Иллюзия отражения Катериничев Петр

Глава 37

Помотав головой, я выругал себя за недогадливость.

– Подожди, Даша, Соня Марч...

– Да. Она вскрыла себе вены. В ванне.

– Это как-то связано с Саратоной?

– Да. Она приехала в Нью-Йорк из Саратоны десять дней назад. И была в странном состоянии: рассказывала без умолку о пляжах, закатах, скалах, о людях, с какими познакомилась...

– Она кого-то назвала?

– Странно, она всех называла выдуманными именами – Оле, Хитрюга, Сказочник, Страшила, Балерина, Королева, Шут, Кортес, Гринго... И – постоянно хохотала, а ее карие глаза так и лучились радостью. Ее состояние можно было бы назвать... эйфорией, но это была эйфория наяву! Словно она в этой поездке обрела все: веру, надежду, любовь, волю, счастье... А я... Я сидела и мучительно ей завидовала. Я чувствовала себя девчонкой, которую наказали, в то время как Соню взяли в самую настоящую сказку, на великолепный бал... Только закончился этот бал скверно.

– Откуда ты взяла «чако»?

– У нее. Мы провели вместе два дня: ездили, болтали...

– Какие-то общие дела?

– Да нет же, говорю тебе... Она будто лучилась энергией и – чем-то еще, чему я не могу подобрать названия. Это было и вдохновением, и тайной – словно она вдруг научилась понимать язык деревьев, полевой травы, капель росы, закатов, штормов... Она словно грезила наяву, рассказывая о Саратоне. А мне становилось все печальнее: я бывала здесь, и не один раз, но ничего особенного, кроме комфорта, вспомнить не смогла. Да, я завидовала, завидовала мучительно, а Соня тогда сказала сама: «Тебе нужно съездить. И познакомиться со всеми. И ты увидишь, как хорош мир!» Я спросила ее – с кем я должна познакомиться? Она расхохоталась и перечислила те же имена: Сказочника, Королевы, Шута, Кортеса... Я спросила, как их найти? Она сказала: они сами тебя найдут. Потом дала мне эту коробочку. Сказала: «Не бойся, это не наркотики. Просто травы. Они помогают расслабиться. И – почувствовать этот мир, весь, целиком...»

Искушения я не выдержала: зависть плохой советчик. В тот же вечер я приняла две таблетки. Но ничего дурного со мною не случилось. Я просто уснула дома, в своей постели, и снились мне диковинные цветы – лилии, хризантемы, маки, но огромные, исполинские... Нет, ты не подумай, я не легкомысленная: во-первых, я спросила Соню, есть ли у нее еще, она ответила, что – нет. Какой из этого вывод? Таблетки – не наркотик. Никакой наркоман не расстался бы за просто так с наркотиком! Я даже съездила к знакомому парню, в лабораторию, он химик, попросила его провести экспресс-анализ одной из пилюль, неофициально, он сделал: да, действительно, пыльца субтропических растений, в причудливой пропорции; немного алколоидов, но и только. Для наркотического опьянения совершенно недостаточно, он сказал это авторитетно, а Блейк сам баловался раньше и травкой, и ЛСД, я знаю...

– У тебя сохранились эти таблетки?

– Да нет же, говорю! Их у Сони всего осталось три: одну я дала Блейку для исследования, две – приняла. Но... Если честно – это действительно не похоже на наркотики: никакого изменения сознания или хотя бы опьянения я не чувствовала.

– А диковинные цветы?

– В снах?

– Да.

– Это могло быть и самовнушение. Я готовилась увидеть что-то прекрасное и – увидела.

– И что было дальше?

– На следующий день я взяла у босса отпуск и улетела на Саратону. Здесь я уже неделю. Никто ко мне не подходил: ни Кортес, ни Страшила, и никакие прочие зверушки не обеспокоили. Три дня назад я узнала о самоубийстве Сони. Было горько, но... Я никак не связала это с Саратоной. А вчера узнала, что из пентхауса «Саратоны» выпрыгнула одна бедная девушка...

– Девушка была совсем не бедной.

– Какая теперь для нее разница?

– Для нее – уже никакой, для оставшихся в живых – огромная.

– Ты прав. Дрон, ты понимаешь, что это – бомба? – заговорщически произнесла Даша, понизив голос.

– Бомба? – простодушно приподнял я брови.

– Да! Я тут направила запрос в систему информационной поддержки «World News»... Двадцать восемь смертей! Двадцать восемь самоубийств! И все они незадолго до гибели бывали на Саратоне!

У меня сложилась другая цифра, но сообщать это Даше Бартеневой я не стал. Для нее и Россия, и государства бывшего Союза, и Балканы – страны если и не третьего мира, то третьего сорта. Тамошние суициды информационная система мировой медиакорпорации, может, и учла, но не приняла к сведению. Или к сведению их не приняла сама Дарья Сергеевна Бартенева. С аристократами такое случается.

А вообще – слишком много аристократов вокруг! Барон Данглар – раз. Сен-Клер – два. Диего Антонио Карлос де Аликанте – три. Даже Фредди Вернер и тот – фон Вернер унд Лотовски! Остается поговорить по душам с Элизабет Кински и выяснить, что она урожденная герцогиня Мальборо! Или я комплексую? Да тут и корова закомплексует!

И в чем здесь идея? Нет идеи. Одни домыслы и вымыслы. Муть. Арбаева – Арбаева в первом поколении. Ее папа – степняк и крепкий мужик с головой, только и всего. Понятное дело, сейчас за свои деньги он вполне может напрячь добросовестных и старательных спецов вспомогательной исторической дисциплины генеалогии, и те нарисуют ему родословную – от хана Кончака, от хана Батыя, от Тамерлана, а то и прямо от Искандера Двурогого: чего мелочиться?

И что же все-таки я не заметил?!

– Ты меня слушаешь?

– Внимательно.

– Я решила заняться этим делом. Представь только: некая организация доводит до самоубийств отпрысков влиятельных и сановных людей... Зачем?

– Вопрос вопросов.

– Это – бомба!

– Кто бы спорил.

– Вот только... На меня порой находит странное наваждение... Хочется и смеяться, и плакать, и умиляться всему вокруг... А сегодня ночью я вдруг почувствовала себя герцогиней света – и все мельчайшие частички его, все фотоны и волны – подвластны и подчинены именно мне... И – охватывает ни с чем не сравнимое чувство блаженства и величия, и мир вокруг кажется серым, скучным, конечным, он видится замкнутым в скорлупе глупых ритуалов и необязательных отношений, лишенным души, разума, воли... Я боюсь наступающей ночи. И того, что не смогу ее пережить.

Даша подняла на меня взгляд, и я увидел в глазах ее – нет, не страх, – тот отблеск чарующего безумия, какого я не сумел почувствовать в ночной страннице Алине, мечтавшей – нет, решившей сделаться звездой...

А девушку уже колотила дрожь.

– Как зябко... – прошептала она. – Так у меня бывало уже несколько раз здесь. И еще – я не могу спать. Совсем. Наверное, это пройдет?

– В этой жизни проходит все.

– К сожалению? Или – к счастью?

– Жизнь покажет.

Глава 38

«Любая женщина – как камень на ногах...» Даже если этот камень – драгоценный. Стихотворная строчка в данном случае отражала суровую реальность. Итак, Даша Бартенева. Которую нужно спасти от нее самой. Она вкусила «запретного плода» и – налицо все признаки измененного сознания. Но – ничего подобного в Штатах с нею не происходило. Значит, дело не в «колесах»? Девушка с кем-то пообщалась накоротке уже здесь? Возможно, психическое воздействие или кодирование было таковым, что ее заставили забыть сам этот процесс. Возможно, контакт был мимолетным: некто за дружеской или просто приятельской беседой сумел ввести девушку в транс, сделать необходимые установки, да так, что она этого даже не заметила. Дело за малым: остается установить – с кем Даша общалась эту неделю на Саратоне. Расписать дни по минутам.

– Жизнь покажет, – тихо произнесла Бартенева. – Если продлится.

– Даша, ты с кем-то встречалась здесь? Друзья, знакомые?

– Нет у меня здесь друзей.

– А Вернер?

– Что – Вернер?

– Ты же с ним познакомилась?

– Случаем. Здесь всё – случаем. И люди похожи на бабочек. Я просто проводила время. Как все. Люди здесь его проводят так, будто будут жить вечно. Отдых. Пляжи. Рестораны. Прогулки. Парки. Купания. Казино. Компьютерные игрушки. Паутина. Дискотека. Невзрачный треп с невзрачными знакомыми. С соседями по гостинице. Знаешь, как это называют?.. Необязательные отношения. Необязательная жизнь.

Я пожал плечами:

– Все так живут.

– Может быть. Только каждый из нас ждет в жизни своей чего-то необычайного. Или кого-то.

– Возможно.

– Мое ожидание три первых дня было особенно горьким. Именно потому, что я ждала очарований. А их не было.

– Что изменилось потом?

– Изменилось... – Глаза девушки стали отсутствующими. – Очень даже изменилось. Я... словно путешествовала во времени. И в своих снах.

– Объясни.

– Нечего объяснять. Что происходит в головах девушек? Кто знает?

– А что происходит в твоей?

– Потом мне сообщили о смерти Сони, – произнесла Даша, кажется даже не расслышав моего вопроса. – Два следующих дня я провела как в тумане. Много пила. И – размышляла.

– О чем?

– Ни о чем. О смысле жизни. Знаешь, размышления о смысле жизни вообще люди считают пустым времяпрепровождением. Напрасным.

– Многим приходится заботиться о хлебе насущном.

– Не будь нудным, Дронов! Я тоже не с облака спустилась. И дедушкино наследство не проматывала. Живу на заработанные. И к драгоценностям отношусь как к красивым игрушкам. Не более того.

– Извини.

– А потом мне вдруг стало страшно умереть.

– С чего?

– Да ни с чего. Я же тебе говорю: я жила обычной своей жизнью!

– Кроме путешествий по снам.

– Просто... Просто это наступило вдруг. Как наваждение. И стали появляться странные мысли, желания, образы... Такие, каких раньше не было. Или – все-таки были?

– Чего ты хочешь от меня, Даша?

– Сама не знаю. Мне страшно, но... Я не собираюсь сидеть на месте и ждать, пока кто-то или что-то заставит меня умереть. Спрыгнуть с балкона, броситься под колеса автомобиля, вскрыть вены... Я решила расследовать все. Сама. Но...

– Но?

– В том-то и дело... Вот уже две ночи меня... Короче – мне страшно. Но это не такой страх, какой бывал под бомбежками или под обстрелами... Там все было реально, и я почему-то знала, что я – не умру, потому что... Потому что я не участвовала там ни в чем, просто собирала материал по заданию телеканала, и все. А здесь... У меня такое чувство, будто вокруг идет нескончаемый маскарад или карнавал, и все носят маски, и я давно уже перестала различать, какие они – добрые, лукавые или злые... И уж подавно – понимать, что скрывается за каждой из них.

Я помотал головой:

– И я не понимаю!

– Чего?

– Почему ты решила обратиться ко мне?

– Я же тебе говорила: мне про тебя рассказывал Вернер.

– Почему ты не обратилась к самому Вернеру?

– Ты знаешь, он показался мне... изломанным.

– А я? Нет?

– Ты словно нездешний! Да ты нездешний и есть! Ты русский из России, понимаешь?

– Нет.

– В России никто и ни от кого не ждет помощи. Ни от властей, ни от милиции, ни от докторов, ни от адвокатов, ни от страховых обществ – ни от кого! Помнишь трагедию в Швейцарии?

– Напомни.

– Там фуникулер застрял в туннеле. И – начался пожар. Европейцы дисциплинированно ждали спасателей. Потому что такова была инструкция. Потому что им это пообещали – по трансляции. Потому что они исправно платили налоги и имели право на помощь! Русские были в одном вагоне. Они ничего ни от кого не ждали. Выбили стекла, выбрались из вагона и ушли сквозь огонь. Они спаслись. Остальные задохнулись в дыму. Все до одного.

Ты понял, Дронов? Вы всегда спасаетесь сами. Потому что знаете: сам себя не вытащишь, хоть за волосы – пропадешь! И все притом – верите в чудо! Не в аттракцион, не в карнавал, не в блесточную феерию – в чудо! Наверное, у меня э т о тоже есть – я же русская, но... притупилось, что ли.

Девушка поискала глазами по столу, махнула рукой, открыла сумочку, достала пачку сигарет, прикурила от изящной золотой зажигалки.

– Вообще-то я не курю постоянно. Только когда волнуюсь или переживаю. Так вот, я узнала, что ты присутствовал вчера... при самоубийстве Арбаевой. Я разговаривала с Иваном Саввичем Савиным сегодня днем... Знаешь, что он сказал? После всего, что произошло? «Кому-то очень не повезло, что Дрон был при этом. Он раскроет это дело». Я спросила: «Почему?» Он ответил: «Он умен и отважен». Ивана Саввича я знаю несколько лет. Он скуп на похвалы. Теперь ты понял, почему я обратилась именно к тебе?

– Да.

– Тебя подставили. И со мною уже две ночи происходит непонятно что. Давай объединим наши усилия. Я не буду тебе обузой: бывала в переделках: и в Афганистане, и в Ираке, и в Израиле. Мы найдем тех, кто все это затеял.

Я отрицательно покачал головой:

– Нет.

– Нет? Почему?! Мне что, сидеть здесь и ждать, пока меня поманит «белое безмолвие»?!

– Не поманит. Я действительно был рядом с Алиной Арбаевой. Ее гибели предшествовал телефонный звонок.

– И что это означает?

– Скорее всего, тебя кодировали на самоубийство. Как и остальных.

– Как это – кодировали? Нет, я видела всякие фильмы, но ведь это же не кино! Ни к каким врачам я не обращалась ни на Саратоне, ни здесь, даже к дантистам! Как это могли сделать?

– Я не знаю. Пока не знаю.

– И что же мне делать?

– Запрись в номере, никому не открывай, ни с кем не разговаривай через дверь, не снимай телефонные трубки, не принимай никаких сообщений по Интернету.

– Может, мне лучше совсем умереть? Сразу?

– Не спеши. Дождись меня, ладно?

– Я поеду с тобой.

– Нет.

– Как я поняла, быть рядом с тобой мне не более опасно, чем сидеть запертой в номере, так?

– Дело не в опасности. Мне нужно встретиться с... одним человеком. Мне этот человек доверяет. Надеюсь, что доверяет. При тебе он ни о чем говорить не будет. Так нужно. Дождись меня. Хорошо?

– А в ресторане мне можно еще побыть?..

Я пожал плечами, огляделся вокруг: спокойная и фешенебельная публика, вышколенные официанты, пряно пахнущие живые растения, легкий ветерок, струящийся через приоткрытую дверь, – этот один из двух ресторанов отеля был без кондиционера, как бы на открытом воздухе. Покой и благолепие.

– Ладно, – вздохнула девушка. – Иди. Только не пропадай.

И что я мог ей ответить? Девушка переложила свой страх и свою ответственность за собственную жизнь на меня. Но защитить ее от всех и любых напастей я не мог. Да и... Любой из нас двоих может прожить еще долго-долго. А может погибнуть через минуту. Как и любой из сидящих в этом зале. Но девушку я понимал. Ибо ничто так не отравляет жизнь, как неизвестность. Особенно если ждешь ночи, которой боишься и которую можешь не пережить.

Глава 39

Из ресторана я вышел в душноватую ночь. Прошагал с полквартала, проскочил маленькую улочку, вошел в китайский ресторанчик, проскользнул через кухню в крохотный дворик, увидел маленькую китаянку, помахал ей дружески, она улыбнулась. Я подошел к ней, спросил, кивнув на велосипед:

– Это ваша машина?

– Да.

– Вы не против, если я ее куплю?

– Я... – Китаянка еще подбирала слова, чтобы отказать мне с присущей этому народу витиеватой вежливостью, но я уже протягивал девушке сумму, по меньшей мере вдвое превышающую стоимость ее технического чуда.

– О, здесь слишком много... – опустив глаза, произнесла она.

– На сдачу вы меня покормите уткой по-пекински, договорились? И напоите чаем. Когда я вернусь. – Произнеся всю эту длинную тираду, я церемонно поклонился девушке. Ей ничего не оставалось, как ответить мне столь же вежливым поклоном.

Я оседлал железного коня и выкатился в проулок. И погнал в старую часть Саратоны. Размышлять ни о чем у меня не было ни желания, ни азарта.

По дороге успел заскочить в круглосуточный магазин для местных – такие подешевле, купил плавки, носки, кроссовки, джинсовый комбинезон и футболку. Тут же и переоделся, а сверток со своей одеждой забросил в мусоросборщик. Если парни Данглара или какие иные лиходеи сумели оформить меня «маячками», пусть уж следят за перемещениями груды мусора. Береженого Бог бережет. Да и светить мне милых девушек, к каким направляюсь, никакого резона.

На велике я катался минут сорок – и по узким улочкам, и по тропинкам лесопарка; любой «хвостик» должен был осыпаться. А потом – свернул в старую Саратону.

К трехэтажному особняку под четырехскатной черепичной крышей подкатил по узенькой боковой улочке с заднего хода, громыхнул в тяжелую дубовую дверь. В нее сюда проходила только обслуга либо гости, желающие особо изысканных развлечений.

В дверце приоткрылась окошко, в нем показался единственный глаз наголо бритого дядьки лет пятидесяти с фигурой заплывшего молотобойца.

– Привет, Хосе, – сказал я ему на чистом русском, Хосе, понятное дело, понял и открыл.

На самом деле он был Хусейн Хусаинов из Алма-Аты и вывезен был на Саратону исключительно за импозантный вид старого пирата; на вольных хлебах публичного заведения Хосе раздобрел и заматерел; одет он был, как и положено пирату, в широкие шальвары, распахнутый на груди халат и феску; один глаз закрывала черная повязка, но не для шарма: глаза у Хосе действительно не было и где он его «обронил», заработав еще и жуткого вида шрам от надбровья до подбородка, мне было неведомо.

– Ты чего, Дрон? Развеяться? Или с хозяйкой посидеть?

– Посидеть, Хосе, посидеть. Я чаю, бутылочка у Людмилки найдется?

– Для тебя? Всегда. Она рада будет.

Мадам в этом заведении была Люська Кузнецова; не просто землячка – почти родственница: мы даже учились с ней в одной школе и жили в соседних дворах! Признаться, в школе она меня не замечала вовсе, – три года разницы, станет ли разбитная девчушка, за которой кавалеров бродило, как кобелей за течной псинкой, обращать внимание на юнца тринадцати лет?! А я – обращал, особливо когда Люська, отвернувшись от очередного ухажера и не обращая внимания на курящую дворовую мелюзгу, подтягивала чулочки, приподняв юбочку... Нет, сейчас-то я понимаю, делала она это намеренно – шалила. А тогда... Дух захватывало!

Встретились мы на Саратоне случаем, обнялись, расцеловались, как родные, и просидели за воспоминаниями, старыми песнями и анекдотами до рассвета. Безо всякого пьянства и сопутствующего ему разврата. Люська тут же предложила мне половинную скидку в заведении; я вежливо отказался.

– Зря ты... – протянула она. – У меня тут не какая-то шантрапа, девочки все – хоть сейчас на большой экран крупным планом!

Что мне было ей ответить? Просто поболтать с девчонками – это пожалуйста, а вот что касается дел сердечных или просто матримониальных, то – всегда обходился исключительно личным обаянием. Если учесть, что Саратона – место пляжное и для отдыхающих я не просто спасатель, а как бы инструктор по синхронному плаванию, то... Короче, с этим замкоподобным домом я приятельствовал и товариществовал и – ничего больше.

Нужно сказать, что Люська в мадамы выдвинулась не случаем: была она умна и образованна, закончила в свое время факультет психологии и даже корпела в начале девяностых психологом-консультантом на каком-то оборонном предприятии; потом, в связи с общей гайдаровщиной и прочим окаянством, предприятие приказало долго жить, и Люська, к тому времени дважды разведенная, ушла на вольные хлеба к прогрессивной гостинице «Космос».

Высокая конкуренция и предельный в профессии возраст быстро привели ее к мысли о том, что быть организатором производства всегда лучше, чем самой пахать «у станка»; сия идея осенила ее не вдруг: воспитание и образование позволяли. А вскоре она выполнила и путанскую «программу-максимум» начала девяностых: вышла замуж за иноземца, сделавшись фрау Карлсон. Проскучав за бюргером в Кале лет пять, она освоилась в Европе достаточно, послала своего гундосого супруга к ежевой маме и развернула свой бизнес. Потом приехала на Саратону, подсняла сей замок и пошла в гору уже круто... Причина финансового успеха предприятия проста: знание психологии. Теории и практики.

– И девочки, что идут на панель, и их клиенты – психологически один тип, – излагала как-то Людмила Кузнецова свое «кредо успеха». – И те и другие боятся любить. Заниматься сексом можно, любить – ни-ни. Чтобы не было душевных травм. Запрет на любовь у одних сформирован родителями, у других – жизненными обстоятельствами... Все страшатся привязанностей, но все хотят ласки. А что такое любовь за деньги? Всего лишь суррогат, но не любви – власти или подчинения. Это кому что больше по душе.

Как только это понимаешь, быстро начинаешь богатеть: людям нужно придумывать сказки, в которые они хотят, но боятся играть. В Принцесс и Нищих, в Королей, Завоевателей, Проституток, Уродов, Бродяг... Людям нужны жутковатые сказки, чтобы освободиться от страха смерти. Только и всего.

Глава 40

«Есть герой в мире сказочном, он смешной и загадочный...» – мелодия вертелась в моей голове, когда по закрученной винтом дубовой лесенке я поднимался в Людмилкины покои. Кузнецова, она же фрау Карлсон, квартировала в особняке на самом верхнем этаже. Там был и офис, и жилая квартира о семи комнат. Проформы ради Хосе связался с ней по интеркому. Меня было высочайше велено принять.

– Загорелый, тощий и одет несуразно. – Люська полулежала на тахте в каком-то изысканном домашнем одеянии, напоминая всей позой, поволокой в глубоких карих глазах и полуулыбкой знаменитую «Маху» Гойи.

– Обноситься не успел.

– Понятно. Ты что, скрываешься?

– На Саратоне можно от кого-то скрыться?

– Саратона – волшебный ларец. И донышек здесь немерено. Чайку?