Роддом, или Жизнь женщины. Кадры 38–47 Соломатина Татьяна
Ельский набрал номер знакомого мента. Попросил координаты толкового частного детектива. Если такие в Москве есть. Мент уточнил – зачем? Ельский описал ситуацию вкратце: есть известный ему супермаркет, который посетила мадонна с проблемным младенцем, – имеется фото. Надо эту мадонну найти. Мент спросил адрес супермаркета и попросил прислать ему фото. И уточнить время, в которое данная особь посетила супермаркет.
– Я не хочу тебя грузить, – сказал Ельский менту. – Лучше дай мне контакты детектива.
– Вова, иди сам знаешь куда! – ответил мент.
Когда-то Ельский две недели просидел у реанимационного кювеза, в котором между почти смертью и точно смертью находился на ИВЛ, весь в «бабочках», килограммовый, выраженно-желтушный, глубоко недоношенный сын этого самого мента. Владимир Сергеевич практически не спал. Сделал собственноручно непозволительное количество обменных переливаний. На свой страх и риск. Затем – несколько лет курировал дохленького мальчишку, которому участковые педиатры так и норовили собрать букет диагнозов, самой милой составляющей которого было ДЦП. Хиленький недоносок вырос в мощного лося, ныне – девятнадцатилетнего мастера спорта по классической борьбе. Так что адрес, куда должен был отправиться Ельский, мент обозначил конкретно. «Сам знаешь куда» – это эвфемизм, к коему обязывают нынешние должностные инструкции для авторов и издателей.
Через два дня адрес мамаши лежал у Ельского на столе.
– Как?! – удивился Владимир Сергеевич.
– Поверь, куда проще, чем то, что ты делаешь. Только не для протокола. Если тебе надо наехать на неё, то в органы должен поступить сигнал в положенном порядке. Я ж так понял – у её мальца что-то с глазами? Оставление в заведомой опасности можно использовать. Но прав сейчас лишить не так легко, как в Интернете борцуны истерируют. Хата – не её. Оформлена на мужика. По наследству от бабки. С мужиком живёт давно. Не расписаны. Есть ещё двое старших детей. Пацанов.
– Спасибо.
И Ельский нажал отбой. Но мент к манерам доктора привычку имел.
Мрачно размышляя над тем, на кой ему это надо, Владимир Сергеевич до вечера строил детских медсестёр, устраивал им учебные тревоги и муштровал до изнеможения. И решил, что ничего он делать не будет. Ни-че-го! Просто позвонит в детскую поликлинику по месту жительства. Пусть занимаются. А в голове крутилось «гнойный процесс распространился на периорбитальную область… некротическое воспаление внутренних оболочек глазного яблока…».
В десять часов вечера Ельский стоял у двери «по адресу» и давил на кнопку звонка. Он понятия не имел, что здесь делает, зачем и что скажет. Может, это пресловутый кризис среднего возраста и пора всего лишь покупать кроваво-красный «мустанг»-кабриолет и жениться на девственнице?
Двери открыл мужик с жиденькой бородёнкой. На нём были льняные штаны и футболка со сложным принтом на ведические мотивы. Мощную выю впритык облегали деревянные бусики.
– Здравствуйте! – доброжелательно поздоровался мужик.
– Здравствуйте! – нерадостно буркнул Ельский и замолчал.
– Вы что-то хотели? – подсказал мужик, сияя прозрачно-водянистыми глазами.
– Да, – глянул на мужика исподлобья Ельский и снова умолк. Ему вдруг стала совершенно очевидна нелепость всего происходящего. И говорить не то чтобы было нечего, а просто-напросто перехотелось.
– Вас прислала Шакти? – ободряюще улыбнулся мужик и совершенно лучезарно просиял.
С супругой бога Шивы Владимир Сергеевич знакомства не водил. Но на всякий случай утвердительно кивнул.
– Так проходите, чего ж мы на пороге-то?! – мужик включил оскал на всю дозволенную челюстями пропускную способность.
«Импланты у него отменные», – мимоходом отметил про себя Ельский, заходя в широко распахнутую дверь. Стандартная трёшка-«чешка», коридор чистенький, прилично обставленный из бюджетной «Икеи». «Ненаказуемо!» – сказало в голове у зава детской реанимацией и неонатологией голосом бургомистра в исполнении Леонида Броневого из «Того самого Мюнхгаузена». Он даже кривенько усмехнулся. Этнически-принтованный мужик счёл это хорошим знаком.
– К нам пришли! – крикнул хозяин вглубь квартиры.
Первыми в коридор выбежали голые мальчишки. «Семь и пять. Немного пониженного питания, но тургор и цвет кожных покровов в норме», – отметил Ельский натренированным взглядом. «Оспенные» отметины на плечах отсутствовали. «Ненаказуемо!» – бургомистра зациклило.
– Наши старшие. Тоже домашние, – с гордостью объявил неонатологу гостеприимный владелец квартиры. – Позовите маму и присмотрите за сестричкой! – ласково напутствовал он сыновей.
Голые мальчишки с воплями: «Мама, мама, к нам дядька какой-то пришёл!» – унеслись.
– Проходите в зал! – пригласил мужик.
Ельский скинул ботинки. Тапок не наблюдалось. Впрочем, и хорошо. Незнакомые тапки вызывали у Владимира Сергеевича, сибарита и чистоплюя, гораздо большие приступы содрогания, нежели просто грязный пол. Да и пол на вид и даже по тактильным ощущениям грязным не был. Ну просто не к чему придраться!
«Зал» – то есть обыкновенная «большая» комната, объединённая с лоджией, – тоже никаких особых нареканий внутри Ельского не вызвал. Всё та же стандартная мебельная фигня «собери сам». Разве что в излишке плакатов всяческих Будд в позе лотоса по обоям. Гимнастическая стенка и подвешенный к потолку канат в одном из углов. Немедленно вернулись в комнату обнажённые пацаны и стали лазать, как обезьяны, с дикарской бравадой и таковым же любопытством поглядывая на незнакомца.
– Иван, – представился самым незамысловатым русским именем мужик и вполне обыкновенно протянул Ельскому широкую лопатообразную ладонь.
– Владимир Сергеевич, – по многолетней врачебной привычке добавил к имени отчество Ельский.
– Присаживайтесь! – хозяин указал гостю на одно из кресел в стандартной гостиной композиции «диван и два его сына-близнеца».
Иван щёлкнул пультом музыкального центра – и из всех углов негромко полилась заунывная мантрообразная мелодия. Старшенький голыш натренированно поднёс папе ароматические палочки – и Иван возжёг что-то едко-сандаловое. Ельский чихнул. При всей своей пожизненной закалке дезрастворами – начиная со студенчества, когда ему в качестве санитара приходилось иметь дело даже с лизолом, – Владимир Сергеевич терпеть не мог слишком ярких запахов. Не одна понравившаяся ему баба была моментом разжалована только за то, что перебарщивала с духами и ароматизированными дезодорантами. Запах хлоргексидина был ему куда более мил. Или привычен. Что со временем становится подобным.
– Будьте здоровы! – хором выкрикнули малыши.
«Воспитанные! – отметил Ельский. – Господи, что я здесь делаю?! И как мне из всего этого выкручиваться?..»
– Где вы познакомились с Дашей? – прервал его мысли Иван.
– С Дашей?! – переспросил Ельский.
– С Шакти!.. А, ну, значит, ваша жена ездила на Гоа на ретрит! – понимающе всплеснул руками мужик и расслабленно откинулся в кресле.
«Какая из них?!» – ехидно усмехнулся про себя заслуженный многоженец.
– Ну да, ну да… – невнятно пробормотал он вслух, всё ещё не понимая, какое отношение Шакти имеет к неведомой ему Даше и при чём здесь удаление от общества на Гоа?!
– И вас всё ещё обуревают сомнения! – скорее экстатически констатировал, нежели вопросил Иван.
«И какие!.. Знать бы ещё, по какому поводу…»
Впрочем, у Ельского было достаточно опыта общения с подобной публикой и с аналитической функцией было всё в порядке. Так что, очевидно, его приняли за вновь обращённого в очередную секту и сейчас медоточиво будут погружать в, кхм, лоно.
Владимир Сергеевич под гипнотические мантры со скепсисом разглядывал младшенького парнишку, сигающего туда-сюда по перекладинам и бесконечно теребившего свой крошечный пенис.
– Давно головка полового члена открывается с трудом? – деловито уточнил он у папаши.
– Что? А?!
Ельский ткнул подбородком в сторону своей профессиональной озабоченности. Иван посмотрел на сына.
– Ерунда! Плохая экология. Мы вазелиновым маслом мажем.
– Вазелиновое масло – это хорошо.
– Так что, у вас уже есть дети? – дружелюбно поинтересовался Иван.
– Да, – соврал Ельский. – Один. Мальчик. Тоже были такие вот… экологические проблемы. Потому и спрашиваю, – продолжил он лгать. Это было на удивление легко. Сам от себя не ожидал. Если кому и врал прежде – так только бабам. Даже главврачам и начмедам никогда не врал. Не говоря уже о родителях курируемых детей. А тут понесло… – Мне кажется, это всё из-за того, что наших женщин насильственно принуждают рожать в родильных домах. Где они оторваны от ласки, от любви, от природы!
