Роддом, или Жизнь женщины. Кадры 38–47 Соломатина Татьяна
– Рассказать об ЭКО в СССР я вам не смогу. Потому что СССР уже давным-давно нет. Я могу рассказать вам об ЭКО прямо здесь, сидя на этом стуле где-то в Москве. Которая, в свою очередь, уже давно – столица Российской Федерации, а вовсе не Союза Советских Социалистических Республик. И вот непосредственно отсюда, из нашего с вами времени, я вам честно расскажу об ЭКО сорока– и тридцатилетней давности! Или, если хотите, об ЭКО конца восемнадцатого века? Я нисколько не шучу! В тысяча семьсот восьмидесятом году аббат Спаланцани проводил опыты экстракорпорального оплодотворения – или, как он их называл, «непорочного зачатия». Не на людях, а на животных. Есть и отечественные пионеры. В конце девятнадцатого века Илья Иванов таким образом пытался помогать уже людям. И надо понимать: каждое экстракорпоральное оплодотворение – искусственное, но не каждое искусственное оплодотворение – экстракорпоральное. Потому что при экстракорпоральном оплодотворении эмбрион формируется вне тела матери. “In vitro”. В стекле. В пробирке. А все сообразительные родоначальники метода всего лишь переносили сперму самца во влагалище самки…
– Это неполиткорректно! – прервала корреспонденточка Родина.
– Почему «полит»? – удивился Сергей Станиславович. – И совсем уж неправомерно «некорректно». Потому что упомянутый мною аббат проводил свои эксперименты именно что на животных.
– И всё-таки наши зрители хотели бы узнать об ЭКО в… времён СССР!
– Да вы небезнадежны, Ирина! – радостно воскликнул рыжий доктор, всплеснув руками. – Рассказываю: в феврале тысяча девятьсот восемьдесят шестого года в стране, которая называлась Союз Советских Социалистических Республик, родился первый ребёнок, спроектированный с помощью экстракорпорального оплодотворения. Девочка. Сейчас она уже взрослая. И у неё есть ребёнок, зачатый самым обыкновенным библейским способом. – Родин демонстративно замолчал.
– Эээ… – начала было корреспондент. – И как же ЭКО в СССР развивалось?
– Никак. СССР скоро перестал существовать. Развалился. А ЭКО – до СССР, во время СССР и после СССР развивалось по положенным морфическими полями законам.
– Это как?! – удивился оператор.
– Это так: если на одном острове, очень далеко отстоящем от другого острова, обезьяна взяла в руки палку-копалку, то очень скоро на другом острове, очень далеко отстоящем от одного острова, обезьяна непременно возьмёт в руки палку и станет ею копать. Если в пещере на Алтае гоминид зажарил кусок мяса на огне, то и в пещере Анд гоминид зажарил кусок мяса на огне. Или: если у Людовика Тринадцатого появились гренадеры-штурмовики, значит, очень скоро они появятся у Петра Первого. Или: если есть Лос-Аламос, то обязательно будет Семипалатинск. Просто два последних примера люди относили за счёт шпионажа и научно-технического прогресса. Но это – наслоение. Макияж. На самом деле у мира есть свой собственный единый план развития. Которому люди постоянно мешают.
– Но как-то же ЭКО развивалось в СССР? – жалобно попыталась настоять тощая девочка-корреспондент.
– ЭКО «развивалось» в целом на планете, – Родин был очень мил в своей неумолимости. – В тысяча девятьсот сороковом году американские учёные Гамильтон, Рок и Минкин осуществляют первые опыты оплодотворения человеческой яйцеклетки вне тела матери. Тем же самым нацисты занимаются на огромном человеческом материале – в концентрационных лагерях. Но ни у тех, ни у других пока ничего не получается. Хотя фашисты имеют действительно неограниченный человеческий материал. Помним – у мира свой план. В конце пятидесятых и в России, которая тогда называлась СССР – раз это непременно необходимо постоянно акцентировать в вашей передаче, – появляются работы об ЭКО. Некто Григорий Николаевич Петров предполагает и даже описывает возможности оплодотворения человеческой яйцеклетки вне организма. Вот уж неудивительно! Потому что в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году – первое успешное лабораторное оплодотворение кролика «в пробирке». В журнале «Nature» – статья. В тысяча девятьсот шестьдесят первом году во Франции лапароскопически извлекают человеческую яйцеклетку. В тысяча девятьсот шестьдесят пятом великобританец Эдвардс начинает сотрудничать с американским институтом Хопкинса на эту же тему – in vitro. В тысяча девятьсот шестьдесят восьмом находит своего друга и партнёра – Патрика Стептоу. Первое успешное лабораторное оплодотворение – читай: «искусственное создание проекта человека» – тысяча девятьсот шестьдесят девятый год. Но успешное экстракорпоральное оплодотворение дуэт осуществляет только в тысяча девятьсот семьдесят седьмом году. И двадцать пятого июля тысяча девятьсот семьдесят восьмого года рождается Луиза Браун. Благодаря британцу Роберту Эдвардсу. То есть, разумеется, благодаря яйцеклеткам Лесли Браун и сперматозоидам Джона Брауна, с которыми поработали Роберт Эдвардс и Патрик Стептоу. И немало поработали! Луиза получилась на десятой попытке. И стала первым ребёнком, появившимся на свет благодаря технологии ЭКО. Но не надо думать, что весь остальной мир с отвисшей челюстью смотрел, как гоминиды в соседней пещере пытаются добыть огонь. Нет! В тысяча девятьсот семьдесят третьем году зарегистрировано успешное экстракорпоральное оплодотворение. Но оно заканчивается выкидышем… Так что в британской пещере гоминиды были настойчивее. Или подопытная «обезьяна» была крепче. И рождение выношенной Луизы Браун порождает лавину исследований. И, соответственно, революцию в репродуктивной медицине. В тысяча девятьсот восьмидесятом году австралийским «обезьянам» удаётся повторить успех – рождается второй ЭКО-ребёнок на планете и первый – в Австралии. В восьмидесятом же Эдвардс и Стептоу открывают в Великобритании первую в мире специализированную клинику «Bourn Hall». США были третьими. ЭКО-первенец Штатов – тысяча девятьсот восемьдесят первый год. В восемьдесят втором и Европа подтягивается: Франция и Австрия. Эдвардс и Стептоу, как удачливые пионеры, проводят первую научную конференцию по экстракорпоральному оплодотворению. И в течение всего десяти лет после англичанки Луизы Браун «дети из пробирки» родились по всему миру. Морфическое поле покрыло всю Землю. В том числе и страну, называвшуюся СССР. – Родин поклонился в сторону корреспондентки. – Через тридцать два года Роберт Эдвардс получил Нобелевскую премию по медицине.
