаженства и радости. Время протекало бесшумно, незаметно и неощутимо. Самые тяжелые задачи казались пустяками. Отдыха мы не знали. Дома самая легкая работа казалась утомительной и заставляла нас роптать; в ашраме же мы работали целый день и всегда готовы были продолжить.

Однажды Бхагаван вошел на кухню и увидел, что все приготовлено, а кухня прибрана. Он сказал, что удивлен тем, как скоро мы управились.

«Здесь работали не только человеческие руки, Бхагаван, – сказала я. – Нам все время помогали добрые духи».

Он засмеялся и сказал: «Здесь присутствует великий дух, Аруначала, он возвышается над вами. Это он работает, а не вы».

Однажды я предложила поужинать на открытом воздухе – отчасти потому, что в небе ярко светила луна, а отчасти потому, что нужно было накормить очень много гостей. Бхагаван согласился, и мы подготовили еду к раздаче во дворике рядом с холлом. Когда Бхагаван сидел с нами, мы увидели вокруг его головы яркий, отчетливый ореол. Был ли это лунный свет или что-то иное, не могу сказать, но ореол был, и многие его видели. Нас это очень сильно впечатлило, и мы обсуждали это несколько недель.

Стоит упомянуть, что прямо перед ужином кто-то принес большую корзину сладостей, которых хватило как раз на всех. Было ли это совпадением, или же так проявилась чудесная воля Бхагавана?

Женщинам во время менструации не разрешалось принимать пищу, приготовленную в ашраме, а также входить в ашрам. Однажды рядом со мной не было никого из родственников, и я не смогла нигде больше найти еды. Поскольку накормить меня было некому, мне пришлось голодать. Я сидела под каменным навесом за воротами ашрама, где обычно ночевали нищие. Бхагаван спросил обо мне, и ему сказали, что я не приходила уже три дня.

«Где она?» – спросил Бхагаван.

«В мантапаме перед воротами», – ответили ему.

«Приведите ее сюда и хорошо накормите», – приказал Бхагаван.

Все были ошеломлены – это было прямое нарушение всех правил и обычаев.

«Но она нечиста», – запротестовали все.

«Кто чист, а кто нечист? Все есть одно, все одинаковы!»

Нужно знать, что такое брахман в Южной Индии, чтобы понять, какую сложную ситуацию создал Бхагаван. Правила, касающиеся менструаций, были самыми жесткими, и их выполнение было неукоснительным. Брахманы верили, что нарушение этих правил осквернит весь ашрам и вызовет всеобщий протест. Насколько же преданны были жители ашрама, раз они позвали меня – хоть и крайне неохотно! Бхагаван хотел сам пойти на кухню, чтобы принести мне еды, но преданные опередили его и накормили меня у него на глазах. Древнее правило было нарушено, и он освятил это нарушение своим присутствием. Он хотел преподать нам всем урок: что на пути духа наибольшее значение имеет человечность, а высшим законом является сострадание. Некоторые поняли это, но остальные метали на меня злобные взгляды и бранили за то, что я осквернила их.

Однажды я попросила у Бхагавана разрешения поехать вместе с моими друзьями в Бенарес. Он посмеялся надо мной.

«Что ты ожидаешь найти в Бенаресе, чего нет здесь? – спросил он. – Господь Бенареса [Шива] – здесь. Это сам Аруначала. Зачем отправляться на поиски того, кто находится здесь, с тобой?»

Поскольку он не разрешил мне уехать, я отменила эту поездку.

На следующее утро он сказал мне: «Сампурнамма, сегодня ночью мне приснился сон. Я увидел, как ты молишься Богу в храме Каши Вишванатха [в Бенаресе]».

Был ли это всего лишь сон? У меня было такое чувство, что он взял меня туда, дал мне возможность помолиться, а затем вернул меня обратно в ашрам.

Я все же поехала в Бенарес после того, как Бхагаван оставил тело. Когда я вошла в священные воды Ганги, я почувствовала, что мое тело растворяется, а сама я с восторгом воспаряю к небу. Несколько минут я не осознавала ничего вокруг, лишь чувствовала, как меня уносит ввысь.

По словам Бхагавана, высшие души часто приходили в ашрам в обличье животных. Например, однажды белогрудый орел, считающийся в Индии священной птицей, влетел в холл и сел на шкаф рядом с Бхагаваном. Через некоторое время он облетел вокруг него и скрылся.

«Это сиддха (существо, достигшее совершенства) пришел меня навестить», – очень серьезным тоном сказал Бхагаван.

В другой раз он заметил: «Когда я жил на горе, ко мне прилетал ворон. Это был риши в теле ворона. Он не ел ни из чьих рук, кроме моих. Потом он умер».

Самым поразительным было то, какое уважение он питал к животным и птицам. Он действительно обращался с ними, как с равными. Их кормили первыми, как почетных гостей, и если они умирали в ашраме, их хоронили как если бы они были людьми и ставили на могилу каменное надгробие.

Могилы оленя, ворона и коровы Лакшми и сейчас находятся в ашраме рядом с задними воротами.

Кто может знать, в каких бесчисленных формах приходили к нему, воплощенному Богу, живые души – люди, животные и божественные сущности? Мы, обычные невежественные женщины, лишь ощущали блаженство от его присутствия и никак не могли расстаться с тем, кого так любили…

Сундарам (Садху Тривенигири)

В 1932 г., когда я был в Тиручендуре, мне пришло в голову, что, если намерен вести духовную жизнь, я должен видеть в каждой женщине свою мать или Вали (супругу Субраманьяна, сына Шивы). Однажды вечером, спустя несколько дней, я отправился к алтарю Шри Субраманьяна.

Я полчаса стоял перед главным божеством, и в моем сознании подобно вспышке пронеслись следующие слова: «Здесь я – Бог, который не говорит. Иди в Тируваннамалай. Там Бог, который говорит».

Так милость Махарши проявилась по отношению ко мне, тогда как я еще ни разу его не видел.

В декабре 1932 г. я написал письмо в Раманашрам и получил ответ. В этом письме была упадеша Бхагавана о том, что тело – результат прарабдхи. Там говорилось, что, несмотря на неизбежность удовольствий и страданий, которые испытывает тело, их можно легко вынести, если полностью отдать свое бремя Богу.

В 1933 г. один мой знакомый, Вакил Шри Вайкунтам Венкатарама Айер, внезапно завел со мной разговор о Махарши и дал мне книгу «Шри Рамана Виджайям» – биографию Бхагавана на тамильском языке. Я с жадностью прочел ее. Когда я дошел до момента, где его мать плачет перед ним, упрашивая вернуться домой, меня начали душить слезы. Моя мать заметила это и дала мне совет: «Бог призывает тебя. Иди к нему. Этот путь приведет к спасению двадцать семь поколений нашего рода. Это упадеша Матери Истины. Иди этой дорогой. Если встретишь препятствия, считай это майей. Ты скоро достигнешь освобождения».

В феврале 1933 г. я снова написал письмо в ашрам и очень скоро получил ответ. На мои многочисленные вопросы, касающиеся правильного питания и медитации, мне прислали следующее наставление:

«Саттвическая пища держит ум в чистоте и помогает медитации. Это опыт садхаков. Ешьте, чтобы утолить голод, а не для того, чтобы удовлетворить вкус или страстное желание. Со временем это приведет к контролю над чувствами. Позже продолжительная и сосредоточенная медитация приведет к исчезновению желаний.

Ум и дыхание оживляются Атманом. Наблюдение за дыханием приведет к кевала-кумбхаке (остановке дыхания). Контроль дыхания приведет к временному контролю ума и наоборот.

Интенсивная и постоянная джапа приведет к аджапе (самопроизвольной джапе). Поскольку звук тоньше, чем форма, джапа предпочтительнее, чем почитание или медитация на форме или изображении. Мантра «Я есть Брахман» – наилучшая. Тем, кто ищет источник „я“, не нужны никакие другие мантры или упасаны (ритуалы почитания)».

Вскоре после этого умерла моя жена, и связь между мной и моей семьей разорвалась. Даже когда жена была жива, у меня было сильное желание посвятить все свое время служению Богу. После ее смерти я набрался смелости, бросил работу и решил отправиться в Раманашрам. Не прошло и месяца с тех пор, как получил это письмо, а я уже был в Тируваннамалае.

В свой первый приезд я нашел Бхагавана в холле, сидищим в компании всего двух-трех человек. Вскоре после моего прибытия зазвонил колокольчик на ужин. Услышав его, Бхагаван встал и пригласил меня поесть, но я отказался, потому что в то время не ел в вечернее время.

Младший брат Бхагавана, Свами Ниранджанананда, которого все называли Чиннасвами, был управляющим ашрама. Он вел дела ашрама энергично и с большой преданностью. Он унаследовал ашрам, построенный из соломы, и превратил его в ашрам из камня. Невозможно и представить себе, сколько труда он вложил в это дело. Он очень хорошо знал мою семью. Узнав, что я хочу посвятить свою жизнь служению, он сразу же дал мне задание отвезти какие-то документы в Мадрас.

Мне повезло, что я стал работником ашрама прямо в день приезда. Когда я вернулся из Мадраса, мне вначале поручили работу в книжном магазине. Позже, когда я уже какое-то время занимался письмами ашрама, меня попросили поработать на кухне. Мне посчастливилось работать под непосредственным руководством Бхагавана.

До приезда в Раманашрам я много лет страдал астмой. Она доставляла мне большие проблемы во время приготовления еды, но я и не думал сообщать об этом Бхагавану. Мне казалось, что моя задача – во что бы то ни стало держаться до конца, и пусть всё идет так, как должно идти.

Бхагаван готовил различные виды чатни, которое обычно делали из кокосов, душистых трав и специй. Ему очень нравилось использовать самые доступные и повсеместно растущие травы и семена. Он был настоящим мастером готовить превосходные кушанья из самых простых продуктов. Когда было готово что-нибудь необычное, он давал это попробовать всем, кто был в кухне. В таких случаях мы принимали эту пищу с закрытыми глазами как его прасад.