Ельскому стало стыдно. Он даже покраснел. Так очевидно корява была его неумелая попытка лицедейства. Но мужик Иван неожиданно обрадовался и начал нести что-то про доказательные проценты. Владимир Сергеевич даже не слушал. И тут вошла тощая, измождённая женщина в длинной рубахе и тихо присела на диван. Груди у дамы не было вообще.
«Может, только покормила, вот и… Да и, получается, четвёртые сутки всего. Не всего, а уже! – оборвал сам себя Ельский. – Тут или хлестать должно, или смеси. Но тут смесями явно не пахнет».
– Мы всех наших детей рожали дома! Как все нормальные люди! Катюня, покажи фотографии.
Даже не поздоровавшаяся с незнакомцем Катюня – Иван и не подумал представить ей гостя – молчаливой тенью тут же поднялась, достала с полки альбом и протянула Ельскому.
– Садитесь со мной на диван! – хозяин дома сделал своей сожительнице жест, мол, пересядь!
Катюня покорно пересела в кресло. Ельский сел рядом с Иваном.
– Вот, смотрите! Первого и второго мы ещё рожали не по всем правилам. Опыта не было. И единомышленников.
Первые страницы альбома пестрели более молодой – казалось, что лет на пятнадцать, – и более пухлой и жизнерадостной Катюней. Вот она сквозь мучительную боль схватки улыбается в камеру. Вот лежит в ванне, голая, с огромным животом. Вот держит на руках синего скривившегося младенца, соединённого с ней пуповиной. Второго ребёнка – того самого, пятилетнего, теребящего свой крошечный пенис здесь и сейчас, – Катюня рожает в надувном бассейне под руководством какой-то тётки с суровым лицом, вот новорождённого взвешивают на канторе, завернув в незамысловатую авоську. Вот он лежит с подгнивающим блином плаценты на белье в кровавых пятнах. Мозг Ельского даже не прогонял через себя все те ситуации, которые могли случиться с этими новорождёнными. Они у него были как у Хемингуэя Париж – праздник, который всегда с тобой. При его-то колоссальном клиническом опыте!
– И вот только к третьим родам мы пришли к окончательной гармонии! Ещё не успели распечатать. Катюня, ноут!
Катюня всё таким же молчаливым мрачным привидением подала Ивану лэптоп. Хозяин распахнул, нашёл нужную папку, щёлкнул по площадке и подсунул Ельскому картинку прямо под нос.
– Смотрите! Наслаждайтесь! – эйфорично воскликнул он.
Хорошо, у Ельского была крепкая психика и десятилетия медицинской службы за плечами. Потому что «наслаждение» было не для слабонервных. В наполненном водой надувном бассейне, стоящем посреди этого самого «диванного зала», сидели скорченная Катюня с огромным животом, лучезарно-идиотический Иван и оба пацана. Младший – с насмерть перепуганным лицом, справа от мамы, старающийся от неё отпрянуть подальше. Старший – слева от папы, с лицом куда более радостным, чем у младшего (видимо, от облегчения, что его участь не так тяжела, как у младшего брата), но судорожно вцепившийся родителю в плечо. Спустя серию снимков, на которых папа сияет всё сильнее, мама всё больше корчится и страдает, а братики испытывают непередаваемую гамму чувств, можно видеть, что в бассейне уже пятеро. Сморщенная девочка на руках у Катюни. Младший откровенно рыдает – и, судя по разверстой пасти, зафиксированной камерой, – в голос. Старший судорожно цепляется в гладкий бортик надувного бассейна в очевидной попытке бежать. Папа обтирает новорождённую малышку какой-то грязной тряпкой, больше похожей на перегнивший ягель. Разумеется, все они голые. И конечно же на последней серии снимков вода приобретает ржавый оттенок.
«Кровь, слизь, меконий, вся мамина и папина флора. И, мать-мать-мать, фауна. Малые со страху обмочились, а скорее всего, и обосрались. Милый, экологически чистый коктейль», – резюмировал Ельский. А вслух только и смог спросить:
– Кто фотографировал-то?
– Так Шакти. Даша. Вы впечатлены?! – уточнил Иван.
– О, можете не сомневаться! – заверил его Ельский. – Я могу посмотреть на вашу дочь? – спросил он, обратившись к Катюне. Та вместо ответа покорно-вопросительно посмотрела на отца своих детей.
– Она совсем маленькая! И спит, – несколько недовольно ответил Иван.
– Я только посмотрю. Вы же показали мне фотографии. Мне, чтобы принять решение, надо увидеть живого счастливого человечка. Жена, понимаете, хоть и была на Гоа на ретрите, но всё ещё сомневается. Хотя как раз после ретрита на Гоа… у Шакти, – снова несколько стыдливо стал завирать Ельский, – она и забеременела. Но всё ещё сомневается!
– У доченьки глазки немного закисшие, – вдруг впервые подала голос Катюня. – Это всё от плохой экологии, – тут же пояснила она.
Внезапно Ельскому всё это надоело. Весь этот фарс, который он тут устроил. Что он, клоун, что ли?
Он подскочил на ноги.
– Так, господа хорошие, – мрачно-бесцветно и тихо, но отчётливо впечатывая в восприятие лучше любых мантр, как он умел, – он, не одну тысячу раз за свою практику сообщавший всяким родителям нелицеприятное, – мне этот кармический цирк с тантрическими конями надоел. Значит, так. У вашего пятилетнего сына жесточайший фимоз, угрожающий завершиться парафимозом и омертвением головки полового члена в случае отсутствия медицинской помощи. Вазелиновое масло тут уже что мёртвому горчичник. Обращаться вам нужно в приёмное отделение любой ближайшей больницы. Кричать «ургентно!» и немедленно требовать именно уролога. У вашей новорождённой дочери – тяжелейший гонорейный конъюнктивит, – Ельский достал из кармана айфон и подсунул Ивану под нос изображение, полученное от своего ученика. – Неоказание ей срочной помощи грозит слепотой. Вы хотите, чтобы ваша дочь ослепла?
С хозяина квартиры мигом слетела вся наносная лучезарность.
– Прошу вас немедленно покинуть мой дом! – встал он с кресла и пошёл на неонатолога, сжав кулаки.
Ох, с каким бы удовольствием Ельский отмутузил этого самодовольного болвана. Это даже круче кроваво-красного «мустанга»-кабриолета, набитого девственницами по самую съёмную крышу. Ничто так не очищает и не обновляет мужика, как драка! Зря ли Ельский в спортзале колотит грушу?! Часами! Потея, как жеребец на галопе по маршруту «Москва – Тверь». Бил бы гада, пока весь адреналин из своих надпочечников не скачал! Тело Ельского невольно-инстинктивно приняло бойцовскую изготовку. Но его внезапно что-то остановило. Взгляды. Взгляды испуганных мальчишек, смотревших на чужого дяденьку с ужасом. Младший отчаянно подбежал и стал, совсем голенький, впереди папы, защищая его. Крохотный обнажённый храбрец без единого сомнения встал на защиту своего отца. Ему не важно было, глуп его отец или попал в секту, а затем и в подлый бизнес. Он без страха попёр на Ельского, молотя его обоими маленькими кулачками, забыв о своей зудящей боли в причинном месте. Владимиру Сергеевичу стало стыдно. Он вспомнил, зачем сюда пришёл. Ради детей, собственно. Оглушительно завопила малышка в дальней комнате. Разом заревели пацаны. И несколько отстранённый старший. И секунду назад готовый убить за папу младший. И посреди всего этого шума на фоне бубнящих мантр и ядовитых сандаловых испарений вдруг Катюня выдала одно-единственное слово:
– Гонорейный? – и вопросительно посмотрела на своего сожителя.
– Убирайтесь из моей квартиры! Я полицию сейчас вызову! – заорал на Ельского папаша. – С тобой потом поговорим!
– Гонорейный?! – закричала Катюня заполошно, не обращая внимания ни на плач дочери, ни на рёв сыновей, ни на присутствие совершенно непонятного постороннего в доме. – Гонорейный?! – повторила она надрывно. И, молча бросившись на сожителя, стала расцарапывать ему лицо.
Полицию вызвал Ельский.
Полиция приехала. И уехала. Семейные дела.
Владимиру Сергеевичу было – вежливо и корректно, уже не на территории домородящих – объяснено, что никакого состава преступления не имеется. Дети живы. И – относительно многих и многих – здоровы. Оставление в опасности? Это вы про грудничка с опухшими и закисшими глазками? Так мамаша просто засранка обыкновенная. Если в России за обыкновенное засранство родительских прав лишать – так всех детишек надо поголовно в детские дома сдавать. Там тоже, к слову, господин-товарищ доктор, засранство то ещё. Вы, видать, настоящих говнюков в глаза не видели. Хотите, прокатим-покажем? У вас волосы в интересных местах дыбом встанут.