– А почему только Роберт Эдвардс? А второй? – спросил совершенно искренне заинтересованный оператор.
– Второй – акушер-гинеколог Патрик Стептоу, к слову – отец британской лапароскопии, – умер. В тысяча девятьсот восемьдесят восьмом году. Вот и не получил. Возможно, Нобелевскую премию не дают посмертно. В отличие от звезды героя, которую давали в СССР и посмертно! А вот в царской России, – Сергей Станиславович снова преобразился в Святогорского, – Георгиевские кресты не давали посмертно!
Оксана с дивана погрозила кулаком своему рыжему клоуну Родину.
– Да и доктор Эдвардс, признаться, был уже не слишком сильно здоров, а точнее – тяжело болен, когда получил Нобелевскую премию и когда нашу страну уже не называли аббревиатурой СССР. Очень болен и очень стар. Но награда нашла героя. И хула тоже нашла героя – это уж непременно. Шестого октября дедушке Эдвардсу дали Нобелевскую премию. А уже одиннадцатого октября некто епископ Игнацио Карраскас де Пауло – и я даже не буду, Ирина, просить вас повторить его имя, – снова не удержался доктор Родин от смешливой мины в сторону корреспондента, – высказал критическое мнение в связи с решением Нобелевского комитета. Дело в том, что ещё в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году Ватикан выступил с доктриной: «ЭКО с использованием донорского материала и заготовка множественных эмбрионов нравственно неприемлемы». Казалось бы, при чём здесь доктор Эдвардс, получивший Нобеля за события тридцатидвухлетней давности? Тем более, что для создания Луизы Браун ничего донорского не использовалось. Но! Именно достижения Эдвардса и Стептоу позволили забеременеть пациентке с удалёнными яичниками. Как? А при помощи донорской яйцеклетки, разумеется! А в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году уже и первые «донорские» роды состоялись: яйцеклетка женщины, неспособной выносить плод, была оплодотворена «в пробирке» и имплантирована суррогатной матери. И ничего бы этого не было, если бы не «диавольские» делишки двух британских лекарей. Впрочем, полагаю, четыре миллиона детей, рождённых после тысяча девятьсот семьдесят восьмого года с помощью ЭКО, грели ему сердце и безо всякой Нобелевской премии и не перестали с получением оной. Несмотря на осуждение церкви, папы римского, епископа какого-то там и так далее. К тому же, честно говоря, Нобелевскую премию ему стоило дать с формулировкой «за провидческое упрямство». Потому что рождение Луизы Браун в некотором роде случайность, выданная в награду за множество попыток. Такая неуместная неслучайная случайность. Потому что доктор Эдвардс не стимулировал яичники. А ключевое теоретическое достижение эры ЭКО, начавшееся с рождением Луизы Браун и теперь парадоксальным образом навсегда связанное с именем британца, – именно что использованием гормонов, стимулирующих созревание яйцеклеток. Гормональная стимуляция при ЭКО – это необходимая для лесоповала бензопила. Эдвардс же со Стептоу пользовались на том же лесоповале пилочкой для ногтей. Не слишком корректная аналогия. Зато понятная. При должном количестве старания и силы духа – и пилочкой для ногтей можно вековую сосну свалить…
Вдруг Родин стал серьёзен, как в родзале, несмотря на то, что излагал он информацию в достаточно комедийной манере.
– Ирина, как вы себя чувствуете?
– Нор… Нормально. Ой, больно! Как больно! – схватилась она за низ живота.
– Оксана, тащи тонометр. И завари горячий сладкий чай!
Сергей Станиславович вскочил с места – и как раз успел подхватить сползающую по стеночке на пол холодную как лёд и мокрую как мышь корреспонденточку. Пощупал пульс. Поцелуева принеслась не с чаем, а с полным шприцом «энергетического» коктейля. Родин сорвал с мощной шеи шарфик, перемотал тоненькую ручку выше локтя.
– Что там? – кивнул он на шприц. – Потому что у неё пульс учащённый.
Оксана уже вводила и только отмахнулась, мол, не зуди, не хуже тебя соображаю.
Ирину уложили на диван. Бронеподростки и шофёр стояли молча и по стойке смирно. Даже оператор как-то притих. Оксана мерила давление.
– Давно она у вас такая слабенькая и сонливая, встречи просыпает и языком не ворочает?
– Да она у нас совсем недавно. Фрилансер, блин, – пояснил оператор. – Бледная и бездарная с самого начала была. Ну и своими тремя детьми всех доставала. Её и высылают только разве на… – Оператор осёкся.
– Не стесняйтесь, я свой. На не слишком селебрити, – прокомментировал Сергей Станиславович.
Оператор кивнул.
– Так, Родин, давай за руль. У неё практически коллапс. Восемьдесят на шестьдесят. Девка на святом духе держалась, а мы тут ещё ржали.
– Болезненное состояние не оправдание непрофессионализму. И не освобождает от ответственности за поиск своего места в жизни.
– Зачем Родин за руль? – прогудел отмерший шофёр.
– И правда! Иначе зачем нам профессионалы.
И Родин с Поцелуевой при помощи шофёра погрузили тощую девчонку в машину съёмочной группы – и унеслись. Оставив в собственной квартире оператора с аппаратурой и двумя бронеподростками.
Бледная девочка-фрилансер оказалась беременной. Всё бы ничего, но ей «повезло» влететь в достаточно редкий вариант эктопической беременности: сочетание маточной и внематочной. И внематочная уже была нарушена. Её-то Родин с Поцелуевой и заподозрили поначалу. Уж очень типичную корреспонденточка выдала клинику. Внезапный приступ боли внизу живота. Холодный пот, бледность кожных покровов, кратковременная потеря сознания (в машине она пришла в себя), падение артериального давления, слабый и частый пульс. Любой более-менее подготовленный врач при такой клинике у женщины репродуктивного возраста немедленно заподозрит нарушенную внематочную беременность. При перкуссии живота с правой стороны было притупление звука. Нерезко выраженное (пока!) напряжение мышц передней брюшной стенки и острая болезненность при пальпации. Разумеется, выполнили и гинекологическое исследование со всеми положенными предосторожностями. И последние сомнения в правильности диагноза были развеяны. Незначительно увеличена матка – как и положено при внематочной. Пальпация и движения шейки матки болезненны. Через боковой свод влагалища в области придатков определяется опухолевидное образование тестоватой консистенции без чётких контуров. Задний свод выпячен. Пальпация его резко болезненна. Из шеечного канала – незначительные кровянистые выделения.
– Полагаю, кульдоцентез[71] делать не будем? – посмотрел Родин на Поцелуеву.
– Не будем. Зачем её мучить. Всё и так очевидно, без крика Дугласа[72].
– Я не могу быть беременной! Я кормлю грудью! – плакала корреспондент после процедур.
– Охо-хо, грехи мои тяжкие! – погладил её по голове Сергей Станиславович. – Ирочка, вы – лишь одна из миллионов тех, кто путает кормление грудью с методом лактационной аменореи!
– Чего?!
– Вот об этом я и говорю. Кормление грудью не является методом контрацепции.
– А как вы меня будете… лечить?
– Оперативно, солнышко, оперативно.
– Это что, операция, что ли? – захныкала она снова. – Мне уже лучше! Я пойду домой! Я не хочу операцию!
– Да, верю, что вам сейчас лучше. Точнее – знаю. Знание, Ирочка, – это сила! Через несколько часов после первого приступа боли из вашей матки начнёт отторгаться децидуальная ткань. Практически слепком. И ваше состояние стабилизируется. И даже ещё больше улучшится. А потом, по мере нарастания внутреннего кровотечения, вам будет становиться всё хуже, геморрагический коллапс, болевой шок… И, учитывая ваш габитус и измотанный родами организм, адаптироваться к кровопотере он не способен. И вы быстро у…
Поцелуева ткнула своего возлюбленного локтём в бок.
– …Быстро начнёте умнеть, но не успеете поумнеть окончательно, да!
– Оксана Анатольевна, правда нужна операция?! – округлившимися от страха глазами девчонка посмотрела на Поцелуеву. Та лишь утвердительно кивнула. Родин распорядился разворачиваться.
– Лапароскопически пойдём? – скорее уточнил, нежели спросил Родин. Они уже вышли из смотровой в коридор.
– Серёжа, меня смущает её матка. Она слишком увеличена для протокольно-положенного «незначительно».
– Да? Ну, сделай УЗИ.
Вот тут и выяснилось, что корреспондент Ирочка не просто беременна, но дважды беременна!
– Удивительно! – всплеснул руками Родин, глядя на экран. – Нет, это удивительно! Чаще всего это встречается при…
– Индукции овуляции, – закончила Оксана за любезным другом.
– Ага! А судя по тому, что знания об ЭКО у, так сказать, корреспондента отсутствуют даже на уровне «Интернет глянуть перед интервью», то… то шанс на такой расклад у девчушки был примерно один на… – Родин пошевелил губами, вскинул глаза к потолку… – на тридцать тысяч. Откликается на кличку Счастливчик!
– Не обезьянничай! – строго посмотрела на него подруга.
– Не, ну а чего они являются и ничего не знают!
– Родин! Ты – врач! Тебе по барабану.
– Знаю! – вздохнул рыжий колобок, весьма очаровательный в васильковой пижаме.
– Вот давай и дальше так. Они – пусть как хотят. Знают. Не знают. А ты – знай!
– Договорились. Ты – мой добрый ангел! – Родин обнял Оксану и, слегка встав на цыпочки, поцеловал свою рослую Засоскину. – Только сама к ней иди уточнять, хочет она сохранять беременность или не хочет.
– А что, есть шанс сохранить?
– Да. Вполне. По той УЗИ-картине, что я видел, вполне отменный шанс. Один на примерно сто.
– Иди мойся, паяц!
Девочка-корреспондент захотела оставить беременность. Логично. Где трое, там и четверо. Лапароскопическое удаление разорванной маточной трубы прошло без осложнений. Уже через двое суток она была выписана. Родин напоследок подарил ей книгу «Советы Залетевшим». Как увидел в магазине недавно, как пролистал – так аж до потолка подпрыгнул! Господи, спасибо, что нашёлся добрый человек, написавший это. У врачей просто руки не доходят. Да и популяризация – жанр непростой. Тут можно скатиться в занудство и усыпить аудиторию. А как тяжело писать «лёгкие» тексты, Сергей Станиславович знал лучше прочих. Да, он всё ещё продолжал зарабатывать побочно, балуясь написанием сценариев для мыльных опер в медицинском интерьере. Громоздкое изматывающее «баловство», честно говоря. Зато гонорары приличные. А тут корреспонденточка разве что в горячих спасибах рассыпалась, уходя. Хотя оперировали и выхаживали её бесплатно. По ургентности поступила. Неотложное состояние. Могла бы хоть операционным сёстрам что-нибудь подкинуть. Они получают куда меньше за свою тяжкую работу, чем она – за бездарно профуканные интервью. Но жива-здорова – и ладно! Чем ещё счастлив врач?
А оператор и бронеподростки сидели у Поцелуевой до самого вечера. Потому что парочка после операционной ещё и в ресторан закатилась. И по набережным прогулялась. Ну забыли они! Замок у Оксанки хитрый. Только на ключ. Никак не выйдешь, захлопнув. Потому что предварительно надо открыть. А закрыто – ага! – на ключ.
– Что ж вы не позвонили! – ахнула Оксана.
– У нас не было телефона Сергея Станиславовича. Его знала только девочка-ассистент. Её телефон сегодня был недоступен. Выходная она. Отключила – и всё!
– А шофёр?
– А что шофёр? Вас до больницы отвёз и сюда приехал. Под подъездом сидит. Вы не заметили машину?
– Ёлки! Звоните ему немедленно, пусть поднимается сюда.
– Зачем? – удивился оператор.
– В туалет сходить. Кофе попить! – топнула ногой Оксана Анатольевна.
Непонятно, почему все рассмеялись. Истерическое?
Кадр сорок седьмой
Жизнь женщины
Всё течёт, всё меняется, и роддом за несколько лет не только обновил интерьеры, но и изменил жизни иных своих обитателей.
Прежний неумёха-интерн Сергей Иванович Волков, бывший в родильном доме – и в медицине вообще – не на своём месте и не при своём деле, благодаря в том числе стараниям Маргариты Андреевны и Татьяны Георгиевны стал известным перспективным молодым модельером. То есть, благодаря их стараниям получил возможность заниматься тем, что любит. А успеха добился благодаря таланту, упорству и немножечко – инвестициям от папы. Это очень важно и приятно, если могущий помочь – помогает. Впрочем, опция не обязательная. Сергей Иванович женился на забавной пышке Ксении Ртюфель («Как трюфель – только Ртюфель!») и даже запустил коллекцию повседневной одежды для крупных женщин под маркой «Ртюфель». Теперь никто не может понять, почему коллекция одежды носит такое название – «Ртюфель». Явно же должен быть «Трюфель»! (Вот есть в Москве ресторан «Круаж» – никто не может понять, почему «Круаж». Явно же должен быть «Кураж»!) Ксения в настоящее время проходила курс лечения от синдромального состояния, основной бедой которого является невыход фолликула за пределы яйцеклетки и, как следствие, невозможность встречи со сперматозоидом. Прогноз был благоприятный. В любом случае – есть ЭКО. Но если есть возможность вылечить синдром поликистозных яичников – его необходимо вылечить. В любом случае. Не только из-за бесплодия, а по целому ряду других причин, важных для здоровья женщины.
Папа Сергея, Иван Спиридонович Волков, как был вдовцом и собственником процветающего бизнеса, так и остался. Звонков от Татьяны Георгиевны ему удавалось дождаться только по делу. Ну что ж, лиха беда начало! Как любой успешный бизнесмен, он умел ждать. А ещё он умел не отчаиваться. Человек, переживший смерть любимой жены, научается не отчаиваться. И это не значит, что он теперь отрешённый и просветлённый пофигист, живущий по принципу: «Да – да. Нет – нет». Это другое. Что-то там про изменить, принять и мудрость отличать что-то от чего-то с чем-то.
Светлана Борисовна Маковенко, решив свои женские проблемы[73], преобразилась. Она стала следить за своим внешним видом. Кожа разгладилась и приобрела естественный ровный оттенок – больше никаких неровных алых пятен на сером фоне! Она сделала модную стрижку и колорирование. Слегка сбросила вес – толстой она, в отличие от Тыдыбыр, никогда не была. И тоже записалась в фитнес-клуб. И стала не только худой, но и подтянутой, стройной. Перестала сутулиться. Последнее обстоятельство очень добавляет женщине очарования. Она не только изменилась внешне – она стала добрее. Наверное, когда у тебя всё хорошо, то и мир уже не выглядит таким страшным. На Аркадия Петровича Святогорского, сыгравшего немаловажную роль в произошедших переменах, Света Маковенко смотрела как на божество. Он же от её поклонения постоянно отшучивался. Не зло, конечно. Скорее смущённо. По-настоящему добрых людей всегда смущают благодарные взоры и восторженные панегирики.
И Татьяна Георгиевна решила дать Серой Мыши – прозвище так и осталось, извините, таковы особенности человеческой психики – шанс. И перевела её из женской консультации в отделение гинекологии. Свете Маковенко всегда нравился интерн… Пардон, уже не интерн, а полноправный ординатор гинекологического отделения Александр Вячеславович Денисов. Хотя всё это – шансы – конечно, ужасные глупости. Александр Вячеславович продолжал с коровьей преданностью взирать на Татьяну Георгиевну. И это мучило её совесть. Мальчишка ей помог выбраться из мрака. А она его выбросила, как надоевшую игрушку. А потом снова достала из шкафа. Хотя и это, признаться честно, полная ерунда! Какие тут могут быть муки совести? Она поиграла – так и юноша позабавился. Ещё и в фаворе был. Кругом-бегом-хвостом за ней по всем операционным. Кто ж думал, что он влюбится?! Как он вообще мог в неё влюбиться! Она старше его на двадцать лет!.. Враньё! Мальцева прекрасно знала, что интерн никакого внимания на Свету Маковенко не обратит. Так что она дала ей другой, более важный шанс – стать специалистом на передовой. Не то ж из Серой Мыши и Тыловой (скорее Стуловой – от слова «стул») Крысой можно стать. Особых хирургических талантов Светлана Борисовна не проявляла. Не хватало смелости, инициативы. Но надёжные техничные ассистенты и ответственные ординаторы важны не менее ярких талантливых хирургов.
Анастасия Евгеньевна Разова (по прозвищу Тыдыбыр) зарекомендовала себя как отличный, талантливый, инициативный смелый врач. И была принята в круг своих. В круг, куда по протекции не проникнешь, а если и проникнешь – то не удержишься. Начало самостоятельного житья-бытия безоблачным не было. Пришлось привыкать к тому, что продукты сами в доме не заводятся и холодильник не подаёт на стол ужин, сколько бы ты ни пихал в него полуфабрикатов. Но это был скорее плюс. Оказалось, что если в прохладной коробке для хранения еды валяется слегка завяленная морковка и стоит пакет прокисшего молока – так и «чай для похудения» уже ни к чему. Удивительно, когда они с мамой хором кричали, что они ничего не едят, – так это была наглая ложь! Причём – самим себе! Врать самим себе – это вообще уже какой-то верх цинизма. Жрали они с мамой в три горла, вот что! А теперь, на диете самостоятельности, да плюс спортзал – и Анастасия Евгеньевна оказалась удивительно хорошенькой! Килограммов десять – ну ладно, пятнадцать! – отделяли её от того, чтобы стать такой же красоткой, как Оксана Анатольевна Поцелуева или даже Татьяна Георгиевна Мальцева. С той выдающейся разницей-форой в её годы. Ха! Она уже даже встречалась с молодым торакальным хирургом, сыном старого Бульдога. Но пусть он себе не думает ничего такого! Замуж ей расхотелось. Пока. А если ещё раз сделает замечание, что есть нечего и по всей её хате тряпьё разбросано, – так будет ночевать дома у мамы-папы!
Оксана Анатольевна Поцелуева (по кличке Засоскина) отменно выполняла функции заведующей обсервационным отделением. Хотя, когда Мальцева назначала её на своё место, имелись тьмы недовольных, куда более «опытных» (точнее сказать – старших по возрасту) претендентов. Но Татьяна Георгиевна тоже не первый день в роддоме, ага. Она отменно знала, что из «всего лишь» старшего ординатора патологии получится отменный администратор. При том, что Оксана – уже опытный, талантливый, вдумчивый врач, постоянно работающий над собой. Это было по праву её место. И хотя сейчас средний персонал был временно обезглавлен и Оксане было трудно (потому что Марго – это Марго!), но она не сдавалась. Уже третья старшая акушерка вылетала. А Оксана Анатольевна переселилась в кабинет старшей акушерки обсервации и помимо всего прочего лихо управлялась и с материально-ответственной работой. Не боги горшки обжигают. Хотя, конечно, человека надо найти. Вера Антоновна в старшие акушерки годилась, как полотенце для вороны. Управление – это отдельный талант. Роман Оксаны с Родиным Сергеем Станиславовичем был успешен. Его-то и романом уже нельзя было назвать. Практически семейная жизнь. Они подходили друг другу, как ключ к замку. Кто-то мог бы съязвить, мол, ребята так поизмотались половыми путями и семейными тропами, что уже устали и решили определиться, но это не так… Оба они обладали редким качеством: не бояться снова и снова начинать сначала. Так что они просто любили друг друга. Такое тоже бывает.
Родин Сергей Станиславович – всё уже сказано. Ну, кроме того, что он был отличным заведующим отделением патологии беременности и одним из ведущих специалистов в репродуктологии. И не скупился на порой излишние запросы бывшей жены. Это не считая отдельной щедрости к дочери.
Ельский Владимир Сергеевич. Неизвестно, испытывал ли он действительные чувства к кому-нибудь или чему-нибудь, кроме своей профессии, но со своей последней женой явно намеревался прожить долго и счастливо. Она была той безупречной «душегреечкой», к которым порой очень привязываются сильные мужчины. Веселушка-хохотушка, обожающая мужа-бога, умеющая не мешать, не навязчивая. А ещё она была беременна. Неонатолог без собственного ребёнка – это не то что сапожник без сапог. Это практически творец без творений.
А уволенная из «душегреечек» Варвара Андреевна Панина никакой «душегреечкой» никогда и не была, признаться по правде. У Семёна Ильича достало мужества на официальный развод. Мужества ли? Дело в том, что он развёлся, когда задумал строить дом. Заказал архитектору проект и – пока шли проектные и инженерные работы – развёлся. Варя, конечно, страдает. Но калькуляция «для детей» – для общих с Паниным детей – способна выдернуть её из любого страдания. Она немного пришла в себя. И стала регулярно названивать Семёну Ильичу на предмет обсудить старшего сына (негодяй так и жил в съемной окраинной хате с медсестрой) или пристроить внучку на приём не меньше чем к лор-академику. По причине обыкновенных соплей. Старая семья не отпускала Семёна. Танька позволяла жить при ней (и даже: жить с ней). Но его семьёй становиться не хотела. Ну да ничего. Стерпится – слюбится! Ему ли не знать! После стольких лет с Варей. Только вроде как он сейчас в роли Варвары Андреевны. Теперь не он позволяет. Теперь – ему позволяют. Ну и ладно. Главное, что он с Мусечкой. Пусть Танька забавляется как хочет. Чем бы ни тешилась, лишь бы дитя было при нём.
Семён Ильич Панин. Стал замминистра по материнству и детству. А ещё бывшим мужем Варвары Андреевны, приживалкой при Татьяне Георгиевне и отцом обожаемой дочери Марии… Старший сын его был счастлив со своей медсестрой, но с дочкой – первой внучкой Панина, которая была старше Муси! – ему не разрешали видеться. Всё в лучших традициях курятника. Нашли, чем шантажировать молодого мужика, – ребёнком! Будете показывать фигу подольше – побыстрей забудет, новых себе наделает. Младшие учились в Англии и потому особых хлопот не добавляли. Высокая должность приносила массу хлопот. То каких-то ТП хотят утвердить в помощь роддомам… До ночи рубились, даже Таньку с обещанным совместным выходом прокатил. Хотя это сейчас совсем не в его интересах.
– Сёма! Почему так поздно? Мы же договаривались!
– Ты знаешь, кто такие ТП? – хмуро буркнул вместо приветствий и объяснений.
– Тупые пи… – пардон, я помню. Нельзя выражаться при Муське.
– Традиционные повитухи, балда! Слушай, какая нажористая чушь! – Сёма достал из портфеля бумаженцию с министерскими грифами и зачитал вслух: – «Потенциальная польза обучения ТП для снижения пери– и неонатальной смертности является весьма перспективной в комбинации с улучшением качества медицинской помощи. Однако число исследований, соответствующих критериям отбора, недостаточно для окончательного вывода об эффективности данного обучения».
– Обучения чему?!
– Не перебивай. Сейчас закончу. «В период с тысяча девятьсот семидесятого по тысяча девятьсот девяностый год Всемирная организация здравоохранения поддержала обучение традиционных повитух (ТП) как одну из стратегий по снижению материнской и неонатальной смертности. До настоящего момента нет достаточно данных в поддержку обучения ТП, а имеющаяся информация весьма противоречива». А чему обучали или собирались обучать этих ТП – извини, не указано. Весь текст перерыл. Дважды! Из-за этой галиматьи и рубились до ночи. Министр сказал – сверху спустили. В рамках не то духовного скрепирования, не то прозападного типирования.
– В рамках чего? – округлила Мальцева глаза.
– Да какие, на фиг, тэ пэ?! – не обратил внимания Панин, распаляясь. – Акушерок в роддоме достаточно! То есть их, толковых и грамотных, недостаточно, ну так акушерок и надо учить, а не тупых, прости господи, пи…
– Муся! – строго напомнила Татьяна Георгиевна.
Да, Мусечка была его огромной отрадой. Только она могла успокоить и развеселить папу. Да, первое слово было «папа». Но если честно – он специально подучивал.
– А ещё священников хотят запускать в абортарии.
– Надеюсь, хоть не аборты делать?
– Не знаю… Пока только лекции про геенну огненную читать. А каждую, обратившуюся в ЖК на аборт, прежде отправлять к священнику. Интересно, церковь форму справки разработает? Штампик типа «лекция прослушана»?
– У нас церковь вроде же отделена от государства. Мы же светские люди… Ну и там это… свобода воли, все дела.
– А! – махнул рукой Панин. – О действительно важных, неотложных, горящих делах – и некогда. Дела приходится втихаря проворачивать. Изыскивать возможности. Россия. Борьба утопий с невежеством.
– Невежества с несправедливостью, – поправила Мальцева.
– Нет. Именно что утопий с невежеством. Утопий – с просвещением. Утопий – с постепенными толковыми реформами.
– Да не заводись ты!
Панин и не заводился. В министры он не метил. Да его и не прочили. Сменится министр – сменится и кабинет. И можно будет снова вернуться к ремеслу в полном объёме. Оно и по деньгам куда выгодней. Почти всю кубышку распотрошил на дом. Прекрасный дом в сосновом бору. Мусечка должна расти в большом доме, на свежем воздухе. Ещё чуть-чуть, и…
И звонок вызвал его на очередные «блатные» роды. Деньги даются нелегко. Временем, отрываемым от семьи. Про себя же он может называть Мусю и Таньку семьёй? Может. Всё равно никто не слышит. Танька не слышит. А Мусечка знает, что она его семья.
Елизавета Петровна Денисенко пережила климакс и стала немного спокойней. Ни пользы, ни особого вреда клинике не приносила. При ней была её вечная лаборантка Людочка – шестидесятилетняя Людмила Николаевна. На каждом кафедральном совещании Елизавета Петровна пыталась неуклюже, но от души почтить память доцента Юрия Владимировича Матвеева – и всем становилось неловко. А Людочка потом тихо плакала. В общем и целом Елизавета Петровна была неплохая баба. Просто несчастливая.
Пенсионеры Линьков («Валера Три Тысячи»), Зинаида Никитична и Надежда Капитоновна были уже самыми что ни на есть надёжными пенсионерами. Их роддому можно было уже не бояться. От Михаила Вениаминовича Наезжина совсем избавиться не удалось, но работа по сбросу балласта велась. Как минимум – он стал тише. Не хватала звёзд с неба в патологии старательная суматошная Золотухина Анастасия Денисовна (по кличке ЗАД). Вяло нервировал заведующий гинекологии. Бухтел в своём УЗИ-кабинете Анатолий Витальевич Андриевич. Посреди прочих невыдающихся он был хотя бы полезен как человек на своём месте. Амбиций он убавил и смирился с тем, что заведует обсервацией не он, а Оксана Анатольевна.
Отжигала на швабре Козьма Прутков всея роддома старая санитарка Зинаида Тимофеевна. Все прочие Веры Антоновны, Верочки и Любочки были в родзалах и операционных, как рыбы в воде.
Александр Вячеславович Денисов мучился. Но – терпел. Да и работа увлекала и не оставляла времени. Ну, однажды устроил гастроль со случайной бабой. Не утерпел. Не всё же с правой рукой. Потом было жалко бабу. А от себя – гадко.
Маргарита Андреевна Шрамко уехала в Штаты. И уже благополучно родила. Сама. Джонни уговаривал её полететь в Лос-Анджелес, но она всё тянула. А потом случились схватки – и Джонни отвёз Маргошу в пластиковый оазис медицинской помощи. Где под чутким Маргошиным же руководством у неё приняли роды. И попытались всучить счёт поверх страховки. Но Маргарита железной рукой повычёркивала им не сделанные клизмы («Однако! Клизма – сто пятьдесят долларов!»), несуществующее бритьё (она сама дома побрилась) и всякое по мелочи. Оказалось, что страховка на стандартные роды не включает ничего. Даже за дерьмовую глюкозу выкатывают отдельный счёт. Марго родила сама. Учитывая её далеко не юный возраст – молодец. Джонни был готов к аренде частного самолёта, на случай «если…». И вообще, суетился, как малолетний. А когда ему сказали, что родился мальчик, – он упал в обморок. Имя, придуманное им для их с Маргошей первенца ещё в первый его приезд, в русском городе Владимире, было Бенджамен. А Марго упёрлась в Ивана – в честь отца. Джон он же кто? Иван и есть! Короче, назвали мальчишку Иван-Бенджамен. В США и не такое можно. Нет, оно и у нас можно. Но посмотрят криво. А там криво смотреть уже давно окосели. В крёстные матери она вызывала Татьяну Георгиевну Мальцеву. Договорились: крёстный отец с Джонькиной стороны, а мать – с Маргошиной. Её Светка пока продолжала себя вести, как последняя паскуда (по версии Мальцевой). Или – как несчастная брошенная девочка (по версии Марго).
Татьяна Георгиевна Мальцева стала начмедом и матерью. Вернее было бы написать: матерью и начмедом. Но ей было не до разделения приоритетов. Хотя главное тут то, что она познала любовь. В прямом смысле слова. Любовь – как божественное откровение. А поскольку она была куда как более зрелая и сообразительная особь, нежели большинство тех, кто рожает детей в куда более юном возрасте, она это откровение не забыла. Сформулировать, описать – не могла. Не поддаётся Откровение протоколированию. Но – не забыла. Как забудешь то, что прошито в солнечном сплетении, в надпочечниках, в подкорковых структурах…
Кто-то шёл на повышение, кто-то увольнялся. Кто-то умирал, а кто-то рождался. Кто-то был в роддоме транзитным пассажиром. А кто-то – оставался надолго. А то и навсегда.
Как старый добрый Аркадий Петрович Святогорский. «Часть команды, часть корабля…» У него всё было стабильно. Он всё так же любил всех и вся, а также почитать и поговорить. Лучшего специалиста в своей области трудно было представить. Он обожал свою давно взрослую дочурку Лёлю и шестилетнего внука. И даже свою исполняющую обязанности всевышнего жену любил. Хотя всегда отзывался о ней вроде как слегка насмешливо. Но он вообще такой… Стесняется настоящей нежности. Но ни с чем её не путает.
Однажды поздно вечером он застал Мальцеву в кабинете. Она что-то маниакально печатала на лептопике. Жестом пригласила присесть на диван. Молча! Он, разумеется, не послушался. Про диван. Сварил себе кофе. Налил рюмку. Но – молча. Он никогда не путал неважное с важным. Хотя и слыл болтуном.
Минут через пятнадцать Мальцева отправила что-то на печать. И, взяв из лотка пять листков формата А4, сказала Святогорскому:
– Вот… Прочитай… Только не смейся…
И густо покраснела. И тоже налила себе рюмку.
Аркадий Петрович читал минут пятнадцать. Безо всякого смеха. И без комментариев. Татьяна Георгиевна уже как на иголках вертелась.
Наконец Святогорский отложил последний лист.
– Ну?! – не выдержала совсем уже бордовая Мальцева.
– Неплохо. Я так понимаю, это первая проба художественного пера?
Она кивнула и насупилась.
– Чего надулась? Впрочем, чего это я! У всех писак чрезмерное эго, и оно трепещет.
– Аркаша!
– Да я так, пошутил. Чтобы разрядить атмосферу. Я еле слезу удержал под конец. Стар стал, сентиментален. Тань, откровенно неплохо. Я бы кое-что поправил, что-то уточнил, кое-где – облегчил… Сохранил бы ещё большую недоговорённость недопонятости…
– Я тебя сейчас убью!
– Не убьёшь. Женщина есть любовь! – Аркадий Петрович поднялся, обнял свою давнюю подругу. Поцеловал её в лоб. – Талантливый человек талантлив во всём… Тань, не плачь! Сама же написала… Всё проходит. Или меняется. Или не меняется, но проходит. Я даже не спрашиваю, «с чего вдруг». Потому что я знаю «с чего». Тем более, что это всё совсем не «вдруг». Это такая психопрактика. Экзист. Бытие. И всё, что ты написала, – абсолютная законченная чистая правда. Говорят «чистая правда», но уже давно забыли истинное значение чистоты правды. Очищения правдой.
– Аркаааша! – вдруг захлебнулась навзрыд Мальцева. – Я всегооо лишь садииилась написааать что-то шуууточное для Муууси! Как-то же нааааадо оставить дочери завеееты про аппаратный педикюууур!..
– Ну вот, слёзы обернулись воем белуги. А ну, вытри эти водопады! Давай ещё выпьем! Если ты мне дашь карандаш и обязуешься минут пятнадцать – двадцать помолчать, я внесу кое-какие дельные правки в твой неумелый, но очень талантливый и многообещающий экзерсис. Ты знаешь, сколько писателей вышло из врачей?.. В Интернете посмотришь. Лень перечислять. Всё, давай мне карандаш и ещё одну рюмку – и помолчи. И не реви, я сказал! И слетай в Америку. Возьми Муську, покуролесь с Маргошей на просторах. Это будет чудесно. А там… Никогда не знаешь, что ждёт за поворотом. Это не страшно. Это – безумно интересно!
Татьяна Георгиевна выполнила приказания анестезиолога. Карандаш, рюмка и пятнадцать минут тишины.
Когда он ушёл, она внесла его правки. И снова распечатала.
Жизнь женщины
Женщина приходит в этот мир без страха и без желаний. Без веры, без любви…
Без ничего.
Результат посттравматической ярости.
В начале не было ярости. Была только ясность. В ясности не было ничего, кроме покоя, размеренности, уюта. Так было от момента сотворения до дня примерно двести восьмидесятого, когда стало нехорошо.
Нечем дышать. Совсем нечем дышать. Буря. Ураган. Мир, сражаясь в смертельной схватке сам с собой, безумно пульсирует, обхватывает, давит, изгоняет…
И твердь посреди воды отделяет райское море от адского сада… Подхватило ураганом, понесло водами по пещерам… Удар. Ещё удар. Головой об камни! Больно же! Что это за зверь завывает по ту сторону: «Ябольшенимагуууу!» Это ты-то не можешь?! Но это не тебя бьют о стены пещеры в ритме метронома, установленного на presto! Это я больше не могу! Отделилась вода, явилась костяная сушь, безвидна и пуста, и пока Божий Дух носится не пойми где, мне – здесь и сейчас! – сдавливает лёгкие, выжимает надпочечники, сплющивает голову, сердце лопается, я ослепла, мне конец, конец… Конец туннеля. Так вот он каков, этот самый «да будет свет»?! И стал свет! Нельзя ли уменьшить яркость?! Что ж вы как на допросе, изверги?! Холодно! Лёгкие наполняются ледяными молекулами. Сейчас меня разопрёт, взорвёт, как бутылку с водой в морозилке… Это она больше не могла? Да на ней пахать можно!.. А сейчас она что? Плачет или смеётся? Припадочная какая-то! Сейчас я расскажу ей, что такое настоящее «ябольшенимагу!»
Но…
Первый крик обнуляет филогенетическую память, прячет знания, лишает силы. Что для ангела хорошо – для человека смерть.
Она приходит в этот мир ангелом, но, чтобы жить человеком, необходимо забыть. Опустеть. Амнезия – охранный механизм человеческого в ангеле. Предохранитель. Чтобы не перегореть. Ибо что для человека хорошо – для ангела не совсем понятно.
Она – маленький человек. Великолепный пупс с бархатной кожей. Проект женщины. Сухо. Мокро. Сыто. Голодно. Болит. Не болит. Забавно. Грустно. Приятно. Печально. Другая она постоянно рядом. Мама? Почему мама? Ладно, пусть будет мама. Раз уж ко всему должно быть прилеплено слово. Цветы? Они называются цветы? Любовь? Что такое любовь? Это как мама и как цветы? Но мама – вот. Вот – цветы. А любовь, она какая? Любишь маму? Как это? Обнять? Да, тогда люблю. Обнимать – это хорошо. Любить маму – это целовать маму? Да, люблю. Целовать – это хорошо. Любовь – это обнимать и целовать. Принято. И станет так.
– Мама, я люблю Петю.
– Ты ещё маленькая!
– Но если я, маленькая, люблю маму, то почему я, маленькая, не могу любить Петю? Мы с Петей обнимаемся и целуемся.
– Обниматься и целоваться с мальчиками можно, только когда выйдешь замуж!
– Выйти замуж – это тоже любовь?
– Да. Любовь.
– Тогда надо выйти за Петю замуж, потому что мы уже обнимались и целовались.
– В детском садике не выходят замуж.
– А когда выходят замуж?
– Когда вырастают.
– Мамочка, а почему ты не замужем? Ты не выросла?.. Мамуля, почему ты плачешь?
– Я больше не могу!..
Она растёт, и оказывается, что любовь – это не только объятия, поцелуи и смех, но ещё и слёзы, скандалы, раздражение… Хорошие девочки должны слушаться. Но изгнанный ангел взывает к битве. К битве за любовь. Она растёт – и её не понимают. Или ещё хуже – не принимают.
Любовь – это когда тебя принимают, не понимая.
У любви оказываются градации. Сложные человеческие градации. Сразу и не разобраться. Появляются желания. И страхи.
Нечем дышать. Совсем нечем дышать. Буря. Ураган. Мир, сражаясь в смертельной схватке сам с собой, безумно пульсирует, обхватывает, давит, изгоняет…
Возраст первых гормональных бурь. Бунтов гипофиза и мятежей гипоталамуса. Нечистая кожа. Сальные волосы. Начались ежемесячные женские неприятности. И с этим жить ВСЮ ЖИЗНЬ?! Не всю, говорите? Лет сорок? Мама, сорок лет и есть вся жизнь!.. Через несколько месяцев кожа очистилась. Волосы посвежели. Разве только накануне… Но большую часть времени она хороша, как картинка. Кожа сияет. Глаза блестят. Её желания становятся непонятней. И неотделимы от страхов. Объятия и поцелуи вызывают странные ощущения внизу живота. Приятные? Неприятные? Непонятно. Нет тверди, отделяющей небеса от бездны. Низ живота тянет, потому что?.. Или – потому что! У Васи твердь очевидней. Васина твердь приятна? Неприятна? Непонятно.
– Мама, мне нравится Вася?
– Ты у меня спрашиваешь? Мне он не нравится.
– Мама…
– Ну, что ещё?!.
Про Васину твердь у мамы лучше не спрашивать. Будут слёзы и «я больше не могу». Маме никто не нравится.
Самостоятельный вывод: Васина твердь нравится, когда нравится сам Вася.
Кажется, она любит Васю. Кажется, Вася любит её. Они оба этого хотят. Больше хочет Вася. Почему бы нет?.. Но почему на вечеринке у приятелей, в какой-то комнате, заваленной хламом? Уйти? Вася скажет, что она ломается. Почему – ломается? Ей действительно хочется уйти! Она не желает того, что сейчас произойдёт. Произойдёт скомканно, некрасиво. Не там, где полагается. И не так, как следовало бы. Но останавливает страх показаться не взрослой. Вася однажды подарил ей цветы. И они ходили в кино. Мама учила быть благодарной. Любовь – это быть благодарной. А как полагается – это только в кино и в книгах.
Почему же так мерзко? Гадливое ощущение. Подружка утверждала, что это самое лучшее занятие на свете. Может, у подружки Вася был лучше? Да вроде такой же приблизительно. Может, врёт?
Любовь – это ложь.
Вася был без презерватива. Но они же любят друг друга! Хотя она уже, кажется, не очень. Да и Вася, похоже, не слишком ей рад. Встречаясь, обмениваются приветами. Всё. Прошла любовь, завяли помидоры. Задержка… Слава богу, пронесло. Не беременная!
Через месяц она любит Сашу! Она сходит по нему с ума. Любовь – это сходить с ума. По Саше. По её единственной любви. Она любит в первый и в последний раз. Сама затаскивает его к себе в постель. Пока мама на работе. С Сашей она встречается год. Любовь – это встречаться. Саша старше Васи. Он пользуется презервативами. Она хочет за Сашу замуж.
Потом хочет замуж за Лёню.
Потом – за Володю.
Потом – не хочет замуж, потому что это пустое. Хотя мама уже подпиливает и про замуж, и про ребёнка. Но, мам, чтобы родить ребёнка, не обязательно выходить замуж! А замужество не предполагает обязательного ребёнка! Люди могут просто любить друг друга! Понимаешь? Просто любить! Что это за жизнь такая – «просто любить»?! Я не знаю, мамочка. Но очень хочу узнать! Мама, а какая должна быть жизнь? Ну вот. Опять слёзы. И ты опять больше не можешь, мама. Я помню. Это было первое, что я услышала. Лучше бы ты кричала: «Я всё могу!»
Любви нет. И секса нет. Есть учёба – работа – карьера. Спасибо феминисткам. И успокоившему бури абонементу в фитнес-клуб.
Через год на вечеринке она встречает Пашу.
Нечем дышать. Совсем нечем дышать. Буря. Ураган. Мир, сражаясь в смертельной схватке сам с собой, безумно пульсирует, обхватывает, давит, изгоняет…
Возраст первой зрелости. Первой настоящей недетской влюблённости. Любовь – это влюблённость. Она беременеет и выходит за Пашу замуж. Или выходит за Пашу замуж – и беременеет.
Любовь – это беременность.
Беременность – это удивительно! Но тревожно. Хлопотно. Её тошнит. Она опухла. Тайком съела кусок земляничного мыла. Она страстно желает ребёнка и страшится ему хоть чем-нибудь повредить. Это радостно. И боязно. Сходить к врачу, не сходить? Да они больше вредят, чем помогают! Каждый укол и осмотр – стресс! Но вдруг что-то не так?! А роддом? Какой выбрать?
В родзал она идёт с Пашей. «Ябольшенимагу!» Обиженный рёв. «Поздравляем, у вас девочка!» Славная девочка-лапочка. Обнимать-целовать. Паша-папаша перерезает пуповину. Счастлив. Раздаривает цветы всему роддому.
Любовь – это ребёнок.
Пеленать или нет? Памперс или так? Бороться до потери пульса, сознания и разума за синее жалкое молоко – или смесь? Кормить грудью до школы – или стыдно перед соседями? Гнездоваться – или вернуться к жизни? Делать прививки – не делать прививки? Плавать раньше, чем ходить? Танцевать раньше, чем летать? Развесить над младенческой кроваткой английский алфавит или пусть в носу ковыряет безмятежно? Первая улыбка. Первые зубы. Первые сопли. Первое неповиновение. Когда это безумие закончится?! «Я больше не могу!»
Что? Она слишком погрязла в ребёнке? Паша-папаша так и сказал: погрязла. Только бы не плакать при дочери. Не скандалить при ней. Не раздражаться. Не срываться на ней… Не получается.
Любовь – это раздражение.
Паша уходит, оставив на память язвительно-саркастичное «папаша». Ему оно больше ни к чему. И не он уходит. Она сама его выгоняет. Не важно! У неё есть дочь. Она подрастает и задаёт вопросы, на которые у неё нет ответов. Пусть лучше хорошо учится, а не о мальчиках думает! Хотя бы посуду за собой приучилась мыть! Любовь – это заботиться друг о друге.
Любовь – это забота.
Появляется Николай. Он замечательный. Но она уже осторожна. Убеждают – отличная партия. И хорошо относится к её дочери. Но ей не нужна партия. Она – беспартийная. А к дочери и дворник хорошо относится. Выйти замуж за дворника? Правильный, как костюм-тройка, Николай растворяется в пространстве. Ему нужна правильная любовь.
Любовь – это правила.
Она ещё молода! И – вдруг стала женщиной.
Нечем дышать. Совсем нечем дышать. Буря. Ураган. Мир, сражаясь в смертельной схватке сам с собой, безумно пульсирует, обхватывает, давит, изгоняет…
Да, наконец. После всех Вась и Саш, после мужа, родов, развода, одинокой жизни – она стала женщиной!
Возраст зрелой страсти. Её тело прекрасно. Она великолепна. Красива. Остроумна. Здесь – чуть обречённого цинизма. Вот тут – оленячьи глазки… Наконец-то появился умелый любовник! Имя? Было какое-то имя. Но – не до имён! Оказалось, что умелая многоопытная твердь может нравиться сама по себе. Возможно, его звали Денис. Или Алексей. Или Степан. Какая разница?! Она уже знает всё об этом.
Надо бы поговорить с дочерью. Надо бы… Надо бы… Надо бы поговорить честно, открыто, искренне… Надо бы…
Но пока любовь – это секс. Любовь – это многообразие. Все фрукты в саду хороши. Щедрые любовники. Жадные любовники. Щедрые женатые любовники. Жадные старые холостяки. Дай бог лица различать и самой мужиком не стать. Любимая цитата: «Мы сами стали теми парнями, за которых хотели выйти замуж…» Не стали! Парни по ночам не плачут в подушку! И не делают абортов.
Ещё через время – все фрукты в саду недостаточно хороши. Дай бог, если хороша хотя бы твердь. Иные фрукты уже превращаются в овощи.
Кажется, она ещё раз сходила замуж. Или просто жила с кем-то? Какая разница. Шла на росомаху и медведя – а вся тайга сплошь в заячьих петлях. Или ты плохая охотница. Не Диана.
Неужели она стареет?! О боже, да! Зеркало не врёт. Теперь – всё? Потому что любовь – это молодость. Это всем известно. Старых женщин не любят! Зачем любить старых, когда вокруг столько молодых? Надо бы поговорить с дочерью… Чёрт, ей уже двадцать пять? Когда она успела? Дочь выросла. Мать умерла. Сама она скоро перестанет быть женщиной. Просто не с кем. Всех хороших мужиков расхватали. Мало кому везёт в лотерею. Такова жизнь. А как иначе-то?
Ангел умер.
Человек разочарован.
Демон разливает на двоих.
Нечем дышать. Совсем нечем дышать. Буря. Ураган. Мир, сражаясь в смертельной схватке сам с собой, безумно пульсирует, обхватывает, давит, изгоняет…
Читать бесплатно другие книги:
