Операция «КЛОНдайк» Самухина Неонилла

Через час Леонид почувствовал, что продрог до костей. Зябко кутаясь в меховой воротник, он прошептал Федору:

– Я больше не могу. Еще полчаса – и ты будешь иметь рядом с собой окоченевший труп…

Федор, взглянув на его посиневшее лицо, молча вытащил из-за пазухи плоскую фляжку и протянул ему.

– Что это? – спросил Леонид, отвинчивая непослушными пальцами пробку.

– Моча на анализ… – хмыкнул Федор, отворачиваясь.

– Какой ты брутальный! – укоризненно сказал Леонид, постукивая зубами, и понюхал плескавшуюся во фляжке жидкость, которая пряно пахла какими-то незнакомыми травами.

– Какой-какой? – спросил Федор, поворачиваясь обратно к Леониду.

– Брутальный, то есть грубый, – пояснил Леонид и сделал на пробу глоток из фляжки.

– Помаленьку! – дернул его за рукав Федор, но было уже поздно – у Леонида глаза полезли на лоб. – Это ж на спирту. Вот, ей-богу, навязался на мою голову!

А Леонид закашлялся, зажимая рот рукой и чувствуя, как жар опалил все его нутро.

– Тише, ты, филин! Кто-нибудь услышит, завалимся мы с тобой! – попытался привести его в чувство Федор, треснув по спине кулаком.

В ответ Леонид, улыбаясь и сипло дыша, неожиданно продекламировал:

Но тут его голос заглушил звук моторов неожиданно выруливших из тайги на вертолетную площадку машин. Их было три: джип и два уазика.

Федор напрягся. Леонид тоже притих, от Федоровой настойки у него уже слегка поплыла голова, и он почти без страха подумал: «Неужели это по нашу душу?».

Но машины остановились в стороне, подъехав к двухэтажному зданию. Вышедшие из них два человека в военной форме и один штатский сразу же направились внутрь здания.

– Похоже, они готовятся кого-то встречать, – сказал Федор. – Крепись, Лёньша, кажись, ждать нам осталось недолго!

Леонид обрадованно кивнул, но радовался он, как выяснилось, рано – прилетевший, действительно, в скором времени «Ми-8», высадил группу подтянутых мужчин, которых тут же разобрали по машинам и увезли встречающие их люди. Экипаж из вертолета почему-то не вышел.

– Странно, обычно вертолет расчаливают и зачехляют. Значит, ненадолго прилетели, – сказал Федор. – Нужно активизировать наши действия.

– Да уж, пожалуйста, активизируй, – попросил Леонид, пытаясь безуспешно спрятать все лицо в воротник, изнутри он на какое-то время согрелся, но снаружи уже опять начал подмерзать. – А то я превращусь в ледышку…

Понаблюдав за вертолетом и, убедившись, что его никто больше не собирается покидать, Федор сказал:

– Я пошел. Внимательно следи за мной. Махну рукой, сразу давай ко мне… – но тут же, не договорив, остановился – из дома вышел какой-то мужчина, вероятно, диспетчер, и направился в сторону вертолета. Подойдя к нему, он постучал в борт.

В вертолете приоткрылась дверь, и из него на землю спрыгнул здоровенный мужчина. Коротко переговорив с диспетчером, он пошел вслед за ним к зданию.

В этот момент Леонид заметил, как в окне кабины вертолета появилось лицо какого-то человека, внимательно наблюдавшего за уходящими. На летчика он был мало похож – мордоворот какой-то…

– Такое ощущение, что они там, в вертолете, забаррикадировались… – недоуменно сказал Леонид.

Бросив на него короткий взгляд, Федор согласился:

– Ты тоже заметил? Тут и правда что-то не так… Почему экипаж не пошел с диспетчером? Их там должно быть не меньше пяти человек. Вертолет выстуживается моментально, а они сидят, мерзнут. Чего ради?

В этот момент мужчина, который уходил с диспетчером, уже вышел из здания, но направился не к вертолету, а почему-то ко входу на метеостанцию.

Дверь неожиданно распахнулась ему навстречу, и на пороге появилась девушка. Она что-то спросила мужчину, но тот, вдруг грубо впихнув ее внутрь, шагнул вслед за ней и захлопнул дверь.

Леонид ахнул:

– Это еще что такое?! Что он собирается с ней сделать?

Федор озабоченно прищурился.

– Так, пора двигать, а то, как бы и на этот рейс не опоздать… – сказал он и, оставив Леонида лежать за снежным бруствером на краю площадки, пополз вдоль нее в сторону здания.

Потеряв его из вида, Леонид даже не пытался всматриваться: если Федор опять врубил свой «невидимый режим», то бесполезно его высматривать, все равно ничего не увидишь.

Минут через пятнадцать Леонид опять начал замерзать и пожалел, что не попросил у Федора его заветную фляжку. Теряя остатки терпения, он принялся отжиматься на снегу, не опасаясь, что его съежившиеся от холода ягодицы кто-нибудь увидит за высоким сугробом. Чувствуя, как тепло медленными толчками все-таки начало расходиться по телу, он выглянул из-за сугроба.

Федора нигде не было видно. На площадке вообще ничего не происходило, лишь поземка гоняла по бетонному покрытию снежную крупу.

Леонид уже начал опускаться за бруствер, как его вдруг что-то заставило насторожиться: сначала послышался какой-то стук, потом скрежет дверных петель, и в вертолете неожиданно приоткрылась дверь.

Мужчина, которого он уже видел сквозь стекло в кабине, непонятно зачем встал на колени у порога и, наклонившись, высунулся наружу, пытаясь заглянуть под днище вертолета. А еще через секунду он выпал из вертолета на землю, причем не просто упал, а стремительно рухнул, словно его кто-то дернул вниз.

«Не иначе, Федоровы штучки…» – озадаченно подумал Леонид.

И точно, словно проявившись из воздуха, Федор появился рядом с вертолетом и призывно помахал Леониду рукой.

Обрадовавшись, Леонид подхватил рюкзаки и свои лыжи и, перебравшись через бруствер, побежал по широкой площадке к вертолету.

– Давай, залезай по-быстрому, – сказал Федор, забирая у него свой рюкзак и подсаживая Леонида вверх.

Леонид вскочил в вертолет и ошеломленно замер: на полу рядком сидело пять человек в летной форме со связанными сзади руками.

Федор втащил за собой мужчину без сознания, которого он до этого в буквальном смысле поверг на землю и, настороженно глянув на связанных летчиков, мгновенно оценил ситуацию. Захлопнув за собой дверь, он вытащил нож и, освободив пленных членов экипажа, их же веревками связал руки и ноги валявшегося на полу без сознания мордоворота.

– Кого это вы сюда доставили? – спросил он, обращаясь к летчикам.

– Сами бы хотели знать… – растирая занемевшие запястья, ответил командир. – Бандиты какие-то. Мы их в Красноярске взяли с грузом для доставки на соседний прииск. Они по документам проходили как сопровождающие. А на подлете вдруг вытащили оружие и потребовали, чтобы мы свернули сюда. Запрашивая посадку, диспетчеру пришлось сказать, что везем какую-то комиссию. Комиссия, блин… – он зло мотнул головой и пнул ногой начавшего приходить в себя обидчика.

– Вот что, мужики… – обратился к летчикам Федор. – Я только что освободил раненых диспетчера и радиста, метеоролог, кстати, тоже была без сознания. Недалеко идет бой с вашими «пассажирами», и они, наверняка, будут пробиваться сюда, к вертолету. То, что приятели у братана серьезные, – он кивнул на таращившегося на него с пола бандита, – думаю, вы уже не сомневаетесь, так что предлагаю вам валить отсюда, покуда те не вернулись. Единственное, что хочу у вас попросить взамен вашего освобождения, это доставить нас с другом в Новосибирск. А там советую сдать террориста органам и рассказать все, как было. Естественно, не упоминая про нас…

Летчики недоверчиво переглянулись.

– Мы теряем время, – поторопил их Федор.

– То есть, теперь вы хотите захватить наш вертолет? – с сарказмом уточнил бортинженер.

– Да что вы мелете? – возмущенно вмешался Леонид. – О каком захвате может идти речь?! Тут дай бог ноги живыми унести! Заводитесь – и ходу! Или вам хочется опять лежать связанными, а то и похуже?

– Угрожаете? – бортинженер зло сощурился.

– Я?! – оторопел Леонид. – Да нет, что вы!

– Лёньша, погоди! – остановил его Федор. – Мужики, времени на раздумье больше нет, посмотрите, – и он указал в иллюминатор на появившиеся вдалеке две армейские машины, направлявшиеся по дороге к вертолетной площадке.

Командир, наконец, приняв решение, коротко отдал приказ, и экипаж в считанные секунды занял свои места, готовясь к взлету.

Леонид, весь напружинившись, следил в иллюминатор за тем, как машины неумолимо приближались.

«Господи! Спаси и сохрани!» – взмолился он и тут же закричал:

– Да взлетайте же вы, черт бы вас побрал! Перестреляют нас тут всех к чертям собачьим!

Но второй пилот невозмутимо продолжал щелкать какими-то тумблерами, а командир переговаривался по связи с диспетчером, запрашивая разрешение на взлет «во избежание повторного захвата вертолета террористами».

– Тебе, кстати, привет от вашего и нашего освободителя, – услышал Леонид его слова, обращаемые к невидимому диспетчеру. – Мы доставим одного захваченного бандита, куда следует, а ваши пока пусть разберутся здесь. Без нас бандюкам все равно некуда отсюда деться.

Видимо диспетчер разрешил взлет и пожелал им счастливого пути, потому что командир поблагодарил его, прощаясь, после чего лопасти вертолета дрогнули, качнулись и медленно завращались, с каждым оборотом набирая скорость. Оглушительный рев двигателя ударил по ушам.

Тяжело оторвавшись от земли, «Ми-8» поплыл вверх, пролетая над машинами, уже въезжавшими на противоположный край вертолетной площадки.

Леонид, выглянув в иллюминатор с другого борта, увидел, как из машин высыпали солдаты.

«Только бы стрелять не начали!» – испуганно подумал он, представляя, как пули пробивают бензобак вертолета и они взрываются, на какое-то время согрев ледяное окружающее пространство.

Но никто не стал их обстреливать, и вертолет беспрепятственно поднимался все выше. С высоты вся секретная долина была видна, как на ладони, и очень напоминала Леониду карту, нарисованную Лёней.

Слева, на дороге, ведущей к старой штольне, стояло несколько машин, бегали какие-то люди. Видимо, здесь шел тот самый бой, о котором говорил Федор, но сверху он смотрелся, как игрушечное невсамделишное действо.

Леонид не успел еще все рассмотреть, как вертолет уже оказался над сопками и, перевалив их, полетел над тайгой.

«Кажется, вырвались, – с облегчением подумал Леонид, откидываясь на сиденье и закрывая глаза. – Эх, горяченького бы чайку сейчас для полноты счастья…»

Усталость последних двух суток, замешанная на нервном напряжении, навалилась на него в виде какого-то дремотного отупения, но, промерзнув до костей в «засаде», он никак не мог согреться и уснуть. Однако вскоре в вертолете потеплело, и Леонид, сморившись, погрузился в тяжелый, без каких-либо видений, сон.

Он, видимо, проспал не менее четырех часов, потому что, когда его растолкал Федор, они уже подлетали к Новосибирскому аэропорту местного сообщения, находящемуся на северной окраине города.

Сообщив обстоятельства диспетчерской службе и получив разрешение на экстренную посадку, командир посадил вертолет в указанной ему зоне.

Поблагодарив летчиков за доставку и пожелав им удачи, Федор с Леонидом быстро выпрыгнули из вертолета и торопливо направились к концу летного поля. Издалека уже была слышна сирена мчавшейся к вертолету милицейской машины.

– Не беги, иди спокойно, – сказал Федор, шагая уверенной широкой поступью человека, имеющего право здесь находиться.

На счастье им попался стоящий заправщик, и они смогли пройти большую часть пути, как бы отгородившись им от вертолета.

Уже на краю поля они оглянулись посмотреть, что происходит сзади, и как раз успели увидеть, как люди в форме выводили из вертолета бандита и засовывали его в машину.

– Ну, теперь ходу, – сказал Федор. – Возьмем машину и рванем по Красному, а там выедем на Ипподромскую магистраль, где живет Миша.

– А если его сейчас нет дома? – спросил Леонид.

– Найдем, где перекантоваться до вечера, – успокоил его Федор. – Только терять время жалко, вдруг Миша дома.

– Так давай ему позвоним, – предложил Леонид. – Ты его телефон знаешь?

– Знаю, да где сейчас бегать искать телефон… – отверг его идею Федор, торопливо двигаясь в сторону проспекта.

– А про это ты забыл?… – спросил его Леонид, вытаскивая из внутреннего кармана трофейный спутниковый телефон.

– Точно, забыл, – сказал Федор, забирая у него телефон и вытаскивая антенну.

Михаил ответил сразу.

– Миша, привет, это дядя Федор, – поздоровался Федор. – Ты чем там занимаешься?… Да, мне нужно с тобой срочно повидаться… Ага, добреньки, жди. Только я буду не один…

Отключив телефон, он посмотрел на Леонида:

– Все путем, поехали, он нас ждет.

Они вышли на дорогу.

Через полчаса они были уже у нужного им дома.

Поднявшись на пятый этаж, они подошли к обшитой дерматином двери, и Федор нажал кнопку звонка.

– Входите, открыто! – послышался из-за нее молодой мужской голос.

Толкнув дверь, они вошли в тесную прихожую, заставленную ящиками и пачками газет, перетянутыми бечевкой.

– Дядь Федь, проходите на кухню, я тут! – опять донесся тот же голос.

В квартире стоял запах жарящегося лука и еще чего-то вкусного.

– Давай, раздевайся, – пригласил Леонида Федор, снимая верхнюю одежду и валенки.

Из– за кухонной двери показался парень лет тридцати в тельняшке, джинсах и тапках на босу ногу. Рукава его тельняшки были завернуты, на поясе повязан фартук.

– Здравствуйте, – приветствовал он. – Извините, что так встречаю, но у меня там лук подгорает. Скоро обед будет готов, мойте пока руки. Небось, есть хотите.

И он опять скрылся на кухне.

Леонид потянул носом вкусный запах, доносящийся из кухни, и услышал, как в животе у него заурчало.

– Пошли уж, коли хозяин приглашает, – усмехнулся Федор, тоже услышавший этот зов голодного чрева.

Вымыв руки, они прошли на кухню, где Михаил колдовал над большой чугунной сковородой, которая была до краев наполнена жарящимся луком и морковью.

«Куда ему столько?» – удивился Леонид.

Но когда через несколько минут они приступили к трапезе, он оценил Мишины усилия, с удовольствием уплетая борщ с большим ломтем хлеба, на котором высокой горкой лежал поджаристый золотистый лук. Леонид, немало поевший на своем веку деревенской пищи, никогда даже не предполагал, что бутерброды с луком – это так вкусно!

– Потрясающе! – похвалил он Михаила, закатив в восторге глаза.

– На здоровье! – откликнулся тот.

Познакомились они уже после обеда, когда Михаил проводил их в большую комнату.

– Так чего вы хотели меня видеть, дядь Федь? – поинтересовался Михаил с любопытством.

– Да хотел узнать у тебя, не знаешь ли ты, в каком институте в Академе занимаются генетикой? Там сейчас должна проходить научная конференция, – объяснил ему Федор.

Михаил удивленно посмотрел на него.

– Вот не знал, что вы интересуетесь проблемами генетики… – протянул он.

– Да это не я, а вот Леонид интересуется, – усмехнулся тот. – Хочет на конференцию попасть…

– Миша, мы тут поразились, когда прочли в одном из январских выпусков вашей газеты статью[9] о том, что у вас в Новосибирске были получены какие-то мышиные химеры, причем способом, близким к клонированию, да еще чуть ли не по разработкам 1973 года, – объяснил Леонид. – Это, действительно, поразительно! До какого же уровня дошла наука, которую в нашей стране так долго притесняли! Ведь всех же ученых разогнали! А сейчас еще и денег на науку выделяют крохи, и тем не менее…

– А я ничему не удивляюсь! – ответил Михаил, и почему-то понизив голос, продолжил: – Знаете, тут начали просачиваться кое-какие сведения, дающие основание полагать, что когда при Сталине начались гонения на генетику, некоторых из тех, кого забирали и, как будто бы расстреливали, на самом деле оставляли в живых. Их увозили на секретные объекты, где они уже без имен и биографий продолжали работать до самой своей смерти, осуществляя обезличенные научные открытия, о многих из которых мы еще, наверное, долго не узнаем.

– И что, действительно, есть этому подтверждение? – спросил Федор, бросив взгляд на Леонида.

– Наверняка, есть… – серьезно сказал Михаил. – Впрочем, это коснулось не только генетики… Давно известно, что основные разработки в космической и авиационной сферах были осуществлены в стенах закрытых учреждений именно заключенными. Это было выгодно и экономически – платить за работу не нужно, и давало возможность сохранения высокой степени секретности… Да что там говорить – большинство «великих строек» страны и ее восстановление после войны осуществлялись за счет труда огромной армии политических заключенных. Соцлагерь… лагерь и был… А академик Лысенко, селекционная теория которого, опирающаяся на фактор воспитания, вызывала всегда, а сейчас особенно, недоумение и смех, похоже, был всего лишь прикрывающей фигурой. Кто-то из серых кардиналов Сталина однажды осознал гигантские перспективы генетики и решил ее напрочь засекретить. И, наверняка, выбирая отвлекающую стратегию, специально выбрал и вознес на пьедестал официальной науки носителя совершенно бредовых теорий, из-за которых никто в мире не смог бы заподозрить, что в стране, где дремучий Лысенко мог быть академиком, на самом деле проводятся серьезнейшие исследования в области генетики. И более того – проводятся с большим успехом и ошеломляющими результатами! Ведь мы изначально были лидерами в этой области. В 20-30-х годах к нам приезжали перенимать опыт ученые из Америки и Европы. И даже собирались в 1937 году провести Всемирный конгресс генетиков, на котором планировалось доложить о потрясающих достижениях советских генетиков. Такая же история была и с разработками в области ядерной физики. Правда, там не было такой мощной операции прикрытия – просто в один прекрасный момент упоминание об этих исследованиях исчезло из научных журналов и конференций, все было враз засекречено и выведено из сферы открытого научного обсуждения. Это, кстати, и насторожило западную разведку, вызвав небеспочвенные подозрения, что здесь что-то затевается. В случае с генетикой все было проделано тоньше. Обвинение ее в фашистско-расистской направленности, травля ученых, и в результате жуткий и окончательный разгром – и все это только для того, чтобы остановить несанкционированное любопытствование ученых на темы медицинской и вообще современной генетики, которую Сталин и его окружение не могли не считать очень важными. Ведь проблемы наследственности очень волновали руководство страны. Это, в частности, и решение вопросов личного здоровья. Кстати, вы слышали о жутких фактах, всплывших после смерти Ким Ир Сена? Оказывается, у него существовал целый штат девушек, и отнюдь не для любовных утех, а для поддержания его здоровья путем трансплантации ему их молодых органов…

Леонид с Федором опять переглянулись.

– Дядь Федь, вы чего это все время переглядываетесь? Я что-то не то говорю? – настороженно спросил Михаил.

– Да все то, ты даже не представляешь насколько то… – покачав головой, сказал Федор. – Объясни ему, Лёньша…

– Миша, нам нужна твоя помощь, причем помощь очень конфиденциальная, и как раз связанная с тем, о чем ты сейчас говорил. Только писать об этом ни в коем случае нельзя, – сказал Леонид. – Мы ищем мою давнюю знакомую… если быть честным до конца, то мать моего сына. Она здесь, в Сибири.

– Сибирь большая, вы что же, точнее не знаете, где она находится? – удивленно поднял брови Михаил.

Леонид молча смотрел на него, собираясь с мыслями.

– Она что, заключенная и находится в какой-нибудь из местных колоний? – предположил Михаил и вдруг, осененный догадкой, воскликнул: – Или вы хотите сказать, что ее держат на одном из секретных объектов, о которых мы только что говорили?

Переглянувшись с Федором, который хмыкнул в бороду, покачав головой: вот, мол, какие догадливые попадаются, Леонид решил открыться Михаилу, поэтому он молча достал из нагрудного кармана уже слегка слежавшееся письмо Есении и протянул его ему.

Михаил взял письмо, аккуратно развернул и, подсев ближе к свету, принялся читать. Где-то на середине письма он поднял глаза, обвел Федора и Леонида потрясенным взглядом со словами: «Так вот оно что!» и опять углубился в чтение. На щеках его выступил румянец.

Закончив читать, он вскочил и забегал по комнате. Федор убрал ноги под стул, чтобы бегавший в ажиотаже Михаил не зацепился.

А тот бегал, не замечая ничего, и только повторял:

– Вот где собака зарылась, вот где собака зарылась…

Леонид с Федором молча наблюдали за ним, потом Леонид, не выдержав, остановил его:

– Прекрати бегать и объясни, что тебя так возбудило?

– Да ведь это же сенсация! – воскликнул Михаил и тут же себе возразил: – Да, но это же невозможно! – и он опять забегал. – Вы поймите, весь мир носится с клонированной овечкой Долли, а у нас тут такое! А на Западе только затевают дискуссию – можно или нельзя клонировать человека, ах, наивные…

– Миша, ты, кстати, не можешь растолковать мне популярно, что такое собственно клонирование и с чем его едят? И чего это ты так переполошился? – спросил Федор, останавливая его и заставив присесть рядом.

Остановившись, Михаил сосредоточенно потер лоб рукой и начал объяснять:

– Собственно клонированием называется процесс изготовления генетически идентичных копий отдельной клетки или организма, хотя в природе существуют так называемые естественные клоны – это однояйцевые близнецы, которые являются генетическими копиями друг друга. Здесь процесс клонирования осуществляется самой природой. Один врач в Штатах решил пойти вслед за природой и немного подтолкнуть ее, когда он взял у одной женщины восьмиклеточный эмбрион, разделил его на восемь отдельных бластомер и подселил их в восемь разных женщин, которые, по идее, должны были впоследствии родить восемь генетически идентичных младенцев. Говорят, его выгнали с работы и лишили лицензии, но дело было сделано. А у нас, еще в 30-е годы, Астауровым был разработан метод термического воздействия, который позволил в результате партеногенеза, то есть без оплодотворения, клонировать личинки тутового шелкопряда, полностью повторяющие генотип матери. Но собственно клонирование, как процесс, о котором сейчас гудит весь мир после известия в журнале «Nature» в феврале 1997 года о рождении овечки Долли, есть процесс переноса генетического материала из одной – донорской – клетки в энуклеированную, то есть освобожденную от собственного ядра, яйцеклетку. В результате этого процесса появляется клон донора. Короче говоря, если из яйцеклетки женщины изъять ее собственное ядро, а на его место вставить ядро клетки другого человека – донора, то женщина выносит и родит клона донора.

– Если это популярно, то, значит, я совсем оглупел на старости лет, – покачал головой Федор. – Но чувствую, что дело тут не чисто.

– Да нет, все понятно, – возразил Леонид. – Кстати, это же напрочь устраняет принятое понятие семьи, да и все другие понятия: «мать», «кровное родство»… Кто же тогда является матерью этого клона? Та женщина, у которой взяли яйцеклетку? Или та, у которой взяли ядерный материал для переноса в освобожденную от собственного ядра яйцеклетку? Или та, которая в итоге выносила и родила этого ребенка-клона?

– Да, тут сложно разобраться, – согласился Михаил. – Помните, по кодексу Наполеона отцом ребенка признается муж родившей женщины, даже если она зачала этого ребенка от другого? И сейчас в случаях экстракорпорального оплодотворения, даже при полном донорстве, когда и яйцеклетка, и сперматозоиды заимствуются в банке клиники, матерью ребенка все равно считается женщина, выносившая и родившая этого ребенка, а его отцом – муж этой женщины.

– Хорошо, а как быть с суррогатным