Владимир Сергеевич вернулся домой к трём часам ночи. То есть думал, что шёл домой. А пришёл – в родильный дом. Заперся в кабинете. Выпил полбутылки коньяка. И позвонил своему ученику. Тому самому, что фотографию прислал.
Ученик Катюню в супермаркете на следующий день выследил. Чем же ещё участковому педиатру заняться, в самом деле! Договорился с опухшей от слёз Катюней втихаря её дочурку лечить. Сразу же и отделяемое на посев взял. Бактериологическое исследование, всё честь по чести. Проросло щедро. И гонококк. И стрептококк. И кишечная палочка. И хламидии. Назначил антибиотики, промывание и закапывание глаз. Антибиотики Катюня своей дочери отказалась давать. Они – убивают. Не поспоришь. Анти-биотики. Против жизни. Убивают гонококков. Гонококки – тоже живые.
Сыновей на осмотр Катюня категорически отказалась приводить. А молодой доктор-педиатр своей карьерой не рискнул: осматривать мальчуганов пяти и семи лет на предмет фимозов и проч. в условиях супермаркета или соседнего скверика – чревато. Причём не только карьерой, но и уголовной ответственностью. Юноша и так слишком рисковал, подписывая пробирки Катюниной дочурки выдуманными фамилиями.
Что и как с этой семьёй – неизвестно. Ельский даже Святогорскому не рассказал о приключившихся с ним «казаках-разбойниках». Встреч и даже разговоров-переписок с учеником – избегал. Но на день рождения молодого доктора-педиатра был зван в ресторан. Почётным гостем. Пришёл. С конвертом, бутылкой и молодой супругой. На попытки вовлечения в разговоры о работе – не реагировал. Предпочитал всё больше о бабах. Когда одна молодая девица взахлёб стала рассказывать о ретрите и групповых тренингах вумбилдинга на Гоа, Ельский выпил стакан водки – и долго, в характерной ему мрачно-ироничной манере, вещал о значении слова «уединение». О гимнастике для мышц влагалища, которые не стоит проводить под руководством мужика то на хере резиновом, то на члене этого самого мужика. Сорвался в проповедь. Нёс о любви, о верности, о жизни не во лжи. И о простейшей профилактике бленнореи в родильном доме. В компании воцарилось настороженное и где-то даже перепуганное молчание. Ельский опомнился. Посмотрел на встревоженную молодую жену. И спросил её:
– Хочешь ребёнка?
– Да, – тихонько ответила она.
– Тогда пошли!
И они пошли. И Ельский почему-то притащил свою законную жену к себе в кабинет.
– Даже делать детей будем в роддоме! – заявил он, усевшись на диван. – Ты знаешь, что такое любовь? – строго посмотрел он на свою юную супругу. – Нет, не отвечай! Ещё глупость ляпнешь! – он глубоко вздохнул и сосредоточился. И затем медленно произнёс, тяжело сглатывая каждое слово, как твёрдый комок: – Любовь – это когда голый беззащитный крохотный малыш, у которого болит писюн, бросается с кулачками наперевес на защиту одного огромного страшного жлоба от другого огромного страшного жлоба. Только на том основании, что первый жлоб – его папа. Вот что такое любовь! Любовь – это основание. Основа всего. Любовь не рассуждает. Любовь не взвешивает. Любовь не рефлексирует. Любовь ничего не боится.
И Ельский заплакал. Владимир Сергеевич Ельский, заведующий крупным отделением огромной больницы, доктор наук и бабник, эпикуреец и интеллектуальный сноб, высокомерный и отчуждённый от посторонних страданий циник, заревел как мальчишка. И, нарыдавшись, крепко уснул.
Молодая жена укрыла его пледом и тихонько прилегла рядом. Умный и взрослый муж перестал её пугать. И его взрослые и умные друзья, все сплошь заведующие, начмеды, главврачи и министерские боссы, тоже перестали её пугать. Ей вдруг стало слишком ясно, что все они точно такие же, как она. И как санитарка Зинаида Тимофеевна. Только им плакать на людях нельзя. Потому что люди не прощают им слёз.
Кадр сороковой
Чрезвычайное происшествие
В родильном доме произошло ЧП. Именно в значении «чрезвычайное происшествие». «Чрезвычайное» – не равно «плохое». Хотя все уже давно привыкли, что «чрезвычайное происшествие» – словосочетание о чём-то жутком, зловещем, непременно трагическом и печальном. А чрезвычайное – это иногда просто чрезвычайное. Неожиданное. Непривычное.
В роддоме родоразрешилась гражданка Великобритании. Самая настоящая. Аутентичная. Там родившаяся. От тамошних мамы и папы. Ни слова по-русски не понимающая. При муже. Таком же оригинальном первородном бритише.
Неизвестно, за каким чёртом их занесло в Россию. Да ещё когда жена практически на сносях. Мало того – Красная площадь и музеи не вызывали их пристального интереса. Так, обежали, на фоне Василия Блаженного сфотографировались, Минина и Пожарского запечатлели, на Лобное место глянули – и в поля. Натурально – в поля. Взяли у каких-то своих московских корешей машину – и двинули по российским просторам. Далеко, правда, не отъехали. Через сто километров от МКАД стемнело. И решили великие бритты мотель разыскать. А как его в ста километрах от столицы сыщешь? Кругом мрак. Указатели неоном не светятся. Exit’ов[22] через каждые сто метров не видать. Вообще ничего не видать! Буквально: ни зги. Вроде как где-то тут должно быть место великой бэттл между французами, русскими и фашистами – так им, по крайней мере, московские друзья говорили. Хотя это очевидная чушь и всем великобританцам известно, что всех и всегда побеждают именно англичане. И Гитлера. И Наполеона. И даже в войне за независимость североамериканских штатов победила британская корона! Начитанные, в целом, были иностранные ребята. И любопытные. И небезразличные. И очень им стало небезразлично, где же в этой непроглядной темени заночевать. С трассы съехали – как навигатор посоветовал – на Borodino. А тут вместо обещанного англоязычным путеводителем заповедника, получившего Международную премию ЮНЕСКО имени Мелины Меркурии за сохранение и организацию использования культурных ландшафтов, – край света. Реально. Света нет. Только белые стволы русских berjozka смутно белеются. Иностранные ребята просто не поняли, что это и имелось в виду под «сохранением ландшафтов»! Они ещё и над «организацией использования» головы ломали, пока мочевой пузырь не подсказал: организуйте использование в кустах! Почёсывая обожжённые крапивой и борщевиком ляжки и седалища, подъехали наконец к группке каких-то более-менее современных зданий, восставших перед ними посередь тьмы, как лист перед травой. Реально: внезапно в чистом поле, где только дороги и покосившиеся избушки, – не то отель фасона «Холидей Инн.», не то колледж. И парк с бронзовым бюстом. Но – всё забором обнесено. И на воротах и калитках – навесные замки. Хотели зафоткать какую-то странную надпись на русском – и послать московским друзьям, чтобы перевели. Но передумали. Задавили в себе момент слабости. Потому что друзья их предупреждали. Объясняли, что Россия – это вам не Великобритания. И не США. И не Франция с Бельгией и Австрия с Германией. И даже не Латинская Америка. Навязывали сопроводительный сервис. Но британцы не сдаются!.. Или это русские не сдаются? А британцы что? Британцы – не отступают! Сказали, что сами справятся. Землю из горшка герани ели, что английский характер – это ещё круче, чем русский медведь в ватнике с балалайкой. И поклялись друзьям на картах Московского метрополитена и Map of London Underground, что сами справятся, – вот, значит, сами и справятся!
Бритты, не желающие покориться внезапным русским обстоятельствам, вышли из машины и при сполохах зажигалки стали тарабанить по металлической ограде. Минут через пятнадцать к ним вышел человек явно не славянской наружности. Впрочем, к таким наружностям англосаксы и на родных просторах привыкшие. Человек говорил на кривом русском. Ребята и прямого-то не понимали, хотя правильной русской речи нынче в Англии – как арий в исполнении Хворостовского. И ещё смуглый человек, похожий на привычного лондонцам пакистанца, говорил на вполне расхожем в Capital of Great Britain фарси. Которого молодые упёртые бритиши тоже не понимали напрочь. В знак сопротивления происходящим прямо по месту их непосредственного жительства мировым интеграционным процессам! Но кое-как, на языке жестов, поминая их собственного кролика-писателя[23] (у ребят и самого обыкновенного кролика отродясь не было!), подмосковный таджикский Хуан объяснил молодым людям, что здание есть. Но оно fondohranilishe[24]. Но в этом нежном и любящем[25] hranilishe спать можно только ему. Потому что он тут guard. То есть, они догадались, что мусульманин тут, в загадочном комплексе зданий на широких российских просторах, – охранник. А он как-то дотумкал, в свою очередь, что нервически лопочущим людям, периодически медленно, чётко и громко произносящим «моу-тель», – хочется поспать и помыться. Наверное, потому, что белый парень усиленно прикладывал сложенные ладони к уху, свирепо жмурил глаза и нарочито храпел. Ну или потому, что слово motel – уже давно международнее любых отношений. И в свете чахлого фонаря гастарбайтер нарисовал им в придорожной пыли «схему проезда» к чему-то, где есть домик с дымной трубой, люди-огуречики, и всё такое. Хуан даже достал потёртый мобильный телефон, набрал номер и что-то туда прогалдел на своём. И опять же жестами показал, что всё будет хорошо. И пальцем ткнул, куда ехать.
Англичане проехали мост. Вот уже и памятник с орлом, достаточно живописно изображённый таджиком на схеме слева по ходу движения, они уже проехали. И вроде по указанному метражу должен быть поворот к домику с трубой и людям-огуречикам. На схеме в пыли это всё было отчётливо обозначено. Но в реальной бородинской ночи никакого поворота не было. Справа – деревья. Слева – поле. Ребята притормозили. Посмотрели друга на друга. И пригорюнились. И, наверное, даже хотели позвонить московским товарищам. Да, это было унизительно! Да – это означало признать своё поражение. Тем унизительнее было это поражение, что о нём предупреждали. Но тут из поля слева к по-британски бестолково припаркованной японской машине русских друзей выскочил близнец Хуана на лихом коне. И крикнул парочке: «Follow me!»
Возможно, близнец Хуана не был его близнецом – но ночью в Подмосковье все таджики одинаково смуглы. И, скорее всего, он им крикнул вовсе не «Следуйте за мной!», а «Ваш кролик написал: сюда!». Но они были бы рады уже и князю тьмы, лишь бы не опозориться перед русскими друзьями, которые предупреждали! В общем и целом более всего товарищ на коняшке именно не к ночи будь помянутого персонажа и напоминал, но в русской пустыне ночью с радостью поддашься любому искушению и ожившего тевтонского рыцаря прямо в рог поцелуешь.
Навстречу к нашим незамысловатым британцам выбежала простая русская женщина в telogrejka, которая ежесекундно поминала русского God’a. «O, gospodie!» (это они хорошо выучили от mother-in-low своего московского товарища) – размахивала она руками. И много чего ещё непонятного. Простой британский парень опять начал изображать пантомиму про поспать и помыться. Но русская женщина в telogrejka только заполошно охала и ахала и даже начала как-то немного приседать. Спешившийся Хуан печально посмотрел на всё происходящее, достал потёртый мобильный телефон, набрал номер, что-то кому-то сказал – и протянул трубку иноземному пареньку. Трубка на вполне терпимом британском наречии рассказала ему, что он может занять домик номер десять – «прямо от дома, где стоите, двадцать шагов, у третьего большого чёрно-белого дерева» (трубка никак не могла вспомнить, как по-английски «берёза»[26]). В общем, трубка дала пошаговую подробную инструкцию по цене на домик, по «помыться» (выяснилось, что есть баня, в которой почему-то нет душа), по restroom (который на улице). И что попали англичане вовсе не в motel, а в stable. И в стоимость домика входит и двухчасовая прогулка по полям на лошадках. По желанию. Но, конечно, не сейчас, ночью. А завтра утром. Или днём. Как господа хорошие изволят.
Возжелала лошадок именно беременная англичанка. Прям в ладоши захлопала! Сперва она, конечно, изволила баню. Чтобы уж совсем а-ля рюс. И вот с ночи баня. С утра – пусть и шагом, но все два часа британцы оттопали по полю в седле. И только было, откушавши явств, щедро предоставленных женщиной в telogrejka, собрались проехаться по многочисленным окрестным Cloisters (московские товарищи говорили, что Lugetzkij Monastir на девяносто четыре года старше Америки!)[27] и в Museum – как тут и началось! Схватки! Под упоминание британской бере… пардон, уже роженицей – God’а, а женщиной в telogrejka – «О, gospodie!».
Поехали-понеслись бритиши на японском автомобиле московских друзей – со свистом, с плясками и прочей паникой, прихватив англоговорящую девицу из телефонной трубки, материализовавшуюся поутру во плоти, – в местную больничку, в небольшой российский городок. Бывший некогда западным форпостом Московского княжества и золотым городом России. Ну так, «некогда» – это когда было-то! А то – сейчас. Сейчас местная больничка не потрясала воображение. Ничем. И уж в особенности – антуражем. Английская дева, ничего прежде не боявшаяся всю беременность, при первых родовых схватках вдруг утратила всю хвалёную британскую выдержку и стала вопить громко и неразборчиво. Чем ещё больше напугала молодого врача приёмного покоя. Трясущимися руками он выполнил внутреннее акушерское исследование. К его радости, наружный зев шейки матки пропускал всего лишь кончик пальца! Роды первые. И он, путая всплывающие английские конструкции фасона «How are you?» с исконно русскими словами-связками, стал уговаривать иноязыкого парня везти супругу до Москвы, где купола золотые и рахмановские кровати обиты салатным, розовым и голубым полипропиленом. И санитарки владеют языком Шекспира. Тут уездному лекарю пришла на подмогу и начинающая английская роженица. Очевидно, придавленная торжественной винтажностью того помещения, где её осматривал доктор. Предварительно очень вежливо попросив ногами особо не размахивать, потому что от кресла держатели отваливаются. Кушетка, на которую она присела, – шаталась. Тётка, равнодушно измерившая её здоровенным ржавым циркулем, смотрела сквозь неё взглядом буддийского монаха, как бы не видя. Только если в исполнении буддийских монахов это вызывало священный трепет, что было понятно – пацаны-то видят такое, что простым смертным недоступно, то тётка в мятом и не слишком белом халате поверх свитера и юбки с точно таким же взглядом – трепета не вызывала. Может статься, что и очень зря. Скорее всего, и буддийские монахи, и эта русская медработница видят одно и то же. Просто у последней Public Relation похуже. Но сейчас английской девчонке захотелось кого-то тёплого и живого. Пусть он даже и не всё знает о вселенной. Кому нужна вся эта сакральная вселенская муть именно сейчас!
– One moment, please! – сдавленно выдавил из себя вчерашний интерн, ныне лекарь запустевающей ЦРБ[28], и стал куда-то звонить. Как поняла девчонка-студентка ветеринарной академии, подрабатывающая на конюшне и присутствовавшая при всей этой комедии переводчиком (прискорбно, но у врача был слишком уж скудный набор лексики, никак не желавший складываться в осмысленные сентенции), в московский родильный дом, где он буквально вчера проходил интернатуру.
Туда парочку и отправили. Уже без переводчика. И приняли британскую дамочку в обсервационный родильный зал. Потому что никаких обследований и карт она с собой не прихватила. Два молодых бравых идиота планировали ещё недельку-другую потусоваться в Москве и её окрестностях и затем отправиться рожать домой, в Лондон, по месту, так сказать, прописки. Ну или в самолёте. Наверное…
Заведующая обсервационным отделением Оксана Анатольевна Поцелуева – высшую категорию с неё сняли с формулировкой «за халатное отношение», но заведовать можно и с первой – распорядилась препроводить парочку иностранных голубков в семейный люкс. Чтобы не спровоцировать, упаси геополитика, какие-нибудь санкции Евросоюза за непочтительное отношение к гражданам Великобритании. И вызвала вести роды Маргошу. Которая уже немного поднаторела в английском языке. И у неё уже побывал колорадский фермер, и она уже разок к нему слетала. И тот – снова к ней… Так что короткие указания, окрики и междометия вроде Crikey![29] и Blimey![30] были ей отлично известны и отменно воспроизводимы фонетически. И англичанам чуждыми не казались – поколение Гарри Поттера. Знают, как изъясняется Хагрид. Но в основном, конечно, Маргарита Андреевна была звана за отменные акушерские руки. И со строгим указанием: никакого предлагаемого вознаграждения не брать! И уж тем более – не требовать! Санкции! Да не ЕС. А сперва – заведующей. Затем – начмеда с главврачом! И только потом, в последнюю очередь, – ЕС!
– Да иди ты, Оксана! – рявкнула Марго. – Я тебе что, дура конченая?!
– Дура не дура, а рефлекс может сработать. Так что смотри мне!
Маргарита Андреевна в лучших традициях суперквалифицированных акушерок пробурчала себе под нос что-то на манер «вырастили на свою голову!», хотя она была не намного старше Оксаны. И её – в смысле акушерского ремесла – не она растила. Ну да это общий видовой признак высококлассных повитух.
Ровно через двенадцать часов в семейном родильном зале московского роддома появился на свет здоровый голосистый гражданин Великобритании. Гражданка. Лиз. Елизавета. А какого вы ещё от них имени ожидали?
Новоявленная мамаша была счастлива. Новоиспечённый папаша растекался по пространству манной кашей. Они курлыкали над своей дочерью, мурлыкали с персоналом. И на третий день были торжественно выписаны к своим московским друзьям. Которые и оплатили семейный родзал. Потому что ни разу никого англичане предложением денег не оскорбили. Ни врача (сама Оксана Анатольевна курировала роды и послеродовый период от и до, и именно она же под свою ответственность выписала родильницу на третьи сутки, хотя та, сердясь и раздражаясь, хотела покинуть родильный дом уже на вторые, причём в самом начале вторых – с утра пораньше). Ни анестезиолога (разумеется, на эпидуралку был вызван Аркадий Петрович Святогорский). Ни неонатолога – красивого, элегантного, слегка мрачного мужчину. Ни акушерок. Ни детских медсестёр. Ни санитарок. И конечно же их можно понять. Люди получают за свою работу деньги. А уж наши-то как были обработаны и предупреждены! И когда британские мальчик и девочка попытались угостить их чаем с конфетами от московских друзей – шарахались, как от чумы и кто словами, кто руками изображали, что изобилие бьёт рогом персонально в каждого. И всё у них есть, слава России!
Англичане и сами славили Россию куда больше прочих. Потому что у них в роддомах тоже бесплатно, конечно же. Если не оговариваются особые услуги и условия. Или нет лохматой страховки. Но у них, в Лондоне, забесплатно лежат в палате на восемь человек. И злые акушерки гоняют женщин в холодный душ, насильно бреют и принудительно клизмят! И всё время что-то колют то в попу, то в вены, ничего при этом не объясняя! А в Москве – чудесно и удивительно! И второго ребёнка они непременно отправятся рожать только и только в Россию. А именно – в Москву! А конкретно – только в этот родильный дом, к Oksana Kiss и Margo Shram&Co. Когда Маргарита Андреевна Шрамко постаралась объяснить иностранным голубкам, что подобная услуга – семейный родзал – на наших гостеприимных просторах тоже платная, милые ребята немедленно перестали её понимать. Преодолению внезапной утраты взаимопонимания не смог помочь даже Аркадий Петрович, свободно говорящий, читающий и пишущий на трёх языках. Оксане Анатольевне Поцелуевой проще было объясниться с московскими друзьями иностранных товарищей. Те только махнули рукой и покорно оплатили в кассу родильного дома всё причитающееся. Уточнили только, где и как регистрировать ребёнка, – не то с этих юродивых станется дитя на самолёт без документов тащить. (Они же, московские товарищи, и приданое новорождённой британке купили. В подарок. Больничное было не жалко отдать. Но процедура списывания уж слишком суматошная. КРУ[31] потом решит, что персонал бельишком приторговывает.) Оксана объяснила, что дитя надо зарегистрировать в посольстве Великобритании на основании справки о рождении ребёнка, полученной в родильном доме (пятнадцать рублей за бланк Поцелуева в кассу отделения сдала сама, как-то про пятнадцать рублей рот не раскрылся вякать московским товарищам бритишей, равно как и про умыкнутую из семейного родзала огромную, едва початую упаковку памперсов – тут можно списать на особое засранство новоявленной гражданки Объединённого Королевства либо же на особую чистоплотность иноземных родителей, в остальном в глаза, мягко сказать, не бросавшуюся). Чай, не первые иностранные граждане в роддоме рожают. Украина сюда ездит. Медицинский туризм, блин.
– В следующий раз таджичку-нелегалку в семейный люкс положу! – бурчала Оксана Анатольевна в своём кабинете, унаследованном от Татьяны Георгиевны, заваривая кофе для Святогорского. – Вот что это я, как идиотка, а?! Ну чисто «Пионерская зорька», ни дать ни взять! Когда в школе переписывались с ровесниками-иностранцами, тоже так было: писать о том, как у нас, в Стране Советов, всё зашибись и солнце светит ярче! Условный рефлекс сработал, выжженный на коре головного мозга.
– Это же англичане, Засоскина! Помнишь ли ты, что сказал Уинстон наш Черчилль после Ялтинской конференции приснопамятного тысяча девятьсот сорок пятого года? «Маленький лев шёл между громадным русским медведем и исполинским американским слоном, но, как знать, дорога, быть может, известна именно льву». Маленький лев – это Великобритания, если что.
– Аркадий Петрович, я не дура! – вспылила Оксана Анатольевна.
– Ага, я заметил, – кивнул он в коробочку, куда заведующая отделением складывала деньги за справки. – То, что Мальцева по всяким поводам свои в родильном доме достаёт, я не раз видел. Но чтобы ты, прижимистая и рачительная, а хоть бы и пятнадцать рублей – это, Засоскина, реально чрезвычайное происшествие!
К слову, из-за возникшей в начале родовой деятельности суматохи наши английские друзья забыли рассчитаться за ночёвку на чудесной русской stable, включавшей какой-никакой, а тёплый чистенький деревянный коттеджик (пусть и с удобствами во дворе, но тоже вполне терпимыми), русскую banja и прогулку по историческим полям на loshadka. Русская женщина в telogrejka (или как эти смешные русские ещё её называли – dushegrejka) вычла эти деньги с зарплаты таджикского Хуана, работающего конюхом. Потому что именно его родной брат прислал этих чокнутых. Где это видано, чтобы нормальная баба на сносях в бане парилась и на лошадях гарцевала! Ну как «вычла». Поорала, погрозилась, руками поразмахивала. Да потом и забыла[32].
Потому что главное: мир во всём мире. А русская готовность помогать «впереди паровоза» проистекает вовсе не из-за боязни санкций, а от широты этой самой приснопамятной русской души.
И вот пусть все вокруг будут модно-узкие и хитро-умные. А мы останемся прежними. Не меняться же нам теперь из-за каждого ЕСовца!
Кадр сорок первый
Подмена понятий
Тыдыбыр… пардон, Анастасия Евгеньевна Разова[33] сидела на приёме в женской консультации. Светлана Борисовна Маковенко ушла в отпуск. Мало того – уехала в Будапешт! Гулять так гулять! Серая Мышь очень сильно изменилась за последние полгода. В лучшую сторону.
И Настенька Разова изменилась. Она стала серьёзней. Осмысленней. Вот кто бы мог ожидать? Нет, она, как и прежде, была хохотушкой. Осталась такой же влюбчивой. И, как и раньше, влюблялась именно в тех мужчин, которые её не воспринимали как женщину. Например, в Ельского. Владимира Сергеевича она сейчас разлюбила и влюбилась в Александра Вячеславовича Денисова. С последним, сказать по правде, у неё тоже не было ни малейшего шанса на успех. Но Настя даже села на диету. И ценой чудовищных жертв (минус хлеб, минус фастфуд, минус сахар из кофе и чая, минус свинина и говядина) она сбросила за два месяца… пятьсот граммов. Это приводило Настеньку в ярость. То есть, вот сегодня – ничего не ест! Только воду пьёт. Утром бегом на весы. А там – минус полкило всего! И Настя наедается от горя, от гнева, от всего того, что вызывают в неспособном управлять собой человеке неоправданные ожидания. Например – жареных пирожков с вишней. Жареные пирожки с вишней – отменное быстродействующее средство от неудовлетворённости собой. Жаль, действие короткое и тяжкий откат наступает стремительно. Но как удержаться, когда харчевня прямо по дороге на работу?! И это же не гамбургер, в конце-то концов! Всего лишь несколько крохотных пирожков с вишней! И больше ничего за весь день! А наутро подлые весы возвращают на место пятьсот граммов. Если весь последующий день пить похудательный чай – то ещё и плюс килограмм! Потому что пить очень хочется после этого мочегонного, обезвоживающего чая. Чудовищный сушняк! Да и на работе его принимать как-то не комильфо. Не благовоспитанно. Потому что в туалет носишься каждый час. Отнюдь не по маленькому. И спазмы в желудке. И урчит на всё отделение. Так что на следующий день – снова ничего не ешь. И только воду пьёшь. Никакого чаю! Наутро – всего минус пятьсот граммов! Заколдованный круг! Безнадёга…
Но в остальном Настя Разова стала заметно серьёзней и ответственней. Мальцева допустила её к самостоятельным дежурствам по отделению обсервации. Нет, понятно, что есть первый дежурный врач. И ответственный дежурный врач. Но они оба могут быть заняты. Сутки всякие бывают. И Настя уже несколько раз сама оперировала. Сама! Хирургом! Мальцева оценила её внезапно случившийся некоторое время назад трудовой подвиг[34]. Отругала, конечно же. Но оценила. К тому же эпизод Настиного подвижничества дал Мальцевой совершенно законную возможность сплавить на давным-давно заслуженную пенсию двух никуда уже не годных заклятых подружек-старух Зинаиду Никитичну и Надежду Капитоновну[35]. Пришлось почтенным дамам выбирать между несоответствием занимаемой должности (тьфу-тьфу-тьфу, завершилось благодаря Настеньке Разовой всё хорошо, так что преступную халатность не впаять, старые кошёлки если что и помнили из дисциплины «акушерство-гинекология», так это только степени тяжести гипотетического наказания в соответствии с юридическими формулировками настоящего должностного преступления) и правом на заслуженный отдых. Они, разумеется, с радостью выбрали последнее. А Тыдыбыр Мальцева перед Паниным отстояла. И похвалила за смелость и небезразличие. А ещё с лёгкой руки старой акушерки Веры Антоновны все родзальные стали относиться к Анастасии Евгеньевне с уважением. За глаза называя её «наша Настенька», а вовсе не Тыдыбыр и, устраивая ночные чаепития, уже никогда не обносили молодого доктора стаканом. И даже Ельский стал с ней обращаться как с врачом, а вовсе не как с пустым местом. Хотя Настенька в глубине души надеялась, что её героическое поведение послужит поводом – для Владимира Сергеевича – ею восхищаться. И, может быть, даже ей поклоняться. Соответственно – любить. Но увы и ах! Если бы Ельский восхищался каждой молодушкой, сделавшей кесарево сечение (и, соответственно, любил), он бы уже давно стесал кое-что под самый корень. Первое самостоятельное кесарево – это всего лишь предмет для недолгой гордости собой. И мимолётного, походя выраженного одобрения учителя. Вроде первого удавшегося «тройного тулупа». Ещё не означает автоматического олимпийского чемпионства, медалей, цветов и прочих восторгов публики. Обыкновенный рабочий момент.
Вот такие мысли путались в кудрявой блондинистой голове молодого акушера-гинеколога, временно «высланного» в женскую консультацию. На работу она приходила рано. Так что время побыть наедине с собой было. Консультация открывалась в восемь утра. Настя прибывала к половине восьмого. Это была единственная возможность избежать маминых обильных «континентальных» завтраков, после которых клонило в сон, апатию и полное наплевательство. Давно пора было заняться поисками съёмной квартиры. Но каждый раз, как только Настя осмеливалась заикнуться, что ей уже двадцать восемь и, значит, почти тридцать – то есть практически старость! – мама хваталась за левую руку и ловко отступала к дивану. И перечисляла в виде канонически-последовательных жалоб все признаки инфаркта миокарда: «Ах, воздуха не хватает!.. Доченька, в пот бросило… За грудиной давит. Левая рука онемела…» Всё-таки Настенькина мама была поликлиническим терапевтом и понятно, что все признаки ишемии миокарда могла перечислить на нескольких языках, будучи даже в бессознательном состоянии. В оправдание таковой белыми нитками шитой лжи: мама совершенно искренне пугалась, когда Настя в очередной раз пыталась отвоевать независимость. Или хотя бы федерализацию. Настя очень любила маму и потому каждый раз тоже очень сильно переживала и верила, что маме на самом деле плохо. И никак не могла понять, почему мама не позволяет Насте вызвать «скорую» и почему папа не отвезёт её на машине в больницу. Папа хмурился и уходил на кухню. Он очень любил свою дочь. И жену любил не меньше. И потому скандалить с любимой женой в присутствии любимой дочери не хотел. Достаточно скандалов с женой наедине. Которые каждый раз изливались обильными слезами после очередного папиного заявления, что Настенька – не сенбернар, а живой человек. Их единственная дочь! Мама полагала, что единственная дочь Настенька неспособна к самостоятельному существованию. Кто за Настенькой вещи в комодик раскладывает и по плечикам в шкафу развешивает по фасону и сезону? Мамочка! Кто Настенькину обувь моет-начищает? Мамочка! Кто на Настенькином столе порядок наводит и клавиатуру Настенькиного компьютера ушными палочками вычищает? Мамочка! Однажды с отцом на две недели уехали – так мамочка подробную инструкцию написала: что, где, когда, как и в чём. Какой губкой и каким средством мыть посуду, какими – унитаз и раковину, чем зеркала протирать, как включать стиральную машинку, в каких режимах пользоваться роботом-пылесосом. И что?! Дома по приезде царил бардак! Посуда в раковине – горой. Любимая чашка самой же Насти – разбита. Зеркало всё заляпано зубной пастой. У Настеньки чуть вещи не кончились – и уже не только из бака для грязного белья свисали, но и кругом по квартире валялись. Нормальные девочки в её возрасте пьяные оргии устраивают, когда хата пустая в их распоряжении. А эта только на ковёр банановых и апельсиновых шкурок нашвыряла да яблочных огрызков – за кровать. Кругом крошки от чипсов и печенья. И двадцать пять книг «мордой вниз напополам». Хотя мамочка сколько раз её ругала, что с книгами так не обращаются!
Настенькина мама всерьёз полагала, что дочь без неё погибнет. Папа не менее всерьёз (и куда более справедливо!) полагал, что с такой мамочкиной любовью Настенька семимильными шагами движется к погибели. Или, как минимум, останется не приспособленной к жизни старой девой. Но пока крепился из последних сил. Он не раз и не два говорил Насте, что поддержит её. И деньгами поможет. И мать успокоит. Но квартиру Настя должна найти сама! Если папа ей найдёт квартиру – это уже не самостоятельность. Не так начинается самостоятельность. Насте давно не восемнадцать. Пора уже самой. Мыть, стирать, убирать. Жить! Работает же она! Жизни спасает! Или и на работе ты способна на «подвиги», если только тебя кто-то прикрывает?! Интернетом дочурка, слава богу, пользоваться умеет. День и ночь до недавнего времени в Сети сидела. Интернет – это не только социальные сети! Поищи, походи, посмотри. Определись…
Настя почему-то боялась. Одно дело – на стены развешивать бог весть что. А тут – в реальную жизнь выходить надо. Звонить. С незнакомыми людьми разговаривать и встречаться. Это не мама-папа и коллеги по работе. Не те, чей круг уже определён. Не те, к кому Настенька привыкла. Настенька была очень общительной девочкой. И никогда никого не боялась. Ни людей, ни компаний. Но когда тебе двадцать восемь, когда жизнь по маршруту дом-работа устоялась… Да, хотелось самостоятельности. И любовь найти хотелось. Одну-единственную. Какие там оргии!.. Но после тяжёлого дежурства уже всё чаще и сильнее хотелось домой, принять ванну и лечь на кровать с книгой и заботливо приготовленным мамой бутербродом. И спать, не думая, откуда берётся красивое, чистое, свежее бельё. Привычка к тому, что всё делают за тебя, рождает леность характера. А леность характера творит инертную судьбу.
Настя тяжко вздохнула и зашла на очередной ресурс поиска квартир. И тут в дверь без стука вошла красивая, стройная, ухоженная от волос до кончиков ногтей на ногах молодая женщина. С ребёнком лет девяти. И, окинув колобка Настеньку от макушки до пяток, вместо приветствия безапелляционно заявила:
– Мне надо сделать аборт!
– Здравствуйте, – холодно и подчёркнуто-формально поприветствовала Настя беспардонную посетительницу.
– Лёшенька, садись, мой мальчик! Мой сладкий мальчик, моя звёздочка! – заворковала женщина, не обратив никакого внимания на официальный тон полненькой докторши.
У Настеньки Разовой в голове зароились наблюдения, соображения и некоторые сомнения. И все на предмет мальчика Лёшеньки. К беспардонным девицам, жаждущим абортов, врачам акушерам-гинекологам не привыкать. Но зачем тащить с собой ребёнка?! Пусть даже и не на саму процедуру – туда бы никто и не позволил. Но даже в кабинет к врачу, если беседа на такой откровенно недетский предмет. Да и мальчуган явно странный. Очки, из-за которых совсем не видно глаз – только точечки. Такая сильная близорукость? Или, наоборот, дальнозоркость? Офтальмология путалась у Настеньки Разовой в голове, пока она рассматривала мальчугана. Он явно дичился. Ему тут не нравилось. Он не хотел садиться на кушетку, куда чуть не силком толкала его ретивая мамаша.
Мальчик начал размахивать руками и мычать.
– Ну не хочешь, так стой! – сказала дева слегка раздражённо. Но сладким голосом. И шлёпнулась на «посетительский» стул, приставленный к «врачебному» столу.
– Запишите меня на ближайшее время! – скомандовала она Насте.
– Сперва необходимо сдать анализы, – слегка сурово произнесла Настя. Но решила смягчиться. Женщина всегда права. Особенно она права в кабинете женской консультации. Врач – не судья и не палач, а советчик и помощник. «Советчик и помощник!» – несколько раз мысленно промотала Настя запись и продолжила: – И потом, аборт – это не очень хорошо. Для вашего здоровья. – Почему-то из Анастасии Евгеньевны вылетали какие-то безжизненные словосочетания. Её внимание приковывал ребёнок. Ведущий себя не совсем нормально. Он подошёл к книжному шкафу и стал снимать с полок книги. И расставлять их на полу. – Алексей, не делайте так, пожалуйста! – ласково обратилась она к мальчику.
Он снова замычал, замотал головой, но книг не оставил.
– Да что за люди кругом такие! – возмутилась дама. – Ничего человеческого в вас не осталось!
Настя решила проглотить. Надо просто побыстрее их спровадить. И всё. Скоро беременные потоком пойдут. Да и своих дел по горло.
– Вы твёрдо решили делать аборт? – уточнила она у женщины, доставая бланки и готовясь заводить карту и выписывать направление на анализы.
– Удивительное сомнение для представителя вашей специальности! – саркастически выдала девица. – Десять лет назад такая же вот, как вы, разве покрасивее, на коленях передо мною стояла, умоляя сделать аборт! Хотела лишить меня моего ангела! – кивнула она в сторону всё более раскачивающегося мальчугана. – Он особенный! Он изменил мою жизнь! Он дал мне возможность познать себя! Он – звёздный мальчик! И другого ребёнка мне не надо! Не надо! И что?! И вот теперь вы уговариваете меня не делать аборт?! Где вы были десять лет назад?! – Под конец тирады нотки стали откровенно истеричными. Мамашин «шаманский бубен» завёл и пацана. Он стал усиленно размахивать руками и «сердиться» на падающие с полок книги. Так, по крайней мере, показалось Насте.
Десять лет назад Насте было восемнадцать и она училась на первом курсе. Это единственная конструктивная мысль, пришедшая ей в голову в связи с высказанным дамочкой. Тыдыбыр понятия не имела, как вести себя в подобной ситуации. Ещё не приходилось сталкиваться с подобным на практике. А в книгах по этике и деонтологии всё чрезвычайно размыто. Всегда оставаться спокойным и собранным. В любой ситуации вести себя по отношению к клиенту уважительно. Сохранять доверительные отношения. Спокойным и собранным, спокойным и собранным. Ага, если вспомнить, как она бросилась между бывшими мужем и женой, в результате чего ботинком по голове получила Настина голова, а не беременный живот… Она что, была тогда спокойной и собранной? Точно нет. В учебниках ни черта толкового не найдёшь! Только общие фразы. Хоть бы на той деонтологии ситуационные задачки разбирали! Например: «Действия врача, зашедшего в ресторан и увидевшего, как бывший муж избивает бывшую жену, беременную от другого». Или: «Алгоритм действий, рекомендованный в том случае, если к вам на приём явилась больная на всю голову истеричка с явно нездоровым ребёнком». А также такое вот, по мотивам недавней встречи с однокурсником: «Как себя вести, если вас вызвали на высокую температуру, а вы пришли к семейным разборкам с применением топора». Нет! Спокойным и собранным! Кто пишет эти учебники? Компьютерная программа?! Не нюхавшие настоящей жизни комнатные аспиранты? Или живые люди, много пережившие, немало повидавшие, вдруг утрачивают живость изложения, как только хотят что-то отобразить на бумаге? За несколько мгновений – известно, что скорость мысли куда как быстрее скорости действий и тем более слов, – Анастасия Разова дала себе слово когда-нибудь написать дельный учебник по врачебной этике и деонтологии и поклялась начать записывать черновой материал уже сегодня.
– Так, успокойтесь! – слегка нервно подскочила Настенька со своего стула. И, лихорадочно обдумывая, что же ей делать с уже хлюпающей носом девицей, направилась к её чаду.
– Давай поставим книжечки на место, – со всей осторожностью обратилась она к мальчишке, подняла одну из книг с пола и попыталась поставить её на полку. Именно – попыталась. Хотя, казалось бы, чего тут сложного – поставить книгу на полку. Но мальчишка вдруг взвыл нечеловечески, стал с яростью колотить Настю, в пылу раня себя. Подскочила мамаша с криками: «Видите, до чего вы его довели?!» – стараясь оторвать сына от докторши. Мальчишка стал дубасить и маму, упал на пол… Настя добежала до внутреннего телефона, набрала неонатологию и, не разбирая, на кого попала, проорала в трубку:
– Срочно врача в женскую консультацию, в седьмой кабинет!
И последующие пять минут – или вечность? – стояла, прижавшись спиной к стене, понятия не имея, как себя вести, что предпринять. Ребёнок выл, колотился, кусался, расцарапывая в кровь себя, мать, бился головой об пол. Мать обнимала его, рыдая в голос, перемежая рыдания просьбами успокоиться и нежными прозвищами. И Настя вдруг поняла, откуда у женщины и у её ребёнка эти тонкие белесые полосочки, внезапно выступившие на раскрасневшейся в пылу странной битвы объятий коже. Это шрамы от прежних сражений тяжёлой болезни с отвратительной в своём непонимании и неприятии этой болезни чудовищной до извращённости любовью.
Через пять минут – или вечность? – в кабинет вошёл Ельский.
Настенька Разова пребывала в таком ужасе, что на прочие эмоциональные реакции вроде удивления её миндалины уже не хватало. Она заметила только, что завотделением был со своим реанимационным чемоданчиком, услышала знакомый короткий, уютный, пузато-объёмный звук гильотинирования ампулы и увидела, как в легко фиксированную нежной мощной лапой Ельского тонкую ручку-веточку, в синенькую жилку споро вошла игла. Мальчишка затих. Владимир Сергеевич поднял его и уложил на кушетку.
Мать сидела на полу и плакала.
– В-в-в…
– Владимир Сергеевич, – подсказал трясущейся Настеньке Ельский.
– С-с-с…
– Спасибо!
– Да, – наконец получилось у Насти.
– Здравствуйте, Лариса! – обратился неонатолог к посетительнице. – Сколько раз вам нужно повторить, что Алексей – не «особенный ребёнок», не «звёздный мальчик»? Какое количество специалистов должно уверить вас, что ваш сын – не ангел, призванный вас спасти? Когда до вас дойдёт, что единственное особенное, в чём он нуждается, это особенный уход!
Ельский достал из кармана айфон. Полистал телефонную книжку. Нажал вызов.
– Приезжай, забирай…
И нажал отбой.
После чего подошёл к крепко спящему мальчику, нащупал пульс на запястье и на шее. Сравнил. Затем снял с шеи фонендоскоп и, удерживая пальцы одной руки на пульсе попеременно то на запястье, то на шее, выслушал мембраной локтевой сгиб. Ничего необыкновенного в этих действиях не было, но Настенька Разова смотрела на Ельского, как паства на Иоанна Кронштадтского. Она окончательно уверовала в его способность творить чудеса, а значит, и в святость. Не Иоанна Кронштадтского (о котором, признаться честно, Анастасия Евгеньевна и понятия не имела), а Владимира Ельского. Ещё немного – и над его элегантно колорированной лёгкой сединой головой воссияет нимб. Настя тряхнула пружинистыми кудрями, избавляясь от наваждения. И поняла, что так и торчит у стены. И на деревянных ногах пошла к столу. Уселась на стул.
Лариса немного успокоилась. Но так и сидела на полу. И смотрела на Ельского с ненавистью.
– Тебе не удастся упечь его в психушку! – наконец выдала она.
Владимир Сергеевич ещё раз проэкзаменовал мальчонке пульс. Со своим обыкновенно-мрачным равнодушием.
– Я ни разу и не пытался. Он прекрасный мальчик. Психиатрическая лечебница нужна не ему. Идём. У Анастасии Евгеньевны приём.
Ельский взял спящего мальчика на руки. Лариса поднялась и покорно поплелась за ними.
– Что это было? – спросила Настя у окна. У неё внезапно заходили ходуном руки. Она встала, подошла к умывальнику, открутила холодную воду на полную – и подставила свою кудрявую голову под струю.
– Доктор, можно? – в дверь без стука вошли.
Рефлекторно распрямляясь, Настенька Разова со всего маху ударилась о кран.
– Да что ж такое, опять головой![36] – не то заплакала, не то захохотала Анастасия Евгеньевна, снова ныряя под воду.
– Мы, наверное, подождём? – неуверенно сказала юная хорошенькая беременная. После чего на цыпочках подкралась к посетительскому стулу, мышкой присела на краешек. – Мы лучше тут посидим, – шёпотом проговорила она, наклонившись к своему весьма заметному животу, нежно погладив его.
Приём в ЖК покатился обычным суматошным, рутинным темпом. Сегодня – более без эксцессов.
Где-то около пяти вечера Насте позвонил Ельский. Да не по внутреннему телефону, а на мобильный! Значит, он знает её номер! У девушки снова случился тремор в руках и опять стали ватными ноги. Она тут же разлюбила Денисова и немедленно снова влюбилась в великого Ельского. То, что все домашние и мобильные номера докторов есть в родзале, ей и в голову не пришло. Тем более – в очередной раз ударенную. А если и пришло – так он должен был пойти и узнать! Или хотя бы позвонить и попросить подиктовать. То есть предпринять ряд действий, направленных лично на её персону. Пусть и всего лишь в виде номера мобильного!
Выждав три звонка – чтобы не возомнил! – Настя ответила:
– Да, Владимир Сергеевич?!
Чёрт, чёрт, чёрт! Надо было просто сказать «да». Или «алло». Или «слушаю». Теперь он знает, что в её записной книжке есть номер его телефона. Который по рабочим надобностям ей не слишком нужен. Просто она – давно ещё – настучала его себе из списка резервных доноров.
– Тыдыбыр, ты что сегодня вечером делаешь?
– Ничего, – картонным голосом ответила Настя. Картонным – потому что вся человеческая плоть её, включая мозг, утекла в белые моющиеся тапки. От счастья.
– Пора тебя в пионеры принимать. Мы изредка заседаем узким кругом в одной ресторации. Полагаю, тебе известно в какой.
Ещё бы Насте не было известно! Это всем молодым врачам было известно! Приглашение на посиделки в «узкий круг» было признанием тебя в этой больнице. Признанием тебя как врача. Не категории, не степени, не самостоятельное ургентирование котировались в тутошней табели о рангах. А только и только допуск в этот страшно узкий круг! Обыкновенно это происходило походя. Как бы между делом. Вроде бы ни за что. Но чтобы вот так! По личному приглашению Ельского! Небо за окном заиграло всеми цветами радуги.
– Да, – снова только и выдавила Настя.
– Подтягивайся часам к восьми, – сказал он равнодушно.
В трубку текли короткие гудки, а Настенька Разова всё ещё прижимала к уху коммуникатор, восторженно раскрыв рот, и бог знает чего она себе успела намечтать. Позабыв поначалу связать этот звонок с утренним происшествием.
Настя чуть с ума не сошла, вертясь дома перед зеркалом. Что на танк ни надень – танк, он и есть танк! Да и смешно это. Вечеринка без дресс-кода. И вовсе не выпендрёжем сакральна. Надела джинсы и футболку. Всё бы ничего, если бы у неё была талия. А так похожа на неровно набитую любительскую колбасу с сиськами! Все вокруг красивые! Или хотя бы тощие. И только Настя… Махнув рукой, забрала огромный массив светлой кудрявой проволоки в резинку и, только слегка подмазав губы блеском, отправилась в ресторацию[37].
* * *
Волнуясь, как перед госами по оперативной хирургии с топографической анатомией, Настенька Разова вошла во «врачебный» кабинет заведения. За столом уже вовсю шумели. Хотя Настя не опоздала. Ельский был без жены-акушерочки. Но сидел между Денисовым и Маргаритой Андреевной. Рядом с Денисовым сидел заведующий урологией, Иван Петрович Пустовойтов. Дальше миловались заведующие обсервацией и патологией Поцелуева и Родин. Были ещё врачи. И главная операционная медсестра. Настя почувствовала холодок под коленками. Она тут явно не по праву. И уж точно – не по положению. Владимир Сергеевич даже не обернулся. Впрочем, он сидел к ней спиной.
– О, наш смелый пушистый Тыдыбыр! – радостно воскликнул Аркадий Петрович. (Ельский и тут – ноль эмоций, был слишком увлечён беседой с Маргаритой Андреевной.) – Иди ко мне садись! – Святогорский сидел во главе стола. Он ловко выдернул откуда из-за спины стул и поставил его рядом со своим. – Зарезервировано!
Она неловко пробралась к заведующему отделением «бабской» реанимации. Ельский не обращал на неё ни малейшего внимания. Денисов даже головы не повернул, о чём-то говоря с урологом. Тоже мне, великий специалист! Понятно, что он сюда ещё интерном попал, по блату! Настенька не спала с заведующими, вот и… Тыдыбыр сама устыдилась своих злых мыслей и покраснела. Точнее – побагровела, потому что покраснела она ещё перед дверью ресторана.
– Дамы и господа, прошу внимания! – объявил Святогорский. – Мы сегодня собрались здесь не потому, что нам делать нечего. Нам всегда есть что делать. Не всегда мы, что правда, что-то можем сделать с тем, с чем уже ничего не сделаешь, но с этим уже ничего не поделаешь, дамы и господа!
После такого витиеватого графоманского вступления все уставились на Аркадия Петровича.
– Надо же было как-то привлечь ваше внимание! – рассмеялся он. – Сегодня мы принимаем в наше Общество анонимных врачей новую боевую единицу. Анастасия Евгеньевна, у нашего ОАВ есть только одно-единственное правило: всё, что происходит на наших посиделках, остаётся на наших посиделках. Второе правило: нарушать одно-единственное правило. И третье правило: каждый вновь приобщённый общества должен рассказать, как он докатился до такой жизни, почему стал врачом, чего постыдного натворил. А если нет ещё трупа в анамнезе – тогда ужасную личную тайну. После того, как примет первый стакан до дна. – И Святогорский протянул Настеньке стакан. Действительно – стакан. Что правда, совсем не полный. Всё-таки он её давно наблюдал и отлично знал, как действует на Тыдыбыр спиртное. Вот тех пятидесяти граммов, что болтались на дне гранёной ёмкости, ей вполне хватит, чтобы не превратить фарс в молитву. Не то ж ещё действительно начнёт всерьёз рассказывать, почему стала врачом.
Настя мужественно выпила предложенную дозу, предварительно торжественно чокнувшись со всеми. Она была девочка крайне мало пьющая. Иногда – бокал мартини. Один. На весь вечер. Может быть, красного вина под бифштекс. И она целый день ничего не ела. Целый же день через её кабинет шёл караван разнообразных женщин. Это если не считать утреннего инцидента. И не учитывать адреналиновых потерь, вызванных неожиданным приглашением Ельского. Потому, проглотив пятьдесят граммов чего-то очень похожего на водку, только, кажется, ещё гаже, внезапно и резко окосевшая Настя громко и чётко произнесла следующее:
– Моя постыдная тайна: я люблю Владимира Сергеевича Ельского. Уже давно. С тех самых пор, когда только пришла интерном. А он меня не замечал. И поэтому я написала про него в Интернете гадость[38]. Но он всё равно меня не замечал. И женился на тощей акушерке! Хотя я должна была быть его женой не помню какой номер. А недавно я влюбилась в Денисова. Но он меня тоже не замечает. Потому что любит Татьяну Георгиевну. Хотя она и родила ребёнка. И старая. Нет-нет, она красивая. И тоже тощая! Но для Денисова она старая. А ещё я хочу снять квартиру и уехать от родителей, но боюсь. Не от родителей уехать боюсь. Боюсь встречаться с теми, кто сдаёт квартиры. И ещё я хочу похудеть, но всё время жру. Но эту ужасную личную тайну почти все тут знают. А когда мне было девять лет, я на спор съела кусок собачьей какашки, а мальчик, с которым я спорила на то, что если я съем кусок собачьей какашки, то и он съест, – не стал есть собачью какашку. Она была сушёная, не волнуйтесь!
В начале Настиной речи в зальчике воцарилась тишина. И держалась до самого окончания.
– Почему это любить меня – постыдная тайна?! – возмущённо уточнил Ельский после нескольких секунд паузы и уставился Настеньке прямо в глаза. Она лишь недоумённо пожала плечами, выпятив губки. И совсем не заметила ироничной, но очень доброй, смешинки во взгляде неонатолога.
Первой не выдержала Марго. За ней захрюкал в картинно преподнесенную к лицу ладонь и Ельский. Через несколько мгновений весь стол захлебнулся, расхохотался многоголосо.
– Честное слово, она была сушёная! – пыталась перекричать всех тоже очень развеселившаяся Настенька. – Да я и не на спор, если уж совсем честно! Я думала, что, если съем сушёную какашку, буду особенная! Как фея. Или как принцесса. Буду Маленький принц! Надо же убирать свою планету! Ну, чего смешного-то? – сама хохотала она. – Вы что, никогда не ели сушёных собачьих какашек? Что – никто-никто?! – помрачневшая Настя обвела всех совершенно искренне удивлённым взглядом и добавила следом интимным басом: – Совсем никаких глупостей не делали в детстве? И ни о каких глупостях не думаете даже сейчас? – тут она снова оглядела своих товарищей с неподдельным ужасом. Мысль о том, что люди никаких глупостей не делали в детстве и ни о каких глупостях не думают «даже сейчас», повергла её в совершеннейшее недоумение. С оттенком некоторой скорби.
– Да-а-а… – протянул Святогорский, один сохранявший видимость серьёзности. – Ядрёную чачу мне пациенты подогнали. Это всем камингаутам камингаут.
– Анастасия Евгеньевна, вы – совершенно особенная! – Ельский поднялся, утирая слёзы, подошёл к Насте и поцеловал ей руку.
– Не разрушай детскую психику ложной надеждой, фат! – хохотала Марго.
– Я – отечески! – строго отрапортовал Владимир Сергеевич.
– Хочешь, я с тобой буду квартиры смотреть, чтобы тебе не было страшно? – предложил Денисов.
В общем, разрядили обстановку. Но Настенька Разова была так очаровательно непосредственна, что обстановка на самом-то деле и не накалялась. Её быстро накормили и напомнили об одном-единственном правиле Общества анонимных врачей, ни единым словом не обмолвившись повторно о правиле втором. И дальше наливали только минералку. Но она всё равно тысячу раз приносила всем свои извинения. Говорила, что вовсе не то имела в виду. Что Мальцева – не старая. И никаких сушёных собачьих какашек она в детстве не ела.
– Да уж, Мальцева никаких сушёных собачьих какашек в детстве не ела. Это она с возрастом научилась человечье свежее говно лаптем хлебать, – пробурчала себе под нос Марго. Денисов глянул на Маргошу глазами побитой собаки.
Читать бесплатно другие книги:
