Иллюзия отражения Катериничев Петр

Глава 43

Сказать, что я покинул «обитель порока» с легким сердцем – ложь. Простая мысль – «кто будет следующим?» – лишала покоя напрочь.

Я спустился по той же дубовой лесенке, привратник Хосе открыл дверь, и я вышел в проулок и зашагал вниз по пустынной улочке, велосипед покатил рядом. Прошел до перекрестка, остановился, вытянул сигареты, чиркнул колесиком зажигалки, чуть нагнул голову, чтобы прикурить, и – словно тонная тяжесть обрушилась мне на плечи, а горло захлестнула удавка.

Одним движением я выхватил из накладного кармана комбинезона отвертку, подогнул ноги и ударил. Остро отточенное жало вошло легко, как в масло; я ударил снова, выше; послышался вскрик, хватка чуть ослабла, а я, упав на колени, швырнул нападавшего через спину.

Тяжелое, рыхлое тело грузно ухнуло на брусчатку; послышался противный хруст, и я понял, что перестарался: нападавший ударился затылком о кромку тротуара: по ногам его прошла судорога, и он замер. Полное смуглое лицо со щеточкой усов... Это был Хосе. Хусейн Хусаинов из Алма-Аты. Привратник «Веселого домика» мадам Карлсон. Он был жив, но в затылке точно трещина, а то и хребет поврежден. В себя придет не скоро. Но ни жалости, ни сочувствия к привратнику я не испытывал никакого: меня спасло чудо: удавка частью захватила подбородок, и только это не позволило Хусаинову меня придушить в семь секунд.

Тискать номер мобильного, вырывать барона Данглара из сладкого сна или отвлекать от любовных игрищ с одной из жриц любви и неги мне показалось нетактичным. Отвертку, спасшую мне жизнь, я выбросил, предварительно стерев свои отпечатки. Оседлал велосипед и рванул по улочке вниз – от греха. И никакие угрызения совести не терзали: пусть карету «Скорой» вызывают те, кто его на дело посылал! Что они скажут – мне тоже до луны: несчастный случай. Бывает. Когда выходишь на «тропу грома», будь готов к тому, что молния поразит именно тебя.

«Кто будет следующим?» Кто-то решил, что следующим буду я. Почему? Потому что заметил что-то. Те, кто в этом уверен, не подозревают о том, что по своей невнимательности или тупости я э т о г о не заметил.

Кто отдал приказ Хусаинову? Людмила? Почему нет? Если мои изыскания грозят поставить на ее карьере, бизнесе, а может, и на самой ее жизни жирный крест – почему нет? Если она твердо уверена, что я знаю некую тайну... Возможно, я даже проговорил это вслух во время нашего мирного чаепития?..

Но – что же это? Что?! Какого «слона» я упустил, пока ловил «мух»?

А могли апартаменты Кузнецовой-Карлсон прослушиваться? Естественно. Если ее «беспокойное хозяйство» не только и не просто бизнес, то – обязательно! И кто-то решил меня валить! Валить быстро, незамедлительно, выслав вслед за мной сомнительного батыра Хусаинова, чтобы я не успел переболтать ни с одним сведущим человеком... Сведущим? Перспективная мысль! Возможно, сама Людмила или те, кто прослушивал наш разговор, догадались, что я не з а м е т и л важности какого-то факта или рассуждения.

Так о чем мы говорили с Кузнецовой? О бароне Алене Дангларе. Может, он и есть – «искомое»? Старая добрая английская пословица гласит: «Если птица выглядит, как утка, крякает, как утка, и ходит, как утка, значит – она утка!» И что из того? Заявиться к барону Данглару, обвинить во всех грехах и вызвать на дуэль? Глупо. Он меня тут же классифицирует, как Голиафа, и застрелит, как ту самую утку. К тому же я ни разу не слышал, чтобы барон Данглар крякал. Значит, повременим с выводами.

Самое печальное в том, что все происходящее сейчас на Саратоне – начало какой-то крупной акции. Массовый шантаж мировой промышленной, политической, финансовой элиты? Теоретически – возможно. А вот кто и что готов предпринять практически? Этого я не знаю.

Зачем мне нужно разгадывать этот жутковатый ребус? Честно? Я и не набивался. Просто мои милые соотечественники, они же коллеги, просмотрев картинку куда как раньше меня, – я тут под солнышком нежился, а люди работали, – решили выставить меня разменной жертвенной пешкой, что и успешно осуществили. Самое противное, что основной движущей силой «больших мужчин», подставивших меня в гиблую комбинацию, руководило чувство, старое как мир: боязнь потерять шитые погоны и золотые эполеты к ним. Такая уж генеральская доля. Впрочем, оперативная комбинация была проведена с блеском.

Выбора мне не оставили. А если – философски? Может, это я сам не оставил себе выбора – всей моей прошлой жизнью? И тем, что в одинокой гордыне презрел законы общества «успешных людей» – или сам топчи окружающих, или пристань к стае сильных, чтобы тебе упал кусок с пиршественного стола!

Все. Философий хватит. Думай конкретно и по делу.

Что более всего диссонирует во всей картинке? Напавшие на меня «лица псевдоарабской национальности». Если хотели валить вглухую, зачем ребят из Южной Азии обрядили в маскарадные костюмы палестинских шахидов? Или – после моей кончины и их смерть была запланирована? Кем? Вопрос вопросов.

А что нашли бы дознаватели? Труп русского и двух арабов. Кому нужна такая нарочитая сцена, кроме телевидения? Профессионалы быстро все поймут, но следствие – дело длительное и келейное, а телекартинка даже без комментариев – вещь скорая и убойная. А с комментариями – и подавно. Может быть, я не о том спрашивал Дашу Бартеневу? Специального корреспондента «World News»?

Я так резко ударил по тормозам, что велосипед занесло на перекрестке. Вот незадача: с одной стороны, стремление к любому действию всегда хорошо, ибо действие не только рассеивает беспокойство, но рано или поздно приводит к результату. Вот только действие без направления, без вектора, без идеи – это суета. Я – суечусь? Если честно, да. Почему? Потому что боюсь. Только и всего. Мне жизненно важно размотать клубок раньше, чем меня грохнут. Вот только облегчать задачу я никому не собираюсь, это во-первых. А во-вторых, как показывает опыт, жизнь такова, что обстоятельства в ней меняются стремительно. И не всегда фатально. Чаще – наоборот. Иначе земля бы обезлюдела.

А куда все-таки двигаться теперь? Разворачиваться и гнать в отель «Саратона»? Звонить Людмиле Кузнецовой? Барону Данглару? Да что мне дался этот Данглар, право слово?!

Еще одно имя поминалось в недавнем разговоре. Имя леди Элен Аленборо, родной тетушки покойного Сен-Клера-младшего. Действуй. Действие тем и отличается от суеты, что приводит к результату. Рано или поздно. Вот только поздно – мне не нужно. Любой успех – это когда ты успел.

Глава 44

Мне следовало торопиться. Если не достанут неизвестные недруги этой ночью, то уж барон Данглар непременно закатает в каталажку – до выяснения. Информаторов у него как блох у барбоски, так что весть о моем посещении заведения мадам Карлсон поступит к префекту ранним утречком.

К поместью герцогини Аленборо я подобрался ночным вором на роскошном новехоньком «ситроене». Велосипед, сложенный вдвое, уложил в багажник. Автомобиль я не угонял даже, просто позаимствовал: местные жители довольно беспечны в хранении собственных транспортных средств: даже дверцы не запирают. И причина ясна: куда можно угнать машину с острова? А хулиганы здесь давно перевелись. Уверен, «ситроена» до утра не хватятся вовсе. А если и хватятся, то сначала вежливо опросят соседей: не решил ли кто из их недорослей покататься с подружкой по побережью?.. А к этому времени машину я верну. Оставлю в квартале от места «угона», только и всего.

Да что люди, здесь даже кошки не царапаются и собаки не лают, а лишь приветливо помахивают хвостиками; кстати, невзирая на породу, хвостики псинкам законадательно запрещено обрубать, дабы не травмировать психику в щенячьем возрасте. Вот такая это страна!

Особняк был окружен литой фигурной оградой; перед домом – лужайка, за домом – бассейн. Лужайка подсвечена, как и сам двухэтажный особняк под черепичной крышей; дом ухожен и увит плющом. И у меня тут же зашевелились мыслишки о старушонке в чепце и салопе, у которой я, словно бедный Германн, буду выпытывать тайну трех карт. Как у классика? «Его состояние не позволяло ему рисковать необходимым в надежде приобрести излишнее, – а между тем он целые ночи просиживал за карточными столами и следовал с лихорадочным трепетом за различными оборотами игры». Сколько людей существуют так, думая, что живут?!

Ограду я перемахнул легко, прошел по дорожке и позвонил. Через минуту дверь распахнулась; на пороге оказался пожилой господин в несколько старомодном костюме. Он посмотрел на меня с холодной невозмутимостью:

– Мистер?..

Ну да, мистер, а не сэр. Сэры не шляются по ночам в кроссовках и джинсовых комбинезонах.

– Дронов. Я по поводу гибели Эдгара Сен-Клера.

– Вы из полиции?

– Я хороший знакомый Алена Данглара.

Выходило, что я сказал чистую правду. Плохими знакомыми мы с бароном стать пока не успели.

Привратник понимающе кивнул:

– Я справлюсь, сможет ли герцогиня вас принять. Соблаговолите подождать.

Он появился через минуту, поклонился:

– Вас ожидают в малой гостиной. Я провожу.

Герцогиня Элен Аленборо была вовсе не похожа на старуху, хотя лет ей было за восемьдесят, это точно. Мои хрестоматийные представления о престарелых аристократках, навеянные как отечественной беллетристикой девятнадцатого века, так и современным американским кинематографом, были посрамлены. Старушка герцогиня оказалась живой, загорелой, с веселой стрижкой коротких густых волос, абсолютно седых и немного подкрашенных в тон; никакой чопорности в ней не чувствовалось, глаза были яркими, а морщинки – добрыми. И только запавшие темные круги под глазами да скорбная складка губ говорили о том, что горе ее было неподдельным, хотя и тщательно скрываемым.

– Присаживайтесь, господин...

– Дронов. Олег Дронов.

– Меня зовут Элен. Называйте меня так, если вам не трудно.

Я кивнул. В предложении герцогини не было ни тени кокетства или желания показаться демократичнее: титул и состояние были у нее с рождения; богатые люди могут позволить себе быть естественными настолько, насколько позволяет им их вкус и воспитание.

– Вы работаете у Данглара?

– Нет. Скорее я работаю с ним... параллельно.

– О, узнаю Алена. У него вечные «параллели», недомолвки и прочие мадридские тайны. Он – словно ребенок, играющий в «темную комнату». И, боюсь, уже не повзрослеет.

– Никогда барон не казался мне ребенком, – покачал я головой.

– Потому что вы сами очень еще молоды, Олег. А Данглар... Впрочем, все мы мало похожи на других. Как и на самих себя.

– А мне казалось, я похож именно на себя.

– Бросьте, – мягко махнула герцогиня кистью правой руки. – Все люди играют. И – лгут. Окружающим, близким, далеким, своему отражению в зеркале... Каждый человек создает представление о самом себе, потом лелеет его и привыкает к нему настолько, что не в силах от него отказаться. Хотя он и понимает в глубине души, что живет во лжи, но... Кому нужна правда, унижающая нас? Даже наедине с собой? Да и – правда ли это?

– Тем не менее наша задача нередко – искать истину.

– О нет. Только не истину. И Данглар, и вы, раз уж на него... вернее, с ним работаете, стараетесь не допустить того, что общество считает неприемлемым или безнравственным – здесь и сейчас. Каждое общество создает с в о ю истину, и в этом все дело.

Глава 45

Старая леди задумалась, взгляд ее сделался отрешенным.

– Вы думаете, офицеры германского вермахта служили чему-то, кроме истины? Просто мир тогда был другим. Сейчас он изменился. А с ним изменилось и то, что некогда считалось непреложным.

– Почему вы вспомнили вермахт?

– О, я когда-то была влюблена в одного офицера. Он часто приезжал на остров.

– На Саратону?

– Ну что вы, Олег. Разве Саратона – остров? Так, клочок увеселительной суши, окруженной с четырех сторон океаном. Остров – это Великобритания.

– Что с ним стало? С тем офицером?

– Он погиб. Он был идеалист: свято верил в возрождение белой расы. Он служил в люфтваффе. Его иллюзии закончились в Дрездене. Авиация союзников буквально стерла с лица земли этот город. Герберт был тогда там. Его даже не ранило. Но – задело. Он написал мне письмо. В нем было его покаяние. Он тоже бомбил города. Другие. Вечером того же дня он застрелился.

Нет ничего горше разочарования в идеалах. Или – в кумирах. Вы разочаровывались, Олег?

– Отчасти. Скажите, Элен, Эдгар Сен-Клер-младший, он тоже... разочаровался в идеалах?

– Не называйте его, пожалуйста, младшим. Для меня он – единственный Эдгар Сен-Клер. Его папаша просто серая тень, призрак, моль бледная. Старшего и Эдгаром никто никогда не называл: просто господином Сен-Клером. И похож он на поношенный, застегнутый на все пуговицы сюртук: такой же равнодушный и беспамятный.

– Вы не любите своего шурина...

– Его никто не любит. Потому что он – никого. Любовь... Он даже слова такого не знает.

– Как же он живет?

– Любовь ему заменяет целесообразность. Вот словечко, которое он обожает. Он хотел сделать мальчика таким же, как он. А Эдгар любил все вокруг! Цветы, деревья, красивых девушек, зеленые холмы, океан...

– Он, кажется, недурно плавал?

– Это трудно так назвать. Он не плавал, он общался с океаном; никогда и ничего из природы он не желал и не стремился преодолевать – просто жил в гармонии со всем миром.

На глазах герцогини блеснули слезы. Я попытался что-то сказать, но Элен только махнула рукой:

– Не подумайте, Олег, что я идеализирую своего племянника. Он был послушным сыном и занимался всем тем, что поручал ему его отец, но душа... Душа его была в смятении. Ведь что такое деньги Сен-Клера? Я имею в виду отца? Это – власть. Он наживался всегда и на всем – на победах Германии во Второй мировой и на ее поражении, на трагедии Пёрл-Харбора и на гибели Хиросимы и Нагасаки, на ближневосточных и дальневосточных войнах, на всем! Но самого его власть, как таковая, никогда не интересовала: он был и остается рабом цифири, обозначающей прибыль. Не человек – сюртук.

– Он тяжело переживает гибель Эдгара?

– Тяжело? Да. Но – по-своему. Он считает, что сын его... подвел. Оставил, бросил дело, которому Сен-Клеры и их предки посвятили четыреста лет своего скопидомства!

– Барон Данглар оповестил меня, что господин Сен-Клер назначил весьма значительную награду за расследование причин гибели его сына.

– Награду? Я ничего про это не знаю. Впрочем, как вы понимаете, мое отношение к Сен-Клеру всегда было... прохладным. Да и Эдгар пошел в мать – и лицом, и душой. Подождите... Расследование... Что-то неясно в гибели мальчика? Мне сказали, что он утонул.

– Есть обстоятельства...

– Подождите-подождите... Его что, убили? Или – он... покончил с собой?

– Разве Данглар не сообщил вам, что расследуется и эта версия?

– Чушь! Эдгар не мог утопиться! Он плавал, как рыба! Постойте... Или – его убили?

– Его могли довести до самоубийства.

– Каким образом?

– Возможно, ему сказали, что он смертельно болен... Или – он был в состоянии наркотического опьянения...

– Наркотики?! Но Эдгар никогда не употреблял наркотики!

– Вы в этом уверены?

– Нет, как все молодые, он порой покуривал травку, кто этим не грешил...

– Не могли ему вместо травки дать что-то еще?

– Вы располагаете какими-то фактами, Олег?

– Я пытаюсь их найти.

– Но – почему?

– Именно потому, что Эдгар плавал, как рыба.

– Вы знаете... Он как-то рассказывал мне, что хотел бы стать частью океана... И был бы там свободен.

– Недавно?

– Что, простите?

– Он рассказывал вам это недавно?

– О нет. Он был тогда еще ребенком. Подростком. И очень увлекался подводным плаванием. И сожалел, что не может жить в океане свободно, быть его частью... Мир воды казался ему волшебным.

– Настолько волшебным, что он готов был умереть?

– Мальчик желал заниматься океанологией, но Сен-Клер воспротивился. Никогда не могла понять, почему родители так часто калечат судьбы собственных детей, руководствуясь только своим эгоизмом...

– Бог знает.

– О нет. Бог здесь ни при чем. Банкир Сен-Клер не верит в Бога. Вернее, верит в того, кто помогает ему множить капитал. Наверное, это сладостное и изысканное чувство – знать, что повелеваешь войнами и жизнями, тасуя колонки мертвых цифр.

– Его сын Эдгар хотел повелевать только штормами.

– Да? А я никогда не желала никем и ничем повелевать. Хотела прожить тихую жизнь среди близких людей. Вот только... я слишком долго живу. И близких становится все меньше, меньше, меньше... И когда я вспоминаю о том, что было, мне порой кажется, что было это не со мной, а с совсем другим человеком с тем же именем...

– Вы были счастливы?

– Счастлива? Была ли я счастлива? О да. Я и теперь счастлива... моими воспоминаниями. Ведь все ушедшие живы в моей памяти, они предо мной – словно наяву, живые, молодые, веселые... Да, я счастлива. Вот только переносить это счастье мне порой невмоготу.

Глава 46

Герцогиня сидела молча, устремив невидящий взор в ей одной ведомую даль времени... Мне сделалось неловко. Я пожалел, что пришел: ничего существенного она к моим размышлениям и предположениям не добавила, а я чувствовал себя здесь неуместным, словно вторгся в чужую жизнь или перенесся в то прошлое, о котором имею лишь самое смутное представление, но в котором ничего не понимаю. И жизнь эта не была мнимой; она отличалась от документальной раскадровки парадов, церемониалов, военных побед и поражений... Для юной леди Аленборо это было время любви, надежд, очарований... И другой юности, как и другой жизни, у нее не будет.

– Вы, кажется, собрались уходить? – спросила герцогиня, подняв на меня глаза.

Я что-то промямлил, она предложила:

– Не выпьете ли вы со мною чашечку кофе? Или – вам лучше бренди? Странное дело, но мне очень легко говорить с вами. У меня такое чувство, что я вас знаю давно. Вы умеете слушать.

Леди Аленборо прозвонила в колокольчик; через несколько минут вошел тот самый мажордом, что меня встретил, вкатил сервировочный столик, расставил на другом кофейник, чашки, разлил кофе, оставил тарелочку с шоколадом и стопку с мутноватой жидкостью и удалился с церемонным поклоном. Женщина взяла ее, выпила, пояснила:

– Это лекарство.

– Я хотел спросить...

– Да?

– Скажите, Элен, вы не замечали странностей в поведении Эдгара в последнее время?

– В последнее время... Ну да, для него это время на земле было последним. Вы знаете, Олег, он, мне кажется, влюбился. Он вообще был влюбчивый мальчик, но на этот раз...

– В кого?

– Он не говорил. И не жил дома. Я имею в виду это поместье. Я никак и ничем ему здесь не мешала и не могла помешать: он занимал все левое крыло особняка, у него даже был отдельный подъезд, и тем не менее...

– Но он заходил к вам?

– В последнюю неделю – только однажды. И... может быть, это покажется странным, но вид у него был счастливый.

– Почему странным?

– Вы знаете, Олег, мне всегда казалось, что люди, все люди, так или иначе, предчувствуют свою гибель... Или – кончину. Становятся сумрачными или растерянными... Так вот, Эдгар был полон жизни, глаза его лучились, смеялись, он дышал этой жизнью так, что казалось, не надышится ею никогда... Нет, он не мог сделаться самоубийцей... – Герцогиня поднесла платочек к повлажневшим глазам. – Извините... Есть какая-то жуткая несправедливость, когда из жизни уходит молодой, полный здоровья и сил человек. Когда я сопоставляю его возраст с моим... Хотя – может быть, в этом и есть истина? Все лучшее в этой жизни произошло для меня до тридцати. Полвека я просто пережидаю собственную жизнь, как та черепаха... Но странно и другое: мне никогда, никогда не приходила в голову мысль отказаться даже от такой жизни добровольно. Вернее, нет: приходила, но как раз тогда, когда я была полна энергии и страстей настолько, что их неудовлетворение казалось мне невосполнимой потерей! Как меняется со временем внешнее! Или это меняемся мы?

– Так в кого был влюблен ваш племянник?

– В какую-то странную девушку со странной фамилией.

– А он не упоминал, где он жил?

– Нет, но... Я же звонила ему!

– На мобильный?

– И на мобильный, и на другой...

– Вы помните номер?

– Я не в том возрасте, Олег, когда можно легко запомнить цифры.

– Жаль.

– Раньше я запоминала массу вещей, сейчас это совершенно не обязательно. Каждая железяка обладает памятью на цифры, почти как герр Сен-Клер; а у меня память на людей, на то, какими они были, какими могли бы стать и какими не будут уже никогда... Я путано говорю?

– Нет. Совершенно понятно.

– Вот в этом и есть самая подлая подлость нашей жизни... Вспоминать непережитое и несбывшееся... И переживать о множестве собственных несостоявшихся жизней... Пока вы ничего не знаете об этом.

– Наверное, кое-что все-таки знаю.

– Бог с вами, вы еще слишком молоды. Вы еще можете строить планы и даже их осуществить... И пусть это будет совсем не то, что представляется вам в фантазиях, но все же это будет нечто... О-существ-ить! Из пустого фантома, из призрака небытия создать сущее! А вот когда жизнь ваша приблизится к закату, вам останется лишь, как мне, вспоминать все, что так и не случилось с вами...

– Если на это будет досуг, здоровье и благосостояние.

– И даже безо всяких если. Хотя... Многие старики скрываются от своей немощи и грядущего небытия за чередой привычек, сварливостью, откровенным эгоизмом... Нет, я лучше буду мечтать.

– Мне пора.

– Вы выпьете еще кофе?

– Спасибо, нет.

– Тогда – до свидания. Надеюсь, вы еще зайдете ко мне?

– Если не буду в тягость.

– Кто мне может быть теперь в тягость? Ах да, вы хотели узнать номер Эдгара... – Герцогиня подняла со столика миниатюрный телефонный аппарат, нажала одну из кнопок. – Вот, пожалуйста. Он мне звонил с него, аппарат запомнил все сам. Три ноля триста двенадцать.

Три ноля триста двенадцать. Тот самый номер, с которого звонили Алине Арбаевой в роковую для нее ночь! Двенадцатый номер на третьем этаже отеля «Саратона». Я приехал не зря.

– Мне нужно срочно ехать.

– Ну да, я вас совсем заболтала. Вспоминайте иногда обо мне. И еще... Я уверена, Эдгар не был самоубийцей... Иначе... Я лишусь всего. Даже надежды помочь его душе заупокойной мессой...

Герцогиня устало прикрыла веки, лицо ее казалось совершенно измученным, и я вдруг понял – гибель племянника была для нее настоящим горем, горем острым, близким...

– Вы не собираетесь ложиться отдыхать? – спросил я тихо.

– В Саратоне не принято спать ночью. А отдыхаю я всегда в этом кресле. В моем возрасте настоящего сна нет совсем; сны мешаются с явью, и очень трудно разобрать, что в этом мире осталось такого, на что я могла бы опереться. Наверное, лишь мои воспоминания. Только они надежны. Надежность и надежда – это почти одно и то же. Надежда на то, что впереди меня ждет Мир Горний, в котором и осуществится все, что утеряно в этом.

Глава 47

Я мчал к отелю «Саратона». И заботил меня лишь один вопрос: каким образом найти там Дашу Бартеневу, не особенно привлекая к себе внимание. Нет, я мог бы позвонить Ивану Саввичу Савину, но сегодня у него был выходной. В отличие от герцогини Аленборо Савин никогда не жаловался на бессонницу. И на то, что его тревожат призраки прошлого или какие-либо иные потусторонности. Беспокоить пожилого человека я постеснялся.

Вместо этого зачем-то набрал с мобильного номер три ноля триста двенадцать. И стал слушать гудки. Три. Четыре. Пять. Трубку никто не брал. Возможно, номер пустовал. После гибели Сен-Клера его еще никто не успел снять. Или – Данглар, руководствуясь законом и долгом, опечатал номер. Возможно, новый постоялец телефон отключил. Потому что смотрел сны. Или еще не вернулся с гуляния. Ночь все-таки. И – Саратона. В Саратоне ночью не принято спать.

До отеля я не доехал. Мысль была очень простой и здравой и не пришла в мою умную голову лишь потому, что ведут меня по жизни не разум и проницательность, а эмоциональная неуравновешенность и сердечное неспокойствие. И кому в России пришло в голову «воткнуть» меня в эту бодягу? Что, никого поумнее не нашлось? Думать о том, что, наверное, не нашлось, приятно, но не соответствует действительности. Просто я оказался в том самом месте в то самое время. Не скажу, что для меня счастливое, но...

Мысль перспективная. А судя по характеристике всех нас четверых, данной неугомонным Дангларом, – очень перспективная! А что, если бывшие шефы Вернера, Бетти Кински и Гонзалеса решили то же? И моих коллег-спасателей «зарядили»? У всех службистов, как у дураков, мысли сходятся. Потому что даже самые изощренные оперативные комбинации состоят из простых и проверенных временем действий. Как в «Бритве Окама»: не нужно множить число сущностей, если все может быть объяснено теми, какие имеются в наличии. В разведке то же. Множить число занятых в деле – повысить вероятность рассекречивания операции. Тем более меня в суть ее никто и не посвящал.

Стоп! Аналитики всех серьезных разведок должны были и сделать – и сделали! – выводы по поводу самоубийств детей влиятельных персон! Но сделали не сразу: любое мало-мальски значимое событие становится таковым, когда на него обращают внимание. Я сам обратил исключительно из-за того, что видел, как все произошло. А так? Кто-то свергся с крыши, кто-то утонул в ванне, кто-то направил самолетик в землю, кто-то разбился на машине, кто-то отравился несвежим цианистым калием. Где общий знаменатель? Нету. Вопрос: с чего начался «отсчет» или – интерес специальных служб к проблеме? Все-таки кто-то где-то предъявил требования? Или... «Чако» – общий знаменатель? А что такое «чако»?

Никто на Саратоне ничего о «чако» не слышал. Кроме Алины Арбаевой. Но она больше никому ничего не скажет. И Даши Бартеневой. Но принимать ли ее слова за правду?

Притормозил я у интернет-кафе. Как и стоило ожидать, оно было полным-полно. Молодежь. В основном местные, но и приезжих немало. Вот это было для меня самым удивительным: лететь за тридевять земель, платить баснословные деньги за гостиницу, шале или особняк, и все затем, чтобы сидеть ночи напролет в клубе, отказавшись от реальной жизни и быть королем, гномом или гоблином в виртуале? Не понимаю. Да и кто поймет нынешнюю жизнь?

Мне было нужно немногое: забраться в компьютер отеля «Саратона» и узнать, кто проживал в номере триста двенадцать. Ибо мысль, посетившая мою умную голову, была проста, как лесной орех: Эдгар Сен-Клер мог вовсе не снимать номер триста двенадцать, а жить там у девушки и с нею. А мог и у молодого человека и с ним. А мог и у женщины в годах или у мужчины с благородной сединой. «О времена, о нравы!» – воскликнули бы древние. Я к древним пока не отношусь, а потому ничему особенно и не удивляюсь. Особенно на Саратоне. А жаль.

Я заплатил требуемую сумму, сел за свободный компьютер и начал колдовать. Впрочем, чародейство мое было дилетантским, но я подумал, что компьютер отеля «Саратона» – не внутренняя сеть Пентагона, а потому была надежда, что моих скромных умений и навыков в обращении с умной машиной хватит, чтобы рассекретить пароли и коды отеля и узнать имя постояльца.

Я ошибался. Промучившись с полчаса, вынужден был признать, что программные технологии шагают вперед не просто семимильными шагами – они летят, как ковер-самолет в дальнее запределье, и скоро таким, как я, лишь по случаю вхожим в великие виртуальные пространства, и земля, и океан, и звездное небо, и весь этот мир покажутся скудными, скучными и пресными, как сушеная медуза. Как кажутся они скучными и пресными переполняющим клуб юнцам и их подругам. И что здесь поделать? Выдуманный мир всегда кажется ярче, потому что он – проще.

Глава 48

Видимо, лицо мое было кислым. Потому что девчушка лет шестнадцати, стриженная под мальчика и крашенная в огненно-рыжий цвет, подошла ко мне и произнесла на хорошем английском:

– Что, дядя, проблемы?

Что-то неуловимо родное почудилось мне в этой фразе, оттого я ответил по-русски:

– Полный абзац!

– Ого! Да ты свойский папик! Откуда?

– Столичный.

– Не кроши батон. Столичная у нас – только водка. Все остальное – колхозное.

– Кому как.

– Во что уперся?

– Отель «Саратона».

– На что тебе этот клоповник? Ты вроде cool man. Только прикид у тебя simple. Интересничаешь?

– Partly. Поможешь?

– Войти в систему?

– Ну.

– С тебя мороженое, папик. С ликером.

Девушка присела на табурет, быстро пробежала пальцами по клавиатуре, потискала мышку, хмыкнула про себя:

– Подумать только...

– Трудно?

– Чем эта общага себя воображает?! Наворотили!

Я знал, чем себя воображает «эта общага». Стоимость номеров – как в лондонском «Короле Георге». Но, думаю, девчушка и сама это знала. Просто ей было неловко: сама напросилась помогать, и вот – на тебе! Не получается.

– Готово. – Девушка откинулась на спинку стула и улыбнулась абсолютно здоровыми белыми зубками: – Тетку свою ищешь?

– Чужую.

– Зачем тебе чужая?

– Поболтать о жизни.

– Поболтай со мной. До пятницы я совершенно свободна.

– До пятницы?

– Ты как не свойский! Мультик про Пятачка смотрел?

– Давно.

– Склерозом маешься. Ко мне поедем?

– Зачем?

– Мультики смотреть. Мальвина в поднебесье.

– Кто такая Мальвина?

– Мальвина – это я. Ты будешь Карло. Отдохнем по-взрослому, а?

– Я и по-детскому разучился.

– Чего? По тетке страдаешь?

– По жизни.

– Как знаешь. Если что – я за столиком на терраске. Подкатывай.

– Если что – подкачу.

Я подозвал местного серва, дал ему денег и поручил отослать девчушке мороженое. С ликером. Ибо уговор – дороже денег.