Иллюзия отражения Катериничев Петр

Глава 66

Мне снился город. Он был идеально красив, выверен, чист; вереницы вымытых до блеска машин плавно катились по автобанам, и не было от них ни копоти, ни пыли; пешеходы в деловых костюмах плавно скользили по тротуарам в едином, заданном ритме... И вдруг – один за другим стали падать, разрываемые пулями и снарядами, а если снаряд попадал в машину, она подскакивала и взрывалась, разметывая вокруг искры огня... И еще – я услышал смех. Но радости в нем не было: скорее удовлетворение и насмешка. Я поднял голову и увидел кучерявого ребенка, похожего на рекламного пупсика-купидона: он нажимал кнопку, звучал грохот, и нового прохожего разрывала очередь, и новая машина исчезала в пламени...

– Что ты делаешь! – прокричал я ему. – Прекрати!

Он не слышал. Или не желал слышать. Ракеты летели в дома, обрушивали их, и голос мой терялся в этом грохоте... Я чудом уклонялся от камней рассыпающихся зданий, в голове нарастал гул все учащающихся разрывов, а я кричал и кричал:

– Прекрати! Прекрати! Прекрати!

– Но ведь это все понарошку! – сказал вдруг пупсик-купидон, и я заметил, что это вовсе не ребенок – карлик с кукольным личиком. – И ты – понарошку!

– Значит, и ты – ненастоящий?

– Не-е-т, – протянул он. – Я тут единственный настоящий! И я знаю все твои страхи.

– Я принял тебя за ребенка.

– А я и есть дитя неразумное. Незаконнорожденный плод вашего общего страха перед миром.

– Ты рассуждаешь как взрослый.

– Я не взрослый. И не хочу становиться взрослым.

– Почему?

– Так проще.

– Жить?

– Играть. Жизнь – игра. Нужно только правильно выбрать команду. Если играешь не за тех – всегда в проигрыше.

– А в какой команде играешь ты?

– Ни в какой. Я только подсчитываю время игры. Для каждого.

– Зачем ты все время стреляешь?

– Зачем? Мне скучно.

– Но там же люди...

– Они все равно когда-нибудь умрут. Тогда – какая им разница?

– Ты бы у них спросил.

– Это у тебя я могу спросить. У них – нет. Они – толпа.

– Тогда спроси у меня.

– Я же знаю, что ты ответишь.

– И что же?

– Каждый в отдельности думает, что весь мир – его. Я тоже так думаю. А раз так – зачем мне спрашивать тебя о чем-то? Для себя я уже знаю ответ. Свой. Зачем мне твой?

– Подожди... – Я пытался подобрать слова и – не мог. А должен был, должен, должен... – Подожди, – снова заговорил я. – Каждое наше действие во всякий момент времени рождает новое будущее.

– Я не хочу жить будущим.

– Почему?

– Потому что его нет.

– Прошлого у тебя тоже нет?

– Тоже. Оно прошло.

– А память?

– Какой в ней прок? Если в прошлом было много боли и мало ласки, зачем это помнить?

– А разве ты можешь приказать себе это забыть?

– Для того чтобы вспоминать, нужен досуг. А я очень занят.

– Убийством и разрушением?

– Это очень увлекательно.

– Разрушение – и есть твое настоящее?

– И твое тоже.

– Но в нем еще больше боли.

– Что мне до нее? Она чужая.

– Чужой боли не бывает! Как и чужой войны! Если ты причинил ее, она вернется к тебе!

– После? Потом?

– Да.

– Этого я не боюсь. У меня нет «после». У меня нет «потом». Я даже не думаю никогда над этим. Я просто убиваю время.

– И людей.

– Это увлекательно.

– Может, ты что-нибудь построишь?

– Из песка?

– Хотя бы.

– Бессмысленно. Да и нет здесь песка. Только этот город. Да и тот...

– Что – тот?

– Он как неживой. Его приятно разрушать. Да и вообще. Жить в здешних местах слаще разрушителем.

– Ты снова будешь убивать людей?

– Буду. Чувствуешь, как звучит? «Буду»! Эдак и у меня будет будущее.

– Думаешь?

– Знаю. Люди лучше помнят тех, кто сумел о с у щ е с т в и т ь их страх. Сделать сущим. Люди обожествляют таких. – Человечек вздохнул. – Страх куда важнее всего остального. Без страха невозможны ни власть, ни общество.

– Но есть люди, которые ничего не боятся!

– Конечно есть. Отчаянные. Те, что отчаялись. Устали надеяться. Но и они боятся.

– Чего?

– Снова обрести надежду. Ведь и она окажется ложной. Только смерть освобождает людей от всех страхов: нищеты, потерь, неудач, непризнания, да и от страха ее самой. Разве это не логично?

– Твоя логика линейна.

– Как и этот город. Как и эти люди. Мир – набор шаблонов. Я – освобождаю от них. Как и от страха.

– Так ты – освободитель?

– Да. Ладно, мы славно поговорили. А теперь – прощай. А то все стало как-то тихо, вяло и скучно. Ты никогда не пробовал сунуть палку в муравейник? В детстве?

– Пробовал.

– Вот видишь. Значит, ты меня поймешь. И не станешь сетовать на превратности судьбы. Но я дам тебе надежду. – Карлик хихикнул. – Вас так много, и вы так забавно суетитесь, что даже пули поспевают не за всеми.

Сморщенное личико карлика словно подернулось паутиной, и я понял, что это – паутина прицела.

Я огляделся, ища убежища. Пули выбивали из мостовой фонтаны щебня, люди падали, скошенные очередями, но и бежали они по прямым, словно расчерченным по линейке улицам и не догадывались никуда свернуть. Да и некуда было сворачивать: соседние улицы были так же геометрично правильны, и пули стрелка настигали бегущих по ним так же легко.

А я уселся на ступеньки какого-то дома. Мне все сделалось безразлично. Я видел, как небо то темнеет, покрываясь звездами, то вновь наполняется зарею и следом – светом. А люди были все те же и делали все то же. Шагали по каким-то значимым для них делам, пока светящаяся трасса очереди не обрывала их жизни. И так продолжалось и продолжалось, уже и весна сменила лето, и зима пришла вслед за осенью... А я все продолжал сидеть на тех же ступеньках.

И еще мне подумалось вдруг, что сидеть так можно бесконечно долго, и стрелок не обратит на меня никакого внимания... И со временем я превращусь в тень, и прах ее сотрет ветер... И меня не будет, словно не было.

И я понял, почему все так... Почему люди готовы изо дня в день идти по тем же самым улицам и жить в тех же самых домах... И почему их не волнуют чужие жизни, да и к своим собственным они часто фатально равнодушны...

Большинство людей потерять то, что имеют, боятся больше, чем приобрести то, что хотят.

Я вскочил и побежал, не оглядываясь. Стрелок словно воспрял ото сна: очереди проносились справа и слева, дыбили землю прямо передо мной, а я бежал, не разбирая дороги, ориентируясь лишь по едва заметному движению воздуха там, впереди... Ведь должен же когда-то закончиться этот нескончаемый город?!

И он кончился. Бесконечная даль океана простиралась предо мною, но прямо под ногами была бездна. Я застыл. И услышал позади смех. Стрелок-карлик смеялся весело, заливисто... Потом я услышал его голос:

– Отсюда никто не уходит. Потому что уйти некуда.

Он не лукавил. Он говорил чистую правду. Уйти было некуда. Ему. И тем, что привыкли жить в расчерченных и понятных лабиринтах ритуалов, установлений, правил... Ведь если не настигнет излетная пуля и не собьет упавшая глыба камней, то, согласно правилам, можно стать в этом городе кем угодно – мэром, главою совета, магистром...

Я посмотрел вниз. Не было видно ничего, кроме дымки, но я знал, чувствовал, что... И я – шагнул. Густая синева подхватила меня; полет мой был легок, и вот – тысячи воздушных струй забурлили вокруг, и я понял, что упал в море... Глаза я открыл на глубине и поразился спокойной, неохватной синеве; потом синева сделалась бледней, вода – теплее, я выскочил на поверхность. Нагретый галечный пляж был рядом, в несколько минут я добрался до мелководья, раздвигая податливую воду упругими гребками; несколько раз кувыркнулся в воде, вышел и лег на горячие камни.

Все вокруг было настоящим. И еще я понимал, что спал и видел скверный сон, вот только фраза... Я пытался вспомнить ее и никак не мог... Напрягся так, что губы почти свело судорогой, но наконец выговорил:

– Люди потерять то, что имеют, боятся больше, чем обрести то, что хотят.

Глава 67

– Дронов, ты стал разговаривать во сне? Или – всегда был таким?

Оказывается, я уснул прямо на переднем сиденье автомобиля, припаркованного в тени «Замка снов»: Бетти решила, что именно здесь стоит дождаться выезда Люси Карлсон, чтобы последовать за ней.

– Бывает, – пожал я плечами.

– «Большинство людей потерять имеющееся боятся больше, чем приобрести желаемое...» Ты так сказал?

– Почти.

– Но это же бессмыслица, Дронов. Кто боится приобретать? Все только это и делают!

– Со страхом. Приобретая, меняем жизнь. И с каждым приобретением теряем прежнюю. А поскольку нет гарантии, что рутина новая будет слаще рутины старой... Отсюда страх.

– А что тебе вообще снилось, Дронов?

– Виртуальный город.

– Это теперь модно.

– Хуже. Это многим заменяет жизнь.

– Тебя это страшит?

– Нет. Меня страшит другое.

– И я знаю что.

– Да?

– Откуда ты вышел, уже не помнишь. Куда придешь, еще не знаешь.

Я пожал плечами.

– А уже устал, – продолжала Бетти. – И ты бы бросил все, да вот незадача: как и остальные, ты увяз в этой жизни. Кто-то увязает сызмальства в службе, кто-то, как Сен-Клер, в семейном деле, мы с тобой, Дронов, на этом душном, как мираж, острове... Да, я тоже устала. Но уйти некуда.

Уйти некуда. Я мотнул головой: где-то я это слышал, и совсем недавно... Не вспомнил. Голова была мутной. И немудрено. Словно вот уже несколько суток я брел и брел по пустыне, от одного миража к другому, задыхаясь от влажного тумана. Откуда в пустынях туман и почему он влажный, я даже не подумал. Представилось вдруг.

– В пустынях бывает влажный туман? – спросил я Бетти неожиданно для себя.

– Бывает. От слез. Вернер это знает точно.

– Долго я проспал?

– Скоро полдень.

– Ого! А ты чем занималась?

– Женщина всегда найдет, чем себя занять.

– И чем же?

– Я мечтала.

– О будущем?

– Глупо мечтать о будущем. Я мечтала о прошлом. О том, как сложилась бы моя жизнь, если...

– И что намечтала?

– Разное. Я могла бы стать звездой стриптиза: в детстве была очень застенчива и, когда гормоны забродили в крови, старалась побороть свою застенчивость очень рискованным, как мне тогда казалось, а на самом деле – невинным образом: переодевалась перед незанавешенным окном, зная, что мои соседи, мальчишка и взрослый мужчина, затаив дыхание, наблюдают за мной. Первый раз у меня получилось все случайно: я действительно торопилась в кино с подружкой, не задернула занавеску, разделась донага, стала выбирать белье...

– Ты уверена, что торопилась в кино? С подружкой?

– Зря иронизируешь! Мужчинам этого не понять! А женщина, даже если только она одна знает, что на ней надето исключительное белье, удобное, стильное, даже задрапированная в деловой костюм, будет и чувствовать себя, и смотреться иначе, чем... Ты понял?

– Да.

– Так вот, я заметила тогда, как дернулась занавеска в окне напротив... И – залилась румянцем. Я поторопилась одеться, но окно закрыть не посмела... И я поняла, почему. Мне вдруг стало невыразимо приятно. И когда вечером я вернулась домой, я проделала то же, только уже не торопилась: медленно разделась, повертелась нагишом перед зеркалом... И впоследствии проделывала это множество раз. Знаешь, потом занятно было разговаривать с тем мужчиной... А с мальчишкой – так просто забавно... Словно оба они обладали каким-то тайным, сокрытым от меня знанием и не подозревали, что эту тайну я создала сама и потому на самом деле владею ею только я одна. И это приносило ни с чем не сравнимое чувство особой власти над ними обоими, власти греховной, но оттого еще более притягательной. – Бетти взяла сигарету, прикурила, выдохнула. – А еще я мечтала быть бортпроводницей, мне нравилась форма, и хотелось побывать в разных-разных странах; уже тогда у меня были способности к языкам. А еще – я могла бы стать психоаналитиком; но врачебное сословие по-прежнему предубежденно относится к женщинам в своей среде; пациенты – тоже. Особенно это касается психиатрии.

– Тебе будет о чем потолковать с Люсей.

– Вот ее машина!

Мечтательной девушки – словно не бывало. Рядом сидела готовая к прыжку пантера. Ну, если Бетти – пантера, то Людмила Кузнецова – медведица. И по комплекции, и по хватке.

Мы катили за Люсей прочь от Саратоны.

– Она едет за город, – сказала Бетти. – Там есть особняк; вернее, даже не особняк – особая территория: парк, в нем дворец в мавританском стиле и множество всяких-разных строений. Наверное, есть и костюмерная, и декораторская. Эдакая киностудия в миниатюре. Только там ничего не снимают. Играют вживую.

Не знаю, что там прочла психолог Кински на моем каменном лице, но добавила:

– В самом «Замке» ставят только самое простенькое. А на территории все остальное. – Она помолчала, добавила: – Очень дорогое удовольствие. Очень, – улыбнулась двусмысленно, закончила: – Наверное, оно того стоит.

– Еще бы, – отозвался я. – Раз заказчики платят жизнью.

– Вот это мы и должны выяснить у твоей русской, – ожесточенно, почти не размыкая губ, произнесла Бетти.

А меня интересовал один вопрос: что сталось с Хусаиновым? Лежит и приходит в себя в одной из бесчисленных комнат «Замка снов»? Или – на конспиративной квартире барона Данглара? Или – у «защитников ислама»? Или – под полутора метрами земли где-то на западе острова? Или под полумилей соленой воды Атлантики?

Я бросил взгляд на Бетти. Лицо ее сделалось сосредоточенным и отрешенным настолько, что казалось напрочь лишенным всякой женственности. Боец, да и только.

– О чем вздыхаешь, Дронов?

– Ни о чем.

– Не ври. Я же заметила твой взгляд.

– Тебе честно ответить?

– Откровенно.

– Лучше бы ты стала танцовщицей стриптиза.

– Это комплимент?

– Или бортпроводницей.

– Понятно. Это не комплимент. А знаешь, Дронов, почему я стала тем, чем стала? Просто сначала я жила, как предписано: «Весь мир улыбается тебе!»

– А потом?

– Потом – «Весь мир смеется над тобой!».

– Не так плохо.

– Но истина оказалась не в этом.

– Да?

– Однажды я поняла: миру я совершенно безразлична. Он самодостаточен и равнодушен. А люди таковы, что постоянно используют тебя. Словно тряпку – для стирания пыли с заплесневелых душ.

– Как-то фатально это у тебя прозвучало. И пафосно.

– Это правда, Дронов. Правда.

– И ты живешь с такой правдой?

– А ты? Разве с другой?

Что я мог ответить? Ничего.

Глава 68

Дорога, уходящая в сторону от шоссе, под тень густых деревьев, была обозначена строгой надписью: «Частное владение». На Саратоне это означало то же самое, что на родной земле «кирпич». Автомобиль Люси Карлсон нырнул на эту дорогу; Бетти бестрепетной рукой свернула туда же.

– Сейчас, – коротко произнесла она, увеличила скорость, обходя и подрезая «ситроен» Кузнецовой.

Людмила резко ударила по тормозам, выскочила из машины, хлопнув дверцей.

– Какого черта! – начала она, увидела меня, посуровела. – Что тебе еще от меня нужно, Дрон?

– Только поговорить.

– Не наговорился?

– Разговор будет нелицеприятным, Люси. – В руке у Бетти появился «глок», да и держала она его хорошо: плоско, на уровне пояса. Ствол его был направлен Людмиле в живот.

– А без дешевых трюков? – бросила та, побледнев.

– Бетти, ты бы... – начал я, и ствол переместился на меня.

– Не дергайся, Дрон. Стрелять я умею.

Нас разделял капот автомобиля. Можно, конечно, нырнуть под него, но... Обезьяньи прыжки хороши только в кино. Остается подождать продолжения.

– А что до дешевых трюков, Люси, так они – в твоем бордельном балагане, – добавила Бетти. – У меня – исключительно дорогие.

– Что это за профурсетка, Дрон?

– Бетти Кински. Спасатель.

– И от чего она решила меня спасти?

– От смерти, – жестко отчеканила Кински. – Если ты будешь откровенна в ответах. А теперь – ты сядешь за руль своей машины, ты, Дрон, – рядом, а я – на заднее и буду спрашивать.

– Это и есть партнерство, Бетти?

– От вас, русских, можно ждать чего угодно.

– Послушай, Кински, а что мешало тебе...

– Заткнись, Дронов. Ты сидел в этом кабачке – не объехать. Вот и пришлось... разыграть единство и взаимопонимание. Садись на переднее и веди себя пристойно. Если не хочешь схлопотать пулю.

– Дронов, я считала тебя умнее, – бросила Кузнецова.

– Я тоже так считал, – согласно кивнул я. – От природы очень доверчив.

– Пошевеливайтесь, оба! – скомандовала Бетти, чуть двинула пистолетом, ствол дважды дернулся, и оба колеса «ситроена» Кузнецовой жалобно сплющились.

– А у дамы серьезные намерения, – печально констатировал я.