Иллюзия отражения Катериничев Петр

Глава 87

Как нелепы штампы! Особенно если они касаются людей! Наши собственные или навязанные нам другими! Ведь я действительно представлял Эдгара Сен-Клера мрачноватым старцем в черном, застегнутом на все пуговицы старорежимном сюртуке, в черных ботинках, сутулого, мешковатого, шамкающего... А ко мне вышел сухощавый высокий широкоплечий старик в темных свободных джутовых брюках, в синей рубашке с расстегнутым воротом, загорелый, голубоглазый. Да к тому же выше меня головы на полторы. Он поздоровался кивком:

– Прошу извинить, что приглашение мое вызвало у вас столь... эмоциональную реакцию.

– Погорячился. Нервы, знаете ли.

– Мы осведомлены, что на те или иные события вы реагируете порою непредсказуемым образом, но начальник охраны, по-видимому, не счел нужным тщательно проинструктировать людей, отправленных к вам с приглашением, о необходимости проявления исключительного такта по отношению к вам. Он уволен.

– Скоро.

– Он был хороший работник, но, видимо, заскучал на руководящей должности и захворал неизлечимым недугом: самодовольством. Это мешает ему видеть мир таковым, какой он есть.

– А вы это можете?

Старик промолчал; жестом пригласил к столу. С террасы открывался великолепный вид на океан.

– Аперитив?

– Нет.

– Немного супа?

– Да.

Обед был скромным. Овощной протертый суп, запеченная рыба, несколько сортов сыра, взбитые сливки с фруктами на десерт. По правде сказать, аппетита у меня не было. Принятый единым духом стакан ржаной породил в усталом моем мозгу вялую дурашливость; в голове, пустой и гулкой, болталась грассирующая фраза вождя мирового пролетариата: «А вас, батенька, мы расстреляем! Только перед этим выпейте-ка чайку! И – непременно с сахаром!»

После обеда господин Сен-Клер пригласил меня выкурить сигару. Мы переместились в кресла за маленький столик; солнце уже зашло, но закат продолжал полыхать, окрашивая океан золотым и алым.

– Надеюсь, господин, Дронов, вы догадываетесь, почему я вас пригласил?

– О да. Сначала мне нужно написать расписку?

– Расписку?

– Ну да. Кровью.

– На вас действует закат.

– Может быть. Скажите, барон Сен-Клер, с Али Латифом вы встречались здесь же?

– Встречались? Может быть, вы мне скажете, о чем мы могли беседовать с этим пастухом? – с улыбкой спросил Сен-Клер.

– О деньгах. В этом году в Афганистане собран рекордный урожай опия. Что-то около четырех тысяч тонн. Четыре миллиона килограммов. Четыре миллиарда граммов. Чтобы сильно не путаться, примем, что стоимость грамма опия-сырца примерно равна стоимости одной десятой грамма диацетилморфина, или героина, обычной розничной дозы. В России это стоит два с половиной – три доллара, в Европе – до десяти долларов. Вычтем накладные расходы и потери при транспортировке... Значит, речь идет о прибыли примерно... в двадцать пять миллиардов долларов. Это если по-скромному.

Хороший повод для встречи. Али Юсуф Латиф прибыл побеседовать с вами. Он решил, что сумеет сделать вам предложение, которое вы не можете отклонить. А вы – отклонили. Вот только одно мне неясно...

– Что же?

– Вы нашли себе другого партнера? Или согласиться на встречу вас попросили ваши американские друзья?

– Зачем?

– Выманить Али Латифа. На выстрел. Он был умен и осторожен. Но начал строить собственную схему. А кому нужны чужие схемы? Если есть свои?

Сен-Клер молчал долго. Потом разлепил губы, спросил тихо:

– Вы всегда говорите то, что думаете?

– Нет. Но за этим столом – к чему церемонии?

– У вас богатая фантазия.

– Не жалуюсь.

– Вы умный человек, господин Дронов. Подумайте сами, почему производство ракет, бомб, авианосцев считается престижным, значимым, законным, а производство наркотиков – нет? То же оружие. И – громадная индустрия. Что мне добавить к этому? Что вся история человечества – это история оружия? История войн? История уничтожения? Без противостояния не было бы прогресса. – Сен-Клер помолчал, улыбнулся. – Я вижу, вы со мной не вполне согласны. Или – совсем не согласны. Но мир этот никому не изменить. А что до вашей версии... Она любопытна, как сюжет для романа. И только. А знаете, господин Дронов... У нашего банковского клуба есть аналитический центр... По уровню решаемых задач он сопоставим с подобными центрами иных государств. А многие – превосходит. Как у вас с работой?

– Прояснилось. Я восстановлен в должности спасателя.

– Спасатель – это не должность. И даже не профессия. Как у поэтов – состояние души.

– Поэты создают иной мир. Потому что не выживают в этом.

– Они ни в каком не выживают, – отрезал Сен-Клер. Помолчал, глядя в темнеющую даль океана. – Я могу попросить вас об одолжении?

– Попросить – можете.

– Вы написали письмо...

– Оно адресовано не вам.

– Тем не менее... Герцогиня прочла, позвонила мне и обрушила на меня горы обвинений... Они несправедливы.

– Вас пугают ее обвинения?

– Меня давно ничего не пугает.

– Что вы хотите от меня? Все в этом письме – правда.

Сен-Клер сделал жест рукой. Из павильона объявился маленький человечек с папкой в руке, мелкой трусцой просеменил к Сен-Клеру, подал ему бумагу.

– Здесь распечатка вашего письма. Если здесь все правда, вы могли бы его подписать?

– Легко, – бросил я и поставил поданным мне пером размашистую закорючку внизу.

Человечек мгновенно убрал листок в папку и удалился, словно не было.

– Благодарю. Вы всегда все подписываете не читая?

– Отчего же? Я узнал буквы. Этого достаточно.

Сен-Клер встал, давая понять, что аудиенция закончена.

– Вас доставят, куда прикажете. – Помолчал, добавил: – Вы странный человек, Дронов. И чем-то похожи на... Эдгара. Горды и безрассудны. Впрочем... Таких, как вы, я не встречал давно. Вернее... никогда. И что с вами теперь делать?

Барон простился кивком, развернулся и пошел прочь. Я посмотрел на океан. Он был окутан тьмой.

Глава 88

Так уж случается в жизни, что все мы снова и снова, как в ранней юности, оказываемся в начале пути. И прошлое в этот миг кажется мнимым, несущественным, а может быть, никогда и не существовавшим... И все, что некогда было для тебя неповторимым, важным, единственным, все, что было твоею жизнью, вспоминается сном, видением, миражом... И ты понимаешь, что изменился настолько, что тебе некуда уже вернуться... Ты изменился... Но и остался притом тем же, кем был всегда, – веселым и застенчивым мальчуганом, жаждущим дарить тепло и принимающим этот мир на веру – так, как только его и можно принимать.

Немногословный водитель доставил меня до нашего лагеря. Привычное место неожиданно поразило меня покинутостью и запустением. Я примостился за деревянным столом на терраске, зажег несколько свечей. Налил водки, посмотрел на огонь сквозь бокал... Пламя, казалось, заполнило его целиком... Нет, сегодня я не хочу мерзнуть.

Бокал я выпил в несколько глотков, закурил, попытался что-то разжевать, но голода не было вовсе. Как и опьянения. Я окинул взглядом оставленный всеми лагерь... Жаль, что так кончаются все сказки. И ничего не остается от выдуманного мира. Ничего.

Темнота обступила террасу со всех сторон, а я пил водку, курил, что-то напевал... Мне представлялись далекие века, ристалища рыцарей, бег орды, нагие танцовщицы в термах Рима, узкие улочки неведомых городов, занесенные снегом по самые крыши деревеньки – темные, пустые, замерзшие... А потом – узкие улочки античного города на самой окраине империи, мерцающие огни на дальних курганах, плеск волн о просмоленную палубу триеры... А я все бродил и бродил – бессонно, бессмысленно и беспамятно... А потом снова была темнота, и снова – метания по пустым улицам, среди обветшалых строений и оставленных домов... Иногда я выходил в белый, сияющий день, но он был полон стужи, а – потом тускнел от туманной изморози...

Или – все наши мысли о несостоявшемся – всего лишь дань нашей убогой гордыне?.. Порою я поднимал голову, смотрел на танцующее пламя оплывающих свечей... И знал, что там, в бесконечной вышине, блещут звезды, неуязвимые в бессмертном своем величии... И я чувствовал нездешнюю полынную горечь, будто все лучшее в жизни я так и не смог уберечь... А потом она становилась грустью, мучительной и сладкой... И в памяти снова клубились обрывки мелодий, образов, стихов, странных в этом мире, как воспоминание о снеге...

И я вдруг понял, что все, что дано нам испытать и почувствовать в этом мире, – дано навсегда, и всякий путь – просто путешествие из лето в лето... И мы идет по нему, обретая то, чего потерять нельзя.

Эпилог

От забытья я очнулся затемно. Прямо передо мной на струганой столешнице лежал конверт плотной бумаги. Накануне его не было. В него было вложено письмо.

«Дорогой Олег! Мы крайне признательны вам за всестороннее и полное расследование обстоятельств гибели Эдгара Сен-Клера. Проявленные вами ум и отвага достойны самой высокой моральной оценки. Мы сочли справедливым и настояли на том, чтобы вам были переданы три миллиона фунтов стерлингов; не сочтите эти деньги извлеченными из недостойных источников: это десятая часть страховой премии, какую получит господин Сен-Клер после гибели Эдгара. Подписанное вами письмо ко мне, заверенное нотариально, явится для этого достаточным основанием.

Поскольку нам неизвестен номер вашего текущего счета, мы взяли на себя смелость открыть таковой на ваше имя в «London City Bank». Полученные средства вы можете не указывать в налоговой декларации, поскольку они оформлены как дар семейства Аленборо, и все необходимые формальности наши адвокаты завершили в соответствии с законом. Ваша Элен Аленборо.

P.S. Дорогой Олег! Господин Сен-Клер в моей беседе с ним назвал вас дерзким и был крайне раздражен; у нас сложилось впечатление, что он не желает попустить то, что показалось ему дерзостью; мне пришлось поговорить с ним совершенно непредвзято: семейство Аленборо располагает значительным влиянием, чтобы оградить любого, кто заслужил наше покровительство, от всяких попыток нанести ему вред каким бы то ни было способом. По здравом размышлении барон Сан-Клер с нашими доводами согласился. Он хорошо знает Старый Свет; правила не дано нарушать даже ему. Прошу не счесть наше покровительство чем-то оскорбительным для вас: просто вы нам понравились. В этом мире осталось не так много людей цельных и благородных.

Этим же вечером я приняла решение покинуть Саратону навсегда. Здесь слишком многое тяготит мою усталую память; я решила вернуться домой. Мы всегда будем рады видеть вас у себя, в поместье Аленборо, графство Кент, Англия.

Дорогой Олег! Не буду вам напоминать, что деньги не приносят счастья; они просто дают иную степень свободы; надеюсь, вы сумеете распорядиться этой свободой с присущим вам достоинством. Ваша Э. А.».

Чуть поодаль я увидел другой конверт, потолще, прижатый к столу керамической пепельницей. Открыл. Там были все документы на счет, открытый на мое имя в лондонском банке.

«Я решила вернуться домой...» Чтобы куда-то вернуться, это нужно покинуть. Если не уходить, будет мучить тоска по всему, чего ты никогда не узнаешь... Но и гарантий возврата нет. Грустнее другое: никуда невозможно вернуться: мир меняется, и мы вместе с ним. И все же, все же...

Через два часа я был на причале. Нанял яхту и с восходом солнца был на борту. И – любовался океаном. Лучи восходящего солнца едва-едва золотили еще сонную его поверхность.

Яхта шла на восток по солнечной дорожке. Позади оставался и карнавал, и несколько месяцев знойного забытья, и несколько ночей холода... И – что дальше? Я и не загадывал.

Любой путь – всего лишь путешествие из дома домой. И в пути этом мы обретаем то, чего потерять нельзя. И сейчас я правил навстречу солнцу, и океан сиял белым золотом рассвета.