Роддом, или Жизнь женщины. Кадры 38–47 Соломатина Татьяна
– Женись на Разовой! – прошипела ему старшая акушерка обсервации. – С Танькой тебе ничего не светит.
В общем, вечеринка вошла в своё нормальное русло. Как обычно, говорили о том о сём. Вспоминали истории из жизни и практики. Хотя у врачей это чаще всего неразрывно связано. Такая работа.
Было весело. И совершенно не напрягало. Настя даже поискала в себе то место, которым ей должно было бы стать стыдно за нелепый текст после пятидесяти граммов. Но не нашла. Может быть, есть смысл в сообществах любых анонимов? Алкоголиков ли, обжор ли, врачей… Но они-то тут не анонимны! Но всё равно. Почему-то стало безумно легко и просто. И приятно. И сразу прошла любовь к Ельскому. И влюблённость в Денисова. И окрепла и утвердилась решимость найти и снять квартиру. Настя ни с кем не разговаривала – и в то же время как будто общалась со всеми. В какой-то момент ей поставили на стол чашку чёрного крепкого кофе. И она поняла, что сидит уже между Ельским и Святогорским. И услышала, о чём они говорят. Хотя и не с начала подхватила, но прислушалась внимательно.
– …Так вот я тебе и говорю – той было не до глубоких поисков себя. Только бы выжить!
– Так я с тобой и не спорю. Я о том же. Вся эта, прости господи, мода на «особенных» детей – точнее не мода, а то, что возникает вокруг этих несчастных творений из-за стебанутых мамочек, – это ужасно. Если долго восторгаться бородатой женщиной, то рано или поздно любая женщина захочет быть бородатой.
– Опоздал ты, Аркадий Петрович! Уже.
– Да ну тебя. Я же серьёзно.
– Куда серьёзней.
– Я знаю про бородатую женщину! Моя мама смотрит телевизор, ну и в Фейсбуке у меня вся лента про эту бородатую женщину, – включилась в беседу Настя. – Только она, кажется, мужчина.
– Где? – переспросил Святогорский.
– А вы о чём? – окончательно пришла в себя совершенно протрезвевшая Разова.
– Да я вот рассказывал нашему коллеге, что была у меня в юности знакомая. Родила дауна. Муж бросил. Надо было выживать. Так она эмигрировала. Полжизни на это положила. Чтобы в случае чего – инфаркт у неё или кирпич ей же на голову внезапный – за ним в приличном приюте уход осуществляли. Даун был тяжёлый. Необучаемый. Она его любила до безумия. Но иллюзий не строила. Идеологий вокруг не возводила. Пропагандой необходимости рождения «солнечных» детей не занималась. А однажды мне, под щедрую рюмку, призналась: «Я, Аркаша, если бы знала – непременно сделала бы аборт. Не потому, что я его не люблю. Я без него себя уже не мыслю. А потому, что ему – мука».
– А что у сегодняшнего мальчика было? И почему вы пришли, Владимир Сергеевич? И зачем ей аборт, если у неё ребёнок больной? Она что, здорового не хочет? А что с больным? Какой диагноз?!
– Тихо-тихо! По порядку. Долго же у тебя синоптические связи прогреваются, Настёна! – хмыкнул Ельский. – В простонародье это носит название «Дошло!». Потому что я нечаянно взял трубку телефона на посту. А ты у нас вроде не паникёрша. Да и Ларису эту у нас уже вся женская консультация знает. Просто тебе ещё не попадалась. И я с её мужем уже очень хорошо знаком. Алексея иногда осматриваю. Десять лет назад…
Десять лет назад хорошенькая тощенькая голенастая девочка Лариса приехала в Москву из далёкой провинции. Покорять. Оказалось, что предложение хорошеньких тощеньких голенастых покорительниц Москвы значительно превышает спрос на этих самых покорительниц. Потыкавшись туда-сюда, помыкавшись вскладчину с такими же, как она, по съёмным квартирам, Лариса поняла, что ни кино-, ни телезвездой стать не светит. И модели тут никому не упали. Устроилась она продавщицей в крупный сетевой спортивный магазин. И, не отходя от кассы, внезапно очаровала милого дяденьку. Не олигарх. Но и не голодранец. Не женат, что уже слава богу. Стали вместе жить – у него приличная трёхкомнатная квартира в близком зелёном пригороде. Вскоре и поженились. Она в какой-то институтишко заштатный, из профессионально-технического училища переделанный, поступила. Чтобы у бизнесмена, значит, жена образованная была. Перед пацанами не стыдно. Девчонка и правда симпатичная. Пусть ещё и с дипломом будет. Вскоре она забеременела. Все были довольны. Не на седьмом небе от счастья – достаточно молодые оба ещё. Но ровно и красиво по-семейному довольны. И тут в десять недель у неё кровотечение. Госпитализируют её сюда, к нам. В обсервацию. В таком сроке положено в гинекологию госпитализировать, но гинекология была закрыта на ремонт, а бабу с кровотечением обязаны госпитализировать, отказывать нельзя. Вот и положили её в родильный дом. Она ещё даже на учёт не становилась. Необследованная. На УЗИ – лакуны с кровью. Отслаивается плодное яйцо. Нарушение трофики в таковом возрасте эмбриона – не есть гуд. Иногда это бывает. Чаще всего самопроизвольное прерывание беременности в раннем сроке – это эволюционный механизм. Матушка-природа опомнилась, что забыла выкинуть мусор. Генетический. Если бы женщины знали, сколько их уже состоявшихся зачатий резорбируется!.. А уж если бы об этом знали пролайферы! Но тут же узкий круг, Общество анонимных врачей. Что здесь происходит и произносится – здесь же и остаётся…
Мальцева предложила прервать. Точнее – довершить начатое. Достаточно мягко объяснила, что да как. Ну не слился эмбрион в первые несколько дней незаметно для вас. Но если в десять недель такая ерунда – лучше почистить. Девчушка – в крик. У них с мужем на почве её гормональной перестройки какие-то тёрки начались. А может, и раньше начались. Кто их знает? Это в рассказах все красиво и ровно по-семейному счастливы. А как там на самом деле? Или она обчиталась какой сладкой псевдодуховной ерунды? Стала настаивать на сохранении беременности. Убежала из родильного дома. Мальцева с мужем её созванивалась. Объясняла ситуацию. В том смысле, чтобы если что – дома не отсиживались. Пришли бы. Остатки плодного яйца в матке – более чем серьёзно. Все были уверены, что скинет.
Но она долежала всю беременность в постельке. Родила в тридцать три недели. Мальцевой с началом схваток Ларисин муж позвонил. Больше знакомых акушеров-гинекологов не было. Жена его даже в консультацию не ходила. Только в кровати лежала, мантры слушала да в благовониях курилась. Ну и по Интернету бродила. Начиталась по самое не балуй. Убедила себя, что всё будет хорошо и просто прекрасно. Главное – отсидеться. То есть отлежаться. И чтобы никаких врачей. Но когда рожать начала, да ещё и раньше срока – испугалась. Муж и позвонил Мальцевой. А та же – дура святая, ещё один сраный гуманист. Везите, – говорит.
Привёз. Родили. Мальчик. Недоношенный, но и не таких выхаживали. Это уже норма практически. Выходили. Домой выписали. Под наблюдение участкового педиатра. Перекрестились.
Года три не видели, не слышали. Забыли уже. И вот этот муж как-то ко мне приходит. Зачем ко мне? Чего ко мне? Я вообще неонатолог! Нет, вы выхаживали. Вам и доверяю. Тем более, никого больше нет. Жена в поликлинику не ходила. Прилипла к ребёнку. Сама его растит по каким-то там системам. Не знаю. Я работаю всё время. Она институт бросила, чтобы ребёнком заниматься. Так чего пришли? Отвечает: ребёнок какой-то странный. Не говорит. Раскачивается. Кусается. Дерётся. Счастлив, только когда его оставляют в покое. Может целый день в углу просидеть, играясь одной-единственной игрушкой. То бука, то припадочный. Может съесть кусок сушёной собачьей какашки, извини, Настя. Мама его во двор чуть не насильно тащит. Возвращаются – он в крови, она – в слезах. Родители других детей просят его к своим не пускать. Ну, Анастасия Евгеньевна, тут уже даже кретин диагноз поставит…
– Аутизм? – несмело предположила Настя.
– Бинго! – воскликнул Ельский.
– Знаете ли вы, Анастасия Евгеньевна, – своим привычным игровым менторским тоном начал Святогорский, – что аутизм, причём ранний, детский, впервые был ухвачен и описан американским детским психиатром Лео Каннером. Ну как американским… Родился наш Лео, а точнее – Лев, на самом закате девятнадцатого века. Это тот, который ещё тысячу восемьсот, – пояснение для юношества.
– Хоть я и ела в детстве сухие собачьи какашки… собачью какашку… один раз! – подхихикнула Настя, – но не такая уж я и тупая. Я в курсе, что девятнадцатый век – это тот, который тысячу восемьсот. Я же вам не аутист!
– О, у аутистов с цифрами всё в порядке, дорогая Настенька. Они не слабоумные в клиническом смысле слова. Не все они слабоумные. Иные из них способны моментально перемножать в уме шестизначные цифры. Но не стоит питать иллюзий. Ни один аутист не станет математиком. Эта «способность» – всего лишь следствие избытка нейронов, что, в свою очередь, ведёт к ненужно-огромному количеству локальных связей в некоторых ключевых участках мозга. И «талант» к подобным фокусам вовсе не означает, что аутист сообразителен хотя бы настолько, чтобы отличать экскременты от эклеров. Способность поглощать и приумножать факты ещё не есть способность анализировать полученные сведения и тем более возможность проанализированное применять на практике!
Вся компания уже давно прислушивалась к разговору, а старого реаниматолога хлебом не корми – была бы благодарная публика.
– Я надеюсь, никому из сидящих за этим столом не нужно дополнительно разжёвывать фразу: «избыток нейронов, ведущий к ненужно-огромному количеству локальных связей в некоторых участках мозга»? – Аркадий Петрович взглядом придирчивого экзаменатора оглядел друзей. – Да-а! – всплеснул он руками. – Смотрю, вы научились только ножи точить, рванину штопать и узлы вязать, ремесленники чёртовы.
– Нет, ну я примерно понимаю, у нас же была физиология нервной системы…
– Тсс! – зашипела Марго на Разову.
– Спасибо! – поклонился Святогорский старшей обсервации. – Мы прощаем по малолетству нашей боевой подруге незнание риторических приёмов. – Он немного помолчал, как бы сосредоточиваясь. – Итак, представьте себе, друзья, прекрасный особняк! Внешне он ничем не отличается от других прекрасных особняков в этом уютном и безопасном коттеджном посёлке. Плюс-минус цвет. Плюс-минус размер. Но это совершенно нормальный особняк. Снаружи!.. – Аркадий Петрович выдержал мхатовскую паузу. – Но вот вы входите в ворота. И вас, возможно, даже не удивит то обстоятельство, что въездные ворота не распахиваются и не отъезжают вбок. А, к примеру, уезжают вверх. Как гаражные. Мало ли? Лёгкий архитектурный эксцентризм. Совершенно ненужный. Каприз проектировщика или лёгкая оригинальность заказчика. Или вообще за этими воротами – таки гараж. Но – нет! За гаражными воротами – дорожка. Или въезд. Только не из брусчатки. И не из камня. А выложенный лоскутками. Под ними нет подложки из щебня и песка. Лоскутки никак не фиксированы на неровной поверхности плиты из пенопласта. И по этой противно скрипящей основе бесконечно ползает на карачках отряд прислуги, укладывающий сдуваемые ветром лоскутки на положенные им места. Потому что у хаотично, как вам кажется, уложенных обрывков разноцветно-разнофактурной ткани есть определённый, хотя и совершенно непонятный для вас порядок. Ваш проход по этой дорожке вызывает ярость отряда прислуги. Мало им ветра, так ещё и вы со своими ножищами в грубых ботинках, оставляющих на лоскутьях грязный протекторный след, или ножками в шпильках, проделывающих дыры в и без того ветхих тряпицах… Уф, слава богу, добрались до газона! Да, газон есть. Но он фиолетовый. И это – не трава. А, скажем, наточенная бобрами древесная стружка, раскрашенная – каждая по отдельности! – фломастером. И уложенная, разумеется, в совершенно определённом порядке. Которого вам никогда не постичь. Вместо ступенек – футбольные мячи. Парадная входная дверь – в крыше. Окна есть. Но они странные. Хотя издалека вам казалось, что это обыкновенные прозрачные окна. Нет! Это зеркала. Амальгамой наружу. Вы можете видеть своё отражение, но не можете подсмотреть, что творится в доме. Но, о’кей! – вы забрались внутрь. По мячам и через крышу – но забрались. Проникли! И даже умудрились ноги не поломать. И что вы видите? Полное несоответствие вашему представлению о нормальном жилом помещении. В гардеробной – унитаз. Но в него не гадят, как это и положено. В нём варят картошку. Срут, напротив, в кастрюлю. Но не на кухне! И даже не в столовой. А в бильярдной. Библиотека хранится в бочках, а на полках расставлены солёные грузди, которые хозяин особняка бесконечно переставляет, придумывая бесчисленные приспособления для их устойчивого хранения. Потому что солёные грузди по природе своей не полкоустойчивы! А в это время в чайнике закипают бильярдные шары, и хозяин и напоил бы вас чаем, но у него закончились прищепки. И потому он бежит в хранилище для шуб за зубочистками. Одномоментно истерируя и про тряпочки на въезде, и про солёные грузди, оставленные без его внимания и потому скользящие во всём безобразии хаоса, и про футбольные мячи, и про выкипающие бильярдные шары. Он бы и проткнул вас кием в припадке ярости, но на кие его домашние любимцы-окурки исполняют Лунную сонату, написанную на санскрите ацтекским утюгом. В ванне пророс овёс – и колоски ещё не посчитаны! Во всём доме страшная темень, с потолков свисают потухшие сальные свечи, и только в маленькой кладовке, где хозяин привычно скрывается от любых посторонних вторжений, висит тысячеваттная дохлая мышь. «Сколько будет три миллиона семьдесят пять умножить на семь миллионов триста девяносто восемь?!» – спрашивает у неё дух особняка. «Двести десять миллиардов сто семьдесят один миллион девятьсот двадцать девять тысяч восемьсот пятьдесят!» – вспыхивает безжизненным, ослепляющим и выжигающим всё вокруг светом дохлый грызун.
– Бред какой-то… – скептически скривилась Маргоша, с сомнением оглядев старого друга.
– Вот! Да!.. Но – нет! Это бред для тебя. Для меня. Для нас. Но не бред для хозяина особняка. То, что я описал, – нормальный мир аутиста. Один из нормальных миров аутистов. Потому что у каждого аутиста – исключительно свой мир, проистекающий из исключительно индивидуальных нарушений в его исключительно индивидуальной «проводке». И этот исключительно ненормальный для нас мир для него в такой же степени нормален, как для среднестатистического обыкновенного психически здорового человека – раздвижные ворота, въезд, выложенный брусчаткой, зелёный газон, обыкновенная лестница, дверь на положенном месте, прозрачные окна, вода в чайнике, унитаз в сортире, книги на полках, и даже гостей, сто раз не званных, обыкновенный человек вполне способен напоить чаем, а солёные грузди подать к водке.
– А маленькая кладовка с яркой дохлой мышью – это и есть избыток нейронов, ведущий к ненужно-огромному количеству локальных связей в некоторых участках мозга?
– Бинго! – снова изрёк Ельский. – И моментальный пересчёт шестизначных чисел в уме не является для аутиста стигмой гениальности. Это именно что ярко вспыхивающий в отдельном узле разобщённой коммуникации свет, не имеющий никакого практического значения. Вот наш Аркадий Петрович – гениален. Я пересчитал. – Ельский продемонстрировал экран айфона с калькуляцией случайных миллионов. – Он не ошибся. Но господин Святогорский, кроме прочего, способен суммировать, сколько стоит пакет молока, килограмм сосисок и лаваш. Аутист же сойдёт с ума – сойдёт со своего ненормально-газонного ума, – если поставить перед ним такую задачу. Аутист может сказать, каким днём недели будет тридцатое декабря две тысячи семьсот двадцать пятого года по принятому нынче календарю, но не способен понять, что такое «в будущую среду». Аутизм – тяжёлое заболевание, возникающее вследствие нарушения развития головного мозга. В случае мальчика Алексея, рождённого нашей не покорной докторам Ларисой, – это нарушение случилось в связи с выраженным недостатком трофики на ранних этапах развития мозгового пузыря и дифференцировки её в трубки, полости и далее по положенным этапам. Природа жестка, холодна и рациональна, но не злонамеренна. Ей пришлось пойти навстречу маниакальному желанию мамаши сохранить внутри себя жизнь – и лепить из того, что было. И она постаралась сделать это наиболее приемлемым способом при таких исходных условиях. Это лишь одна из известных причин аутизма.
– Так что там с нашим Лео. Который наш Лев. И почему – наш? – опомнилась Настенька.
– Да потому, что это он, Лео, в тысячу восемьсот девяносто четвёртом году родился в Австро-Венгерской империи. Родись сейчас – был бы наш. Потому что галицийское местечко Клекотов нынче Львовская область Украины. То есть, уже тоже не был бы наш, – поправился Святогорский. – И сейчас бы пришлось линять, как и тогда. Потому что родился Лев Каннер, как это очевидно из фамилии, в религиозной еврейской семье. Ни в Австро-Венгрии, ни во Львовской области евреям не благоволили. И не благоволят. Короче, геополитические процессы – не наша тема. Лев Каннер эмигрировал в США и стал Лео Каннером. В тридцать третьем, тысяча девятьсот, Настюша, – слегка насмешливо уточнил Святогорский, – Каннер – доктор наук. В сорок третьем создаёт первую детскую психиатрическую службу в детской же больнице госпиталя Джона Хопкинса в Балтиморе. За что честь ему великая и наша искренняя хвала. Особенно наш Лео интересуется детками, которые с самых младых ногтей ведут себя как разочарованные в жизни взрослые. Не разговаривают. Не улыбаются. Не принимают ничью ласку. И, разумеется, никого не одаривают своими нежностями. Общаться предпочитают с неодушевлёнными предметами. Причём, что характерно, с одними и теми же. Речь если и появляется, то поздно. И речь эта невыразительна. Это или повторы обрывков чужих фраз, или отдельные наборы слов, совершенно не соответствующие ситуации. Например, такой ребёнок мёрзнет. Но если вообще заметит, что мёрзнет, потому что они всё время зябнут из-за общей гипотонии, то будет, раскачиваясь, бубнить слово «репейник». И никто не догадается, почему «репейник». Хотя логическая цепочка для аутиста – очевидна. Как-то бабуленька набросила на него шерстяную кофту. Кофта была колючая. Но он согрелся. Затем он где-то во дворе пощупал репейник. Бабуленька сказала: «Не трогай репейник». И маленькому аутисту стало тепло. Голос бабуленьки, помноженный на тактильное ощущение от репейника, согрели его теплом комбинирования тряпочек и груздей на полках в бильярдной его разума. Но что очевидно для аутиста и для многоопытного меня, – гордо выкатил грудь Аркадий Петрович, – сокрыто от мам и бабуленек! Да и это так, упрощённый гипотетический пример. Цепочки могут быть очень длинными. И пробегать бесконечным количеством бессмысленных странно-закрученных и очумело-локализованных нейронных пучков мозга аутиста. Лео Каннер первым описал одиннадцать детей, которые вели себя странно. Он тщательно зафиксировал внешние проявления, известные ныне как симптомы аутизма. Стереотипия, компульсивность и ритуальность, потребность в однообразии, сопротивление переменам, избирательность внимания, аутоагрессия, припадки, гиперактивность и дефицит концентрации. Разбалансировка психики. Тяжёлые и частые вспышки гнева. Отклонения в пищевом поведении. Проблемы со сном. И, как следствие, генерализованная недостаточная обучаемость. Это я так вежливо сказал, что аутист или необучаем вовсе, или же его обучение – задача специализированных вспомогательных учебных учреждений[39]. Тут, как говорится в одном известном кино, раз уж так получилось, то пусть идёт, как идёт. Мы об аутизме знаем не больше, чем слепцы из басни о слоне.
– Тут написано, – перебила Настенька Святогорского и начала зачитывать с экрана телефона, – что аутизм не имеет чёткого единого механизма как на молекулярном, так и на клеточном и системном уровнях. Неизвестно, что объединено под названием аутизм, – несколько расстройств, при которых влияние мутаций сходится на небольшом количестве общих молекулярных цепочек, либо большая группа расстройств с сильно различающимися механизмами. Судя по всему, аутизм является результатом влияния множества факторов, действующих на стадии развития, затрагивающих многие либо все функциональные системы мозга и нарушающих в большей мере сам временной процесс развития мозга, нежели конечный результат этого процесса. Нейроанатомические исследования и ассоциация с тератогенами заставляют предположить, что частью механизма является нарушение развития мозга вскоре после зачатия. Затем, судя по всему, локализованная аномалия приводит к каскаду патологических взаимодействий, подверженных значительному влиянию факторов внешней среды. Нарушение формирования синапсов и дендритных шипиков, нарушение метаболизма, нарушение работы зеркальных нейронов, нарушение выработки серотонина…
– Ну и кого ты тут этой мутью из порченой Википедии хотела удивить? – скептически усмехнулся Ельский. – В переводе с псевдонаучного на рабочий врачебный язык это означает: этиология не выяснена, патогенез непонятен. Об опасности кровотечения в ранних сроках я уже сказал. Но каковы бы ни были причины, родители аутиста должны чётко уяснить именно то, что сказал Аркадий Петрович: если так получилось, то пусть идёт, как идёт. Задача родителей аутистов: создать детям максимально комфортные условия. А что делает эта Лариса? Во-первых, напрочь отказывается признать, что у её сына аутизм. После постановки диагноза с привлечением самых мощных психиатрических спецов она сперва впадает в жуткую депрессию. Это неудивительно. Это как раз очень понятно и по-человечески. Но стадии смирения у неё не наступает…
– Потому что смирение для сильного человека означает что, Настенька? – строго уставился на молодого врача Святогорский.
– Ну… смириться. Покориться. Принять.
– Да, но что означает это «смириться, покориться, принять»? Шагнуть из окна девятого этажа на асфальт? Отнюдь нет! Самоубийство – это естественное разрешение запущенной депрессии. Ещё попытка, Анастасия Евгеньевна.
Настя молчала, растерянно глядя на старших товарищей.
– Господи, чему вас сейчас учат? – возмутилась Марго.
– Смириться, Тыдыбыр, это – наконец начать делать то, что должен! – вдруг проснулась Оксана Анатольевна.
– И перестать спрашивать, что дальше! – подхватил рыжий Родин.
– Денисов? – посмотрел испытующе Аркадий Петрович на молодого красивого доктора.
– Лариса не смирилась в том смысле, что она так и не приняла очевидный факт: у её сына тяжёлый аутизм. Она зависла на стадии отрицания.
– Дайте я вас поцелую, Денисов! – Святогорский действительно приподнялся и через стол лобызнул подавшегося навстречу Александра Вячеславовича в макушку. – Есть кому ещё оставить то, что надо бы на кого-то взвалить! Учитесь мыслить, Анастасия Евгеньевна. Только умение мыслить отличает мумифицированную заучку от живого спеца. Cogito, ergo sum[40], Анастасия!
– Да. Когда её весёленькими таблеточками от окошка оттянули, она прошерстила Интернет и решила, что никакой у её сынишки не аутизм. Расстройства аутистического спектра. А в ту помойку чего только не кидают. От ленивых избалованных дураков и манипуляторов-истериков, плодов чрезмерных маменькиных и бабушкиных забот, до детей с реальным дефицитом социального взаимодействия и общения и ограниченными – в силу слабого интеллекта – интересами. И несчастные матери, не желающие смириться с очевидным, ту помойку роют, как куры кучу навоза. – Ельский вздохнул и налил себе водки.
– Э! Ты чего это в одну харюшку? Что-то мы действительно забыли бокалы сдвигать. Парочка Родин – Поцелуева нас хотя бы слушает. Иван Петрович вон уже заснул. – Святогорский повысил голос: – Так выпьем же за то!..
– …Что я сказал! – встрепенулся заведующий урологией, вернувшийся с тяжёлого выезда в центральную районную больницу.
– За здоровую крепкую психику, позволяющую нам отличать одно от другого и смиренно действовать даже тогда, когда мы не в силах изменить ситуацию.
– Лариса решила, что её сын не аутист, – Владимир Сергеевич выдержал мрачную паузу. – И стала действовать в полном соответствии с этим отрицанием. Начала выводить мальчика на детскую площадку. Мало того – выводить. Принуждать его к играм с другими детьми. А других детей – к играм с Алёшей. Понятно, что это заканчивалось лёгким членовредительством участников. Для её сына – припадками. Для других детей – обиженным рёвом. Для всех – размазанными соплями, иногда кровавыми. На просьбы мамочек и нянечек убрать мальчика Лариса выдавала совершенно неадекватные реакции. Как-то делегация дворовых пап посетила её мужа. К слову, о муже: ему внезапно попёрло в бизнесе. И он достаточно быстро стал двигаться от человека обеспеченного к человеку богатому. Мало того – он вдруг понял, что любит Ларису. Искренне и сильно. И сына любит.
– И ничего удивительного! – прокомментировала Оксана Анатольевна. – Есть такой очень редкий тип мужчин. Они не столько любовники и мужья, сколько отцы. Для того, чтобы любить, – им надо охранять и заботиться. Так что Ларисе повезло.
– А я?! – наигранно-возмущённо проблеял Родин.
– Ты прекрасен, но ты – не такой! – отрезала Оксана.
Святогорский приложил палец к губам и многозначительно кивнул на Ельского.
– Отцовская делегация вежливо попросила мужа Ларисы повлиять на жену. Прежде всего им было жаль даже не своих детей. Здоровые. Нормальные. Немного рёва никому не повредит. Алёшку им было жаль. Нельзя кидать нежного кролика в бассейн с крокодилами. А маленькие здоровые детки – натуральные крокодилы. Это нормально. Такова природа здорового человека. Муж настоятельно уговаривал Ларису воздержаться от ненужных для сына контактов. Снял ей домик на Гоа на полгода. В прекрасной тропической глуши. Она туда и отправилась. С Алёшей и с нянькой. Там, расслабленная океаническими волнами и дешёвыми фруктами, завела блог. И стала безудержно изливаться в Сеть. – Ельский достал айфон и достаточно быстро нашёл искомое. – Слушайте: «Невозможно понять логику жестоких в своей искренности детей, которые говорят то, что думают, и, очевидно, следуя самому простому способу, просто выключают из игры того особенного, кто не умеет, мешает…»
– Ага! А сама она непременно пойдёт к маникюрше, которая вместо навести блеск на ногти отрежет ей пальцы, – фыркнула Марго. – Пусть она не будет искренне жестока в таком случае. Просто примет как факт: ей попалась особенная маникюрша! Она должна принять правила игры этой особенной маникюрши! Вот так она, особенная маникюрша, видит маникюр.
– Маргарита Андреевна! – окоротил Святогорский. Маргоша изобразила «молчу, молчу!».
Владимир Сергеевич пролистал и продолжил:
– Вот ещё перлы: «Это не агрессия, не крик и не неконтролируемое поведение, а просьба к миру о помощи!» – и прочее её, женское, материнское, слезливое бла-бла-бла. Аутист же на самом деле хочет, чтобы его всего лишь оставили в покое. Просто оставили в своём, одному ему известном покое. Он не обращается к миру. Аутист – и есть сам свой мир. У него все просьбы – внутри. Как совершенно точно описал нам Аркаша в своём «особняковом» примере. Дальше – больше. Несчастный Алёшка объявляется ангелом, призванным в этот мир, чтобы изменить мать к лучшему. Появляются развесёлые тексты: «выбрал меня такую – пусть терпит!» – это о том, как она слегка навеселе пришла в бунгало с какой-то приокеанической дискотеки – и давай целовать и обнимать сына. Разумеется, вырывая из зоны его аутистического комфорта. Реакция – припадок. Но «он её выбрал» и, значит, «пусть терпит». Дальше – ещё больше. У неё появляется аудитория. Неожиданно она неплохо владеет словом. Истеричка-харизматик, да с таким «вкусным» кейсом. Начинает превалировать самолюбование матери-героини. Кругом и сплошь «я умнее вас», «я знаю лучше», «я – крутая!». Вслед за комплексом мученицы подтягивается синдром гуру. Она претерпела и просветлилась, ёлки зелёные! Она жаждет нести в мир истину. В мир не в мир, а аудитория её блога неуклонно растёт. Вот уже и молоденькая девочка-дурочка пишет ей: «Я молюсь Богу, чтобы у меня родился такой же особенный ребёнок, как у вас!»
– Долбаные демоны! – ахнула Марго.
– Это ты в самую цель, – одобрил Ельский. – Синдром жалостливых бесов – один из самых тяжких у недолюбленных нормальными мужчинами девчушек. Потому, Тыдыбыр, – обратился он к Насте, – физкультура и холодные обливания! И никакого Интернета в больших количествах!
– Он куда хуже сахара! – Аркадий Петрович сделал «страшные глаза».
– На океане, в тиши, с умелой грамотной нянькой, Алёшка чувствует себя весьма комфортно. Ничего удивительного. Физиотерапия в чистом виде. Солёная тёплая вода. Хорошо влияющий на моторику мелкий чистый песок. Всё это снимает спастику. Опять же – одиночество. И – повторюсь – внимательная, заботливая нянька, не позволяющая ему есть этот самый песок. Лариса на некоторое время успокаивается. Судя по игривой тональности её блога: «Не хороните себя заживо! Ваш особенный ребёнок не мешает вашей насыщенной жизни! Он к вам пришёл. Он – посланец звёзд и богов! Всё хорошее, что с вами происходит, – всё благодаря ему!» Конец цитаты. Фоточки Ларисы в местных бадегах с татуированным мускулистым мужиком. Она спокойна, довольна. А главное – спокоен её сын. Потому что мама оставила его в покое! Как совершенно верно написал совершенно же справедливо помянутый Аркашей Лео Каннер: «You must give them the chance to relate to a limited number of people and to come into the world – to thaw out».
– Вы должны дать им шанс ограничить количество людей в их мире – и они успокоятся, – привычно перевёл для Маргоши Святогорский. – То есть не буквально: «Всего лишь немного тепла, узкий круг общения. Только то, что нужно им самим». Святая заповедь матери аутиста.
– Да выучила я уже английский! – рявкнула Маргарита Андреевна. – «И грядущий в мир будет оттаивать!»
– Туда тоже можно! – язвительно заметил старый анестезиолог-реаниматолог. – Хотя точнее будет: дать им возможность ограничить число людей, бредущих в их мир, – и они отогреются.
– Так, переводчики-любители, тихо, ша! – рявкнул Ельский. – К сожалению, штиль, вызванный естественным успокоением гормональных бурь, долго не продлился. Лариса с сыном вернулись домой. Муж был слишком занят растущим бизнесом. И хотя за всё исправно башлял – на Ларису и сына у него времени не было. И женщина продолжила сходить с ума. И снова всю свою нерастраченную остервенелость перебросила на сына. Кроме детских площадок стала таскать его по разнообразным «школам» и «целителям». Тратила мужнины бабки – благо они были – на несусветную чушь, которую щедро толкают таким мамашам добрые бессовестные люди. У меня есть знакомая лошадиная тренерша, так она говорит: «Если матери больного ребёнка сказать, что ему помогут сырые мозги соседей, то за последствия я не ручаюсь». И всегда находятся люди – причём в огромных количествах! – наживающиеся на чужом несчастье. Они будут продавать за бешеные тысячи «чудодейственное» одеяло из головного волоса тибетской чудо-крысы, на поверку оказывающееся обыкновенным одеялом стоимостью в три копейки. Будут рекламировать приложение к мощам святого дельфина – и поток жаждущих сдать им деньги не иссякнет. Но я не об этом. Не то не остановлюсь… Лариса в блоге начинает писать и о жестокосердном муже, который, признаться, уже падает с ног, но не устаёт за всё исправно платить. Сына наша ненормальная возвела чуть не в ранг Христа, призванного претерпеть за весь род человеческий. И вот не так давно впала уже и вовсе в то, что психиатр мог бы назвать «сверхценной идеей» – и не ошибся бы. Каждый месяц ей кажется, что она беременна. И должна сделать аборт. Потому что нормальные дети – ненормальны. Нормальные дети – плебс, уроды, слуги «звёздных» детей. Она провозглашает, что отныне нормальны только «особенные» дети. Муж нанимает несколько нянек. Которым даёт основное указание: беречь сынишку от матери. Но иногда Ларисе удаётся выкрасть дитя из-под опеки. И она тащится с Алёшкой куда-нибудь. На детскую площадку. В многолюдный супермаркет. В развлекательно-торговый комплекс. В парикмахерскую. Ещё куда – не важно, лишь бы народу побольше и мизансцена понадрывней. А с тех пор как «беременна» – и в женскую консультацию. Я мужику посоветовал поместить его бабу в хорошую частную заграничную лечебницу. Где бы её отрицание аккуратно перевели в смирение. Да и сына желательно пристроить в интернат куда-нибудь в район Калифорнии. Там совершенно чудесные спецзаведения для таких детей и взрослых. Правда, дорого. Но он уже может себе позволить. У меня есть приятельница в Штатах. У неё как раз всё нормально со смирением. И с мозгами. Но когда её дочери исполнилось восемнадцать лет – она наконец сдалась и поместила обожаемое чадо в подобный пансион. Потому что стала её опасаться. Дочурка чуть не убила мать в один из припадков, вызванных птичкой, залетевшей в окно. Тётка после так и сказала: «Я просто-напросто её боюсь».
Владимир Сергеевич замолчал. Все были какие-то слишком трезвые. И не очень весёлые. Если не сказать: «очень невесёлые».
– Так что же всё-таки с этим делать?! – воскликнула Настенька Разова, не выдержав. – Как же объяснить им? Как же…
– А ничего! И – никак! – ответил Владимир Сергеевич. – Для того и существует наше Общество анонимных врачей. Потому что нам самим ничего, кроме смирения, не остаётся.
– Для смирения с подменой понятий, – уточнил Святогорский. – Что мы можем сделать для тех, кто ничего не хочет сделать с собой? Что мы можем сделать для больных, если и здоровые ничего не хотят делать для себя? Не правда ли, Анастасия Евгеньевна? У нас для тебя маленький сувенир. В честь вступления в нашу ложу.
Святогорский порылся в своей вечной сумке с надписью «USSR» и достал из её недр белую хлопковую футболку. Развернул. На ней было написано: «Не подменяй понятия!» Футболка была размера на два меньше, чем требовалось Насте.
– В следующий раз будешь допущена на заседание Общества анонимных врачей, когда влезешь в эту маечку! – заявил Аркадий Петрович. – Если твой мозг имеет проблемы с обработкой информации – я могу дополнительно расшифровать.
Настя Разова лишь замотала головой, зайдясь в отрицании.
Через неделю она сняла квартиру. И купила абонемент в фитнес-клуб. И села на строгую диету. И ни разу за последующий месяц не пропустила занятия и не сорвалась на «пожрать». Что правда, ей никак не удавалось начать нестандартный, живой учебник по врачебной этике и деонтологии. Как только она садилась за его написание, дальше «оставайтесь спокойным и собранным» не шло. Удивительно! Тыдыбыр некогда была тысячником в ЖЖ, да и нынче аудитория в социальных сетях у неё была приличная. Но вот эти слова: «учебник», «пособие», «руководство» как будто колпаком накрывали её живую трепетную душу и неплохо соображавшие извилины. Но Настенька пообещала своему изрядно постройневшему отражению в зеркале, что она изменит отношение к этим словам и сумеет написать отменное, замечательное, превосходное… эээ… творение – да, творение! – по врачебной этике и деонтологии. Когда-нибудь. Когда будет известной. И будет заведовать кафедрой – непременно. И станет главным врачом. Или даже министром здравоохранения. Когда-нибудь, когда Настенька Разова перестанет мечтать и влюбляться. И подменит глупые мечты и дурацкие влюблённости реальностью рациональной разумной жизни…
То есть – никогда!
Кадр сорок второй
Нечаянно получилось
Татьяна Георгиевна Мальцева припарковалась, вышла из машины, пикнула брелоком – и энергично двинулась в сторону приёмного покоя.
– Здравствуйте! – автоматически поприветствовала она акушерку приёма, вскочившую со стула и вытянувшуюся во фрунт. Затем прошла через смотровую обсервации, по коридору мимо родильно-операционного обсервационного блока, подошла к дверям кабинета заведующей, достала из сумочки ключи и…
И поняла, что это уже давно не её кабинет. Все эти кренделя, занавесочки и диванчики, устроенные тут Марго[41], сейчас принадлежат Засоскиной. Мальцева забрала только свой постер[42], некогда подаренный ей покойным мужем.
– Оксана Анатольевна на пятом! – подобострастно изогнулась санитарка.
Татьяна Георгиевна развернулась и пошла обратно. Теперь надо снова выйти на улицу и зайти в родильный дом через парадный вход. Кабинет начмеда по акушерству и гинекологии – фактически главного врача родильного дома – находится в административной части здания. Она уже более полугода начмед, но в состоянии глубокой задумчивости ноги несут её в обсервацию. Привычка свыше нам дана, замена счастию она.
Глубокая задумчивость была вызвана звонком из прошлого. Из недавнего, но тем не менее прошлого. На фоне таковой насыщенности жизни событиями и делами даже недавнее прошлое порой кажется стариной глубокой. Вчера вечером ей позвонил Иван Спиридонович Волков. И попросил о встрече. Его сынишка, небезызвестный Татьяне Георгиевне бывший интерн акушер-гинеколог Сергей Иванович Волков[43] (ныне довольно-таки известный в Москве модельер и портной), недавно женился. И страстно хотел ребёнка. Уже даже спроектировал концептуальную люльку и нашил тряпок громадьё. Но дитя никак не зачиналось. И вовсе не потому, что Сергей Волков (модельер, в отличие от врача, избавлен от обязанности носить на себе отчество, как черепаха дом) женился на бородатом парне. Кое в чём он был донельзя гормонально и ментально консервативен – ему нравились девушки. Нет, разумеется, его привлекала и мужская красота. Ох, как Серёжа Волков понимал Константина Романова[44], написавшего некогда в своём дневнике: «У меня странный характер: я обожаю красоту, но вовсе не женскую – красоту мужественную… До сих пор мысль о любви к женщине мне скучна и противна, я хочу силу, свободу, лихое молодечество, удаль…» Только недалёкий и нечистый ум может узреть в таких откровениях стигмы гомосексуализма. Сергею Волкову нравилась мужская красота и – да – удаль и сила. Недоступная ему самому, но так ярко выраженная у иных мужчин. Для которых хотелось шить. Впрочем, кому, кроме отдельно взятых ботанов, придёт в голову читать дневники великих князей? Иногда, когда в своих собственных дневниках Серёжа Волков писал, что ему нравится запах сирени, он посмеивался. И даже размышлял над тем, как воспримут это потомки. Неужто как признак альтернативной половой ориентации? Разве может нравиться нормальному мужику запах сирени? Или кадры из фильма «Джордж из джунглей», где безупречно прекрасный Брендан Фрейзер в безупречно прекрасно скроенной и сшитой рубашке, распахнутой на груди, носится бок о бок с безупречно прекрасным жеребцом? Сила. Свобода. Лихое молодечество. Удаль. Тут, как сказал Майк Карлуше, любуясь спортсменом: «Нет, я не гомосексуалист, но теперь я понимаю, как ими становятся!»[45] Сцены любовного мордобоя из «Торчвуда» Серёже Волкову тоже очень нравились. Он находил это забавным: и тебе страсть, и тебе влюблённость, и тебе – вот уже где точно! – абсолютное равноправие! Но Серёже Волкову на самом деле просто нравилась красота. Любого нормального человека влечёт к красоте. Любому нормальному человеку приятна красота. Вот и Серёже Волкову было по душе всё красивое. Закаты и рассветы. И красивые платья. И собаки. И даже милая сухонькая опрятная старушка, каждый день покупающая плюшки в том же магазине, что и он. Что же он теперь, зоофил? Геронтофил? Нет. Сергей Волков – жизнелюб в свободном полёте. Был. А потом вдруг вместо старушки в магазин пришла заплаканная девушка. Бабушка заболела. Не смогла выйти за любимыми плюшками.
Бабушку в больнице навещали вместе. Сергей Волков помог с похоронами. И даже не понял, когда и как безумно влюбился в девушку, далёкую от всех женских и мужских параметров красоты в нынешних стандартах кроя. Невысокая. Полненькая. Плечики узенькие. Попа широченная. Пухлые щёчки, расцветающие ямочками, когда девушка улыбается. Глаза-незабудки. Он сшил ей белоснежный брючный костюм. Прежде она не носила белого. Полагала, что белое полнит. И потому надевала на себя бесформенные тряпки ужасающих чёрных, грязно-синих и мутно-защитных цветов. Вот уж в чём она действительно походила на бронетранспортёр. Или на объёмный букет ромашек, завёрнутый наглухо в полиэтиленовый мусорный пакет. Всего этого своей даме сердца Серёжа Волков, разумеется, не озвучил. Он был хорошо воспитан. Даже из сознания такие мысли гнал. Ибо был слишком возвышен. И видел, как его возлюбленная красива. И понимал, чем эту красоту подчеркнуть. А то, что прежде она свою красоту перечёркивала, – это не обязательно озвучивать. «Умный мужик всегда предпочтёт лишний раз промолчать. Потому что лишний раз сказать – куда фатальней!» – говорил его отец. У Сергея Волкова не всё и не всегда было гладко с родителем, но очевидное интеллектуальное превосходство отца он никогда не отрицал.
В этом белоснежном костюме невеста с женихом (собственноручно сшитая не слишком классическая мужская тройка цвета «дипломат») и сходили в районный загс. Серёжа не хотел пышной свадьбы. Да и деньги требовались на куда более насущные нужды: его швейное дело успешно развивалось – и, соответственно, любой дебет немедленно оборачивался кредитом. Да и у новобрачной был траур по любимой, недавно усопшей бабуленьке. Других родственников у неё на всём белом свете не было. Только старый бабушкин кот, после смерти хозяйки немедленно отказавшийся от еды. Так что сразу после бракосочетания парочка понеслась в ветеринарную клинику, где пациента питали внутривенно.
Сергей Иванович и кота полюбил всей душой. Теперь эта толстая лохматая детина чувствовала себя отменно и считала необходимым проникнуть в Серёжину мастерскую-кабинет и поваляться на тщательно раскроенных фрагментах будущих шедевров от Сергея Волкова.
В жене Серёжа души не чаял. Она была ему и другом, и товарищем, и бухгалтером (она действительно была бухгалтером – по профессии, – и теперь в его бумагах наступил полный порядок), и любимой. И если действительно существуют в иных браках ролевые модели а-ля «родитель – ребёнок», то тут супруга явно была «мамочкой». И Серёжа наслаждался ролью избалованного, захваленного малыша-вундеркинда и старался как можно чаще и как можно больше радовать «мамочку». Возможно, он в итоге получил то, чего никогда не давал ему чрезмерно мужественный отец, чья удаль и молодечество всегда восхищали сына. И хотя давно прошли те времена, когда Сергей Иванович Волков был близок к отчаянию из-за того, что он и на тысячную часть не такой, как его мужской идеал – Иван Спиридонович Волков, но настоящей близости между сыном и отцом так и не возникло. Они стали товарищами, но папа его никогда не обнимал. Хотя даже своих партнёров по бизнесу отец частенько похлопывал по спине и всякое такое… Суровые мужские знаки доверия. Сыну он их не оказывал. Пожатие руки – вот весь максимум, отмеренный в знак родства. А на пухлых коленях жены Серёжа мог нежиться и даже немного капризно дуть губки.
– Слава богу, не гомосек! – выдохнул папа, одобрив свадьбу и скинув сыну на счёт весьма приличную сумму в качестве свадебного подарка.
А толстая у него жена или тонкая, и как они конкретно любовью занимаются, и что друг другу при этом в ушки шепчут – это папу-Волкова нисколько не тревожило. Есть границы прайваси, и разумные люди их не переходят даже с родными и близкими.
Но вот уже полгода наследник Ванечка (если мальчик) или наследница Ксюша (если девочка) никак не желали зачинаться. И на этот предмет Иван Спиридонович Волков позвонил Татьяне Георгиевне Мальцевой и предложил встретиться.
– Во-первых, Сергей мог мне позвонить напрямую, – несколько язвительно ответила в трубку Татьяна Георгиевна. – Во-вторых, он и сам отлично знает, что для начала стоит сдать спермограмму, медицинскую академию он всё-таки окончил. В-третьих, нам с тобой совершенно незачем встречаться в ресторане, чтобы обсудить репродуктивные проблемы твоего сына. Все необходимые телефоны и адреса я могу тебе продиктовать…
Тут на кухню ввалился хмурый Панин и недовольно зашипел на Мальцеву. Мол, еле-еле Мусю укачали-убаюкали, а она тут орёт на всю квартиру.
– Хорошо! – сказала Мальцева в трубку. – Говори, где и когда. – И, выслушав внимательно, без единого комментария нажала отбой.
Панин Мальцеву страшно раздражал.
Нет, не так.
Панин Мальцеву страшно раздражал в последнее время.
И тоже неверная формулировка.
Именно с верностью формулировки своих чувств в отношении Семёна Ильича Татьяна Георгиевна Мальцева и не могла определиться. Особенно – в последнее время. Потому что только в пресловутое последнее время появилась возможность, как минимум, вдохнуть и выдохнуть.
Нет, Панин был, безусловно, весь в белом. Он был правильным, как каноническая манная каша. С самых древних школьных времён[46]. Именно она всегда вела себя непристойно. А когда не вела себя непристойно – непременно вела себя непозволительно. И Панин всегда имел полное право реагировать соответствующим образом. Потом он был мужем Вари и отцом троих сыновей. И после смерти Матвея неоднократно предлагал Мальцевой выйти за него замуж. Она же сама отказывалась? Сама. А то, что он при этом от Вари не уходил, так это… дети. Сёма просто образец! А какой образцово-показательный папа для Муси? И это несмотря на то, что Мальцева записала дочь Матвеевной. И сейчас Сёма ведёт себя, как… муж. Как будто тот факт, что у них есть ребёнок, автоматически их поженил. Вся эта ситуация с совместным проживанием в её крохотной квартирке, совершенно не предназначенной для двоих взрослых людей и младенца. Взрослых очень разных людей со своими привычками, отнюдь не всегда полезными. И шумного младенца. Панину-то привычна бытовая жизнь не в одиночку. Он моментом научается всякой ерунде вроде «где кофе стоит». Целует её в щёку в те времена, когда они пересекаются. Эдак привычно целует. Как зубы почистить. Никакой ярости, никакой дрожи. Обыкновенный шаблонный жест застарелого супружества. Брр! Хорошо хоть пересекаются редко! Как минимум – нечасто. Занятые люди. Она – начмед. Он – вообще птица высокого полёта. Две няньки: дневная и ночная. Сёма ещё и веб-камеры кругом установил, просматривает из кабинета, как там его Мусенька. Фактически – она с дочерью никогда не остаётся наедине. Улыбается Мусенька Панину. Он её целует и обнимает. Она тянет к нему ручки, как только видит. И первое слово уже вполне понятно какое будет.
Однажды они даже в ресторан сходили. Вдвоём. И Сёма воодушевлённо нёс о том, как всё прекрасно. Мол, всё именно так, как и задумано. Иначе и быть не могло!
Ага, задержка рейса на десятилетия.
В ресторан пригласил после её слёз. Мальцевой позвонила Варя. Это было ожидаемо. И Мальцева даже боялась. Боялась, что Варвара Андреевна явится на работу. Скандалить не будет. Это же Варя! Но всё равно… У Вари хватило ума (или хитрости, что одно и то же в данном контексте) не прийти на службу, в кабинет начмеда. В бывший кабинет её, Вариного, мужа.
Нет, она не оскорбляла Татьяну Георгиевну. Это же Варя! Не бросалась обвинениями. Она поздравила Мальцеву с рождением дочери. И пожелала им с Сеней (Сёму дёргало, когда его называли Сеней) счастья. Ровным голосом. Без модуляций.
После этого звонка счастья с Сёмой перехотелось совсем. А вот слёзы хлынули сами собой. Панин вызвал ночную няньку, а Мальцеву потащил в дорогой кабак. И там рассказывал, как всё прекрасно. После – отправились в гостиницу. Снова как два любовника. Но вместо того, чтобы предаться тому, чему и предаются любовники в гостиницах, Сёма стал планировать будущее. Совместную жизнь. Дом за городом. И высшее учебное заведение для Муси. А потом, где-то на Мусином подвенечном платье, – и вовсе уснул. Устал мужик. Бывает. В его-то возрасте при такой-то занятости!..
Но, помнится, прежний Панин в любом состоянии набрасывался на неё как в последний раз и любил до потери сознания. А сейчас она лежит в темноте, в гостиничном номере, смотрит в потолок. И хочет мужчину. Она – женщина! И она – хочет мужчину! И она никогда не станет Варей. Так что сто раз незачем ей встречаться с Волковым, но вот этого вот шиканья на её собственной кухне она Сёме не простит! Ни шиканья. Ни глубокого провального сна вместо буйного секса. Ни древней пощёчины. Ни «случайной» Вари с их с Паниным совместными тремя неслучайными детьми. Она ему ничего и никого не простит. Никогда. И пусть разум, нашёптывающий, что Панин – весь в белом, идеальный отец и надо бы выйти за него замуж, заткнётся!
Идя коридором административного крыла к своему кабинету, Татьяна Георгиевна обдумывала список сакральных знаний, которые она должна передать своей дочери. Она же мать! У каждой матери наверняка должен быть список сакральных знаний. В голове крутилось только:
1. Никогда, дочь моя, заклинаю тебя, не делай аппаратный педикюр! Он нарушает нормальную физиологию ногтевой пластины! А обработка пяток фрезой ведёт к утолщению ороговевающего эпителия!
2. Не ешь больше трёх килограммов жёлтой черешни на ночь.
3. Мужиков на свете, как грязи…
И всё. Вот, получается, и всё, собственно, что Татьяна Георгиевна Мальцева, женщина сорока пяти лет от роду, знает о жизни.
Под дверью кабинета толпились посетители. Под кабинетом ультразвуковой диагностики сидели беременные. Татьяна Георгиевна услышала, как одна юная дева говорит другой:
– Я буду рожать кесаревым. Только кесаревым! Сейчас делают совершенно безболезненное эндоскопическое кесарево. Четыре крохотных дырочки – и на второй день тебя уже выписывают домой. В Америке уже всем давно делают эндоскопическое кесарево!
Стараясь сохранить серьёзное лицо, Татьяна Георгиевна вошла в кабинет.
4. И запомни, дочь моя, кесарево эндоскопическим не бывает!
Теперь это точно все «сакральные знания», которые она может передать своей дочери.
Рабочий день был сумасшедший. А какие они ещё бывают, когда ты начмед? Эта степень безумия ещё тяжче, чем заведующий отделением. Так что думать о жизни было некогда. Только о работе. Получается, что работа и есть её жизнь? И нечего ей тогда хотеть мужчин! «Хотеть мужчин» – это другой шифр специальности.
Встреча с Волковым была милой. Ресторан – роскошным сверх меры. Ужин – изысканным. Иван Спиридонович рассказал ей историю женитьбы своего сынишки. Слегка насмешливо поведал о профессиональных успехах отпрыска, которого нынче называл не иначе как Полуобъёмыч. Именно такая кличка, произошедшая от первоначального папенькиного презрительного «Полуобъём Бедра», прочно закрепилась за Сергеем Ивановичем Волковым в узкоспециальных портняжных кругах. И столько нежности и гордости было в этом: «Полуобъёмыч медальку какую-то дурацкую в Милане получил!» Куда девался Иван Спиридонович Волков, не так уж и давно, если разобраться, забиравший сынишку-интерна, оплакивающего мёртвый плодик от позднего аборта, из кабинета заведующей обсервационным отделением?! И вот, пожалуйста. Гордится отпрыском, как бы ни пытался скрыть это за насмешкой. А почему бы и не гордиться? Сергей Иванович – успешный модельер. Женат. Хочет ребёнка.
Кстати, она сама – уже начмед. И у неё есть дочь.
Её беременность Иван Спиридонович помнил. Как и факт своей отставки. Он не мудак слабоумный. В штаны ещё ни разу не опростался.
Волков поздравил. Осторожно поинтересовался, как на личных фронтах. Ладно, свои люди. Можно… Ответила, что живёт с Паниным. Поскольку он отец Муси. Тьфу ты, Марии! Мусей её Сёма называет. Джуиш-мама какая-то, а не замминистра. Волков заметил, что Панин замминистра по материнству и детству, так что всё логично. Посмеялись.
Уже провожая Мальцеву к машине, вдруг сказал:
– Таня, давай жить вместе. Хочешь – выходи за меня замуж. Хочешь – нет…
– Приехали! – ахнула Мальцева. – Некоторые женятся, а некоторые – так! – неуместно-нервно хохотнула она. – Иван, у меня ребёнок от другого мужчины!
– И что? У меня тоже ребёнок от другого… От другой! Я что тебе, глупый малолетка? «Она поцеловала другого мужчину!» – передразнил он хмельного Панина[47]. – Пожизненный кошмар Сёмы – твоё невинное детское блядство. Он до сих пор в этом. Замминистра, отец, дедушка – а как пацан до боли надрочивает на то, что ты такая. И что он тебя, такую, любит. И ничего с этим не может поделать. Это его персональный ад. И его же рай. Некрасиво обсуждать мужика за его спиной, ну да ты и сама всё это отлично знаешь. Я не претендую на «Король умер! Да здравствует король!». Не собираюсь занимать в твоей душе место Матвея. Это уже навсегда его место.
– И потребуешь от меня не занимать место покойной жены?.. – насмешливо уточнила Мальцева.
– Ничего не потребую, – спокойно улыбнулся Волков.
Татьяне Георгиевне стало стыдно. Она просто никчемная, глупая, престарелая забияка! Зачем?
– А то, что ты родила от другого мужчины, – так и? Знаешь, за что в том числе люблю Штаты? Там женщина «поставляется в комплекте». Никто не отделяет любимую женщину от её детей, её собак, от всего её. Всё её – любимое. Понимаешь?
– Иван, я понимаю. Не смотри ты на меня так!.. Я всё понимаю. Но я сама – не такая. Возможно, именно в этом моё несчастье. Я не способна на симметричный ответ.
– Мне не нужен симметричный ответ. Мне нужна ты. Билет с открытой датой, – Волков поцеловал её в лоб. Она села за руль. Он захлопнул дверцу.
На полдороге к дому она набрала его номер.
– Да?! – слишком радостно откликнулся он.
– Иван, я не про то! – Мальцева совершенно по-детски рассмеялась. – Мы о ситуации Сергея так и не поговорили. Для начала пусть твою невестку посмотрит один наш доцент. Он болен, особо приёмом себя сейчас не напрягает, но по моей просьбе посмотрит. Если у неё что-то серьёзно проблематичное, то и репродуктолог у меня в непосредственном подчинении имеется. Пусть Серёжа мне позвонит. Прости, у меня параллельный звонок от дежурного врача, не могу не ответить, пока.
Пришлось разворачиваться и снова катить в родильный дом.
Выраженный задний асинклитизм. Роженица категорически отказывается от кесарева. И ничем её не взять. Ни мягким: «у плода нарастающая гипоксия, грозящая асфиксией», ни жёстким: «плод умирает». Написала отказ.
Ну и, разумеется, он умер. Плод.
Женщина и тут отказалась от кесарева.
Созвонилась с Паниным. Уточнила тактику. Да, чтобы задницу прикрыть. Она обязана принимать такого рода решения самостоятельно. Но должна же она хоть как-то использовать в своё благо то обстоятельство, что она в некоторой странной связи с профильным заместителем министра! У них, например, дочь… Заместитель министра стал орать, как довели, как допустили! Ишь, и Мусин сон не помешал воплям.
Никак не довели. Уже такая в родильный дом явилась.
Никак не допустили. Хотела рожать только «естественным путём». А что внутриутробный плод погиб – восприняла достаточно спокойно. Но и тут от кесарева отказывается. Да в сознании она, в сознании! В том-то и дело. Нет, мужа нет. Никого с ней нет. Нет, никаких контактных телефонов не даёт. Семён Ильич, я понимаю, что вы ответственный по всему материнству и детству страны. Но хотя бы как старый друг, и любовник, и отец моей дочери, ты бы мог на меня не повышать голос? Внутриутробная смерть плода на моём родильном доме уже повисла. Говори мне, что делать, чтобы на вверенном мне лечебном учреждении ещё и материнская не повисла. Ты же старый. Ты же помнишь те времена, когда за материнскую смерть в условиях стационара можно было и партбилет на стол положить. Нет, я не дура. Я знаю, что такое «набор на плодоразрушающую» и где он. Нет, не заржавел. Вы, господин Панин, как заместитель министра, даёте добро на краниотомию? Отлично. Спасибо. Спокойной ночи.
Нажав отбой, Мальцева вышла на крылечко. Получить дозу никотина. Раздражение захлёстывало. Панин ни в чём не виноват. Работа у него такая. И баба ни в чём не виновата. Ну вот тупая она такая. Никто ни в чём не виноват. Вот и живут все через жопу, ни в чём не виноватые. И она – в том числе. В первых рядах.
Татьяна Георгиевна вернулась в родзал. Акушерки возились с роженицей. Там же стояла несколько испуганная Тыдыбыр. Анастасия Евгеньевна чувствовала себя виноватой. Врач всегда чувствует себя виноватым, даже если ни в чём не виноват.
– На кресло в смотровую! – скомандовала Мальцева бригаде.
– Может быть, он ещё не умер? – с надеждой спросила женщина, пока начмед проводила внутреннее акушерское исследование.
– Умер. Мертвее не бывает! – отрезала Татьяна Георгиевна, даже не содрогнувшись от своей жёсткости. Если не сказать – жестокости. Хватит. Наигрались с населением в бирюльки. Умер. Мертвее не бывает. – И виноваты в этом – вы! В истории родов имеется бумажка, написанная вашей рукой, с вашей подписью. Вы думаете, словосочетание «о последствиях предупреждена» – пустые слова? Нет. У них, как и у каждых слов, есть свой смысл. Снимайте с кресла, переводите в родзал. Готовьте набор на краниотомию. – Это было уже дежурной смене.
– На что?! – испугалась роженица.
– Голову вашему мёртвому плоду будем сносить. Иначе – разрыв матки. И свищи. Головка слишком долго стояла в одной плоскости.
– Татьяна Георгиевна! – мягко, но несколько укоризненно покачала головой старшая смены, опытнейшая акушерка Вера Антоновна.
Мальцева только рукой махнула, повелительно указала Разовой на дверь, сдёрнула перчатки, швырнула их в таз и вышла в коридор.
– Настя, садись, пиши!.. Общее состояние удовлетворительное…
Мальцева продиктовала данные физикального осмотра и внутреннего акушерского исследования, диагноз.
– После твоей и моей подписей абзац. Далее. «Телефонная консультация с заместителем министра по материнству и детству, доктором медицинских наук, акушером-гинекологом высшей категории Паниным Семёном Ильичом». Абзац. «Ex consilium: показана плодоразрушающая операция краниотомии». – Она продиктовала показания и условия. – Число. Дата. Подписи. Твоя. Моя. Панина. Вызывай анестезиолога. Тебе – стоять и смотреть. Дам после основного этапа поработать.
После извлечения отсечённой головы женщина закровила. А ещё через минуту – и вовсе хлынуло. Пришлось идти в операционную по жизненным показаниям со стороны матери. Оперировала Т.Г. Мальцева. Ассистировали А.Е. Разова и А.В. Денисов. Ординатор пятого этажа был занят, пришлось позвать дежуранта из гинекологии. Женщину положили в ОРИТ. Состояние стабилизировалось. Смысла ехать домой не было никакого. В кабинете всё одно лучше выспишься. После совместного перекура на ступеньках приёма, Татьяна Георгиевна жестом пригласила Александра Вячеславовича: «Пошли».
Слава богам, ему не пришлось ничего объяснять, повторять дважды и всяким прочим образом краснеть.
– В отделении спокойно? – только и спросила она, когда он подал ей коньячный бокал, наполненный на треть. Другой был у него в руках.
Он кивнул.
– Ты особо-то не налегай!
– Не буду. Уже через час я уйду в отделение.
– Вот и молодец.
Всё дальнейшее можно списать на бессмысленность тупого бабского бытия, усталость, раздражение и то, что она, чёрт возьми, в первую очередь – желанная, страстная, жаждущая использования по назначению женщина. И только потом мать, начмед и бог знает кто ещё!
Списать можно. Но она сделала то, чего делать нельзя, потому что нельзя. Но телу впервые за последние почти уже полтора года стало хорошо. Абсолютно, прекрасно и законченно хорошо. Со своим телом ей давно всё можно, потому что можно. Хоть сто раз на душе от этого если не гадко, то, как минимум, противоречиво.
Да не маленький Денисов, выдержит!
В половине шестого утра она поднялась в ОРИТ. Узнать, как состояние пациентки.
– Шалава ты. Ша-ла-ва! – с неожиданной горечью сказал ей Святогорский. – Так нельзя.
– Да иди ты сам знаешь куда, Аркаша!.. Кто-нибудь ещё знает?
– Никто не знает. Да и я всего лишь предположил.
– Аркадий Петрович, я не собираюсь жить с мужиком только потому, что он «всю жизнь ждал!», оттого, что у нас ребёнок, и из-за прочей подобной ерунды, которую он себе придумал. Потому что всё это неправда. Ничего он не ждал всю жизнь. Всё происходит лишь потому, что происходит. И у меня всё происходит далеко не самым худшим образом. Потому что вон, – она кивнула в сторону ОРИТ. – Есть куда большие дуры. И зла на них не хватает. На себя, впрочем, тоже…
– Тань, ну у тебя странный способ пар спускать. Всю жизнь он у тебя такой был, но сейчас-то уже…
– А что, хоть у кого-то из нас с возрастом меняются парадигмы? Ты выбросил свою сумку «USSR»? Бухать стал меньше? Перестал книги читать?
Святогорский печально улыбнулся.
– Нет… Прости, что изобразил из себя моралиста. Мне парня жалко.
– А мне никого не жалко. Ни-ко-го. Я впервые в жизни сегодня почувствовала, что мне даже эту глупую бабу не жалко. Просто работа. Я приставлена тут не для ахов, охов и прочих воздыханий. Просто работа. Баба жива? Состояние стабильное? Всё. Я не жалельщица. Я – ремесленник, сантехник. Мне и так теперь устраивать клинические разборы по вопросу интранатальной смерти. И конференции по асинклитическим вставлениям. Могу ещё по краниотомии статейку в журнальчик тиснуть. Не так чтобы слишком частая операция. – Мальцева истерически хохотнула. – Я утомилась жизни через себя пропускать. А Денисов – парень крепкий. И трахается отменно. Панин уже не тот.
– Ага, не тот… Наполнение и напряжение – уже не те. Темп не держит. Из стайера стал спринтером. Известное дело… Возраст. Должность. Отцовство.
– Аркаша, только я тебя прошу!..
– Да пошла ты! Когда это я чужие альковные тайны выдавал?! Меня на том свете черти в аду поджаривать не будут. Они сядут в кружок и целую вечность будут слушать, рты раскрыв. А до тех пор… Ладно, иди. Часок кемарни. Душ, кофе. Все дела. Пойду всех предупрежу, что утренняя раздача будет не слишком горячей, – начмед сегодня удовлетворён… Да шучу я, шучу! Могила!
Кадр сорок третий
Живой!
Александр Вячеславович Денисов был конечно же парень крепкий. Крепкий двадцатишестилетний мужик. Ординатор гинекологического отделения. Здоровый. Красивый. Умный. Сдержанный.
Но – живой.
Живой и самонадеянный мальчишка. А какие они ещё бывают, здоровые, красивые, умные, крепкие, пусть и сдержанные мужики, в приступе первой молодости?
Вот и он некоторое время назад пребывал в твёрдой уверенности, что Мальцева – уже его со всеми потрохами. Особенно после того, что случилось на конюшне[48]. И не оттого, что «старой бабе за счастье». А потому, что он её любил. Такое тоже случается. Не был влюблён. Именно любил. Психика и брюшной пресс у интерна были крепкие – он сдюжил первые удары: удаление из обсервации в гинекологию, нарочито подчёркнутая холодность Татьяны Георгиевны (которая, не к чести её будь сказано, так ни разу и не расставила твёрдо точки над i). Когда стала очевидна её беременность, Александр Вячеславович, опять же самонадеянно – вслед за остальными собратьями-мужчинами, был убеждён: от него. Все мужчины полагают, что если женщина вынашивает их дитя, то тут уж точно без вариантов. Но оказалось, что варианты имеются. И во множестве. Например: женщине всё равно, от кого она понесла. Мало ли чей бычок вскочил – телёночек-то наш! Или ещё вот: женщина беременна от вас, но это не означает автоматом, что вы ей нужны в качестве отца её ребёнка и спутника её жизни. Без иных отцов куда лучше, чем с ними. И не все планеты имеют спутник. Некоторые, например, имеют несколько. А другие – ни одного. А у Сатурна – и спутники, и кольца. Или так: да, женщина в положении, но в это положение не вы её поставили. И даже если вы жаждете её любую: босую, седую, чумную и забеременевшую не от вас, – это вовсе не означает, что любая: седая, босая, чумная женщина в свою очередь жаждет вас. Тут нет очередей, подписки, блата, последовательностей и закономерностей. Все эти вариации на тему «хочу – не хочу», «люблю – не люблю» одинаково звучат как для старых, некрасивых, усушенных (или же, напротив, ожиревших), никчемных самцов-выбраковок, так и для молодых, красивых, идеальных телом (и душой), перспективных, элитных представителей мужской породы. Увы, эта музыка достаточно часто исполняется и наоборот: женщина годами не будет смахивать с дивана духовно-ментально кастрированную двуногую особь-импотента, но моментально вышвырнет за порог чистого душой, быстрого умом, деятельного мужика, пригодного и в постели и для воспитания детей. Это величайшая загадка человеческих межполовых взаимоотношений. Но к данному конкретному случаю «Мальцева – интерн» она не имеет непосредственного отношения, так что и чёрт с ней. Тем более, всё равно не разгадать.
Каковым бы ни было поведение Мальцевой – интерн вёл себя сдержанно и достойно. Так ему самому, по крайней мере, казалось. Так виделось и всем остальным. Даже тем, кто подмечал, что взгляд Денисова иногда становится тоскливо-коровьим, когда он с затаённым (как опять же представлялось ему самому) обожанием взирал на предмет своей любви и страсти.
У Мальцевой в коридоре висел огромный портрет покойного Матвея. У интерна в спальне висел огромный портрет Мальцевой. У Панина нигде и ни в каких помещениях ничего не висело, а если что-то и повисло – так то не по причине утраты любви и страсти, а лишь как свидетельство неизбежного бега времени и результат непомерного груза забот.
Всё в этом мире либо не то, либо не так, либо не с теми. А вовсе не как у Вольтера в повести «Задиг или судьба»: «…всё на этом свете либо испытание, либо наказание, либо награда, либо предвозвестие». Язвительный старик просто любил предаваться бесплодным умствованиям. На самом же деле в нашем простейшем из миров всё – либо не то, либо не так, либо не с теми. Либо не то и не так – не с теми! Последнее можно считать квинтэссенцией нашего бытия. Отцентрифугированными его форменными элементами.
Окончив интернатуру, Денисов слетал в отпуск к родителям, в Южную Америку. Повидаться, потусоваться, передохнуть. Он действительно мужик был крепкий – четверть века не шутка, иные – в прежних столетиях – уже в таком возрасте генерал-майорами были и подвиги совершали. А сдержанность в чувствах – это гигиеническая норма. Из серии: «почему в одних и тех же условиях русские солдаты умирали от дизентерии, а русские офицеры – нет?» Именно таким вопросом начинал вводную лекцию по инфекционным болезням один из любимых учителей Денисова (который в своё время был и любимым учителем Мальцевой – время идёт, а любимые повадки наших любимых не меняются, и время здесь совершенно ни при чём!). «Да, едят одну кашу!» – нервничал профессор-инфекционист. «Да, гадят в такой же “комфортабельный” сортир! Синих будок под Очаковым восемнадцатого века не было!» – начинал он выходить из себя, раздражаясь на тугодумие студентов и полное отсутствие у них логического мышления. «Да потому что дизентерия – это болезнь…» – с яростно-витальной надеждой отчаявшегося кричал он на аудиторию. «…Немытых рук?» – несмело шептали предполагаемую версию из аудитории. «В яблочко! – восклицал профессор, пританцовывая на месте. – И значит, офицеры, в отличие от солдат, что делали?!» – «Мыли руки…» – нестройным хором смелело студенчество. Точно так же и с чувствами-эмоциями. Ты или дисциплинирован – и тогда ты жив. Или ты распущен – и тогда есть шансы превратить своё энергетическое поле в плотно засранное каре, по периметру которого вьются жирные зелёные мухи, переносящие смертоносные флюиды на тебя и твоё окружение.
Нет, крепкий парень Денисов был не из таких. Он был дисциплинированный в чувствах мужчина. И если не мог (не хотел?) иные чувства истребить, то хотя бы держал их в узде. Потому его родители и не заметили, что с сыном что-то происходит. А что с ним происходит? Здоровый детина. Уже совершенно готовый врач. Живёт собственной жизнью, на другом боку планеты. Родители были слишком заняты собой. Моложавы, подтянуты, при делах. Они были рады видеть сына. Он был рад видеть родителей. В Южной Америке есть чем заняться, кроме бесплодных воздыханий. Тут, как говорится в русских народных сказках: утро вечера мудренее. Вернёмся – разберёмся.
Через месяц он вернулся, и отдел кадров переложил его трудовую книжку из папки «Интерны» в папку «Ординаторы». К нему не очень благоволил (точнее: терпеть не мог) заведующий гинекологическим отделением, но он был слишком занят своим очередным браком. Интригами, скандалами и расследованиями, с очередным его браком сопряжёнными. Угораздило же его жениться не на обыкновенной девчушке-простушке, которой изменять легко и просто, а расстаться и подавно – как говно с лопаты скинуть. Нет, на сей раз он женился на блатной девочке-интерне. Может, и не женился бы. Да она очень уж хотела за него замуж. Да ещё и забеременела. У неё случились очень тяжёлые роды. В результате которых заведующий гинекологией (точное число даже официальных детей которого никто не мог точно назвать, не то шесть, не то семь, не то где-то так…) обзавёлся больным ребёнком (прочили ДЦП, но до года медицина не берётся официально подписываться под таким диагнозом) – со всеми вытекающими для него, как для родителя, последствиями. Жена и тёща, а главное – высокопоставленный тесть! – почему-то (вот уж действительно несговорчивые какие!) не хотели мириться с привычками зятя. И не считали, что мужик – вольная птица, а все проблемы (в том числе с потомством) – бабские. Свиньи, одним словом. Так что заведующему было не до нового ординатора. Тем более, что Денисов несколько раз его выручил по работе. Но даже не поэтому. Подлец – всегда подлец. И будучи кому-то чем-то обязанным, подлецом быть не перестаёт. У подлеца тех регистров, куда чувство признательности и благодарности записывают, нет в помине. А всё больше потому, что над вчерашним интерном Александром Вячеславовичем Денисовым простёр своё потрепанное, хворое, не столь уже крепкое, но всё ещё властное и влиятельное крыло доцент Матвеев. И потому ещё конечно же, что сучка-начмед вчерашнему интерну благоволила. А сучке-начмеду благоволил – прилично сказать! – нынешний заместитель профильного министра по материнству и детству Семён Ильич Панин, любовник проклятой сучки со студенческих ещё времён. Так что Александру Вячеславовичу в гинекологии был зелёный свет и в малые, и в большие, и особенно в ургентные операционные. В самостоятельном ведении было три палаты. И бумажное администрирование заведующий тоже на него скинул. С руками и головой у Денисова было всё в порядке, так что он не стал профукивать дары судьбы. Личности личностями, дело делом. И по здравому крепкому мужскому размышлению заламывать руки от несчастной любви было бы чёрной неблагодарностью Богу. Или миру. Или ноосфере. Или морфическим полям. Кому как удобнее и привычнее. Карьеру выдали отменную. И любовь, если разобраться, была вовсе не несчастной. Александр Вячеславович считал, что любовь его более чем счастливая. Как минимум, потому, что она с ним случилась. Он уже обладал прекрасной женщиной. И она отвечала ему взаимностью – пусть и недолгое время. На первый раз. Не забываем о диалектике, предполагающей все последующие разы по умолчанию. Да и единожды такое далеко не у всех происходит! И прекрасная женщина, им горячо, хотя и сдержанно любимая, пока ни с кем под венец не отправилась. А если бы и отправилась – то разводы тоже никто не отменял. Даже во времена Священного синода. Что уж говорить – сейчас.
Родителям он о Мальцевой ничего не рассказал. Какими бы они ни были моложавыми и современными – Татьяна тут права. Одно дело восхищаться тем, как Мадонна раз за разом юных жиголо меняет, а другое дело – решить, что твой сын в роли этого самого жиголо. Тут его славная матушка, сама похожая на девчонку, могла бы выдать первостатейную хабалку. Все, даже самые отличные и мудрые мамаши, имеют риск стремительной манифестации и тяжелейшего озлокачествления ханжества, когда речь идёт о собственном кровном «онжеребёнке!». Другое дело, если (то есть когда!) всё будет на мази – тут его родители молодцы. Имеют мудрость отличать одно от другого. И ничего уже не скажут. Ну, мама губы подует. А когда она с Татьяной Георгиевной познакомится – и губы дуть перестанет.
Александр Вячеславович Денисов, шедший подвалом на утреннюю врачебную конференцию, резко оборвал в мыслях своих сцену знакомства матушки с женой. А она уже так ясно и чётко прорисовалась. Вот Таня, в чём-то лёгком, воздушном, батистово-кружевном, хлопочет на кухоньке вокруг высокого стульчика, в котором царственно восседает откормленный, кудрявый, блондинистый младенчик. Вот он сам – голый торс, джинсы – варит Таньке кофе. (Почему вечно все её мужики варят ей кофе?! Впрочем, это как раз нормально. Ладно, пусть остаётся…) Вот – звонок в дверь. «Саша, открой!» Сняв турку с огня, он идёт открывать. Вваливаются загорелые родители. Мама с визгом повисает у него на шее. Поцелуи, объятия. «Чего не предупредили, балбесы?! – Да мы и не думали лететь, в последний момент решилось! – Очень на вас похоже! Проходите, мойте руки, сейчас будет кофе. Знакомьтесь, это моя жена Таня, это наша дочь Муся… Выпить? Выпить можно. Танька любит выпить. Прямо как ты, мамочка! Только ей сейчас нельзя. Разве что бокал вина. Мы ждём второго…» У родителей отвисают челюсти. Папа с собой справляется моментально. Улыбается широко и обаятельно. Раскрывает невестке радушные (хотя и слегка наигранные – поначалу!) объятия. Мама смотрит недоверчиво и ревниво, но, получив от папы шлепок по мягкому месту, опоминается и сперва несколько театрально, а затем и самым естественным образом…
– Идиот! – пробурчал Денисов себе под нос. И постарался принять хмурое выражение лица. Не то, похоже, глаза так сияют, что клубящаяся в луче пыль искрится.
Да, любой крепкий, взрослый, психически уравновешенный мужчина понимает, что если любимая женщина с тобой переспала – значит она с тобой переспала. И ничего больше. «Любимая» не равно «любящая». Частенько даже если любящая с тобой переспала – это ничего не значит. У Татьяны Георгиевны такой модус вивенди – затрахивать боль, усталость, гнев, радость, любое значимое событие любого знака. Она очень страстная. Очень живая. Всегда такой была, судя по анамнезу. Такой осталась, судя по тому, что наблюдается в текущем статусе. И такой она и будет до самого конца, не будь он уже мало-мальски врач, в чьи функциональные обязанности входит в том числе прогнозирование состояний.
«Да, мамочка! Я женился на старой шалаве, и что? Ты правда имеешь что-то против старых шалав? Мать, ты же женщина широких взглядов и прочей парусиновой демократии! Во всяком случае, ты прежде всегда на этом настаивала. Лицемерие, мать? Двойные стандарты? Ай, нехорошо!»
На пятиминутке Мальцева делала вид, что его не замечает. Ну, разумеется! То есть как – «не замечает»… Она конечно же смотрела на него, когда он докладывал о дежурстве. Ровно так, как она смотрела на дежурантов обсервации, физиологии и неонатологии. Она, естественно, задавала дежурному врачу отделения гинекологии вопросы. Но ровно таким же деловитым собранным тоном, как задавала она вопросы прочим. А чего ты ждал? Что она с её неподражаемым, блаженным контральтовым хриплым влажным придыханием произнесёт:
– Гематокрит у ночной апоплексии?
А час ночной между тем был совершенно неземной. И не час, а почти два. Как раз через два часа и позвонили из приёмного. Острая боль в животе. Хирурги говорят, их патологии нет, зовите гинеколога. Ночные апоплексии – результаты невоздержанности.
Но с Мальцевой он сдерживался. Видит бог – и только он! – как он сдерживался. Она требовательна и капризна в постели и плевать хотела на то, что там испытывает мужик и что он – не железный. Особенно после почти года воздержания. Эпизоды самоудовлетворения не в счёт. Это имеет такое же отношение к удовольствию, как опорожнение полного мочевого пузыря. Не сдохнуть же теперь. А других баб совершенно не хочется. Член встаёт. Но других баб не хочется. Своя рука – владыка… Таньке же не дай бог не доставить удовольствия. Так и столько, как и сколько хочет она! И никаких указаний, разумеется. Кто не догадался – тот лох! Этим в том числе она и хороша. Для неё постель – не подиум. И не реконструкция. Для неё всё по-настоящему. Откуда-то крутится в голове, что доведенные до крайности добродетели превращаются в изъяны. Если умение отдаваться любви «постельной» – добродетель для женщины… А это без «если» – добродетель… То Мальцева – крайность. Изъян. Но почему же он так привязан к этому изъяну?!
– Потому что молод ещё!
Читать бесплатно другие книги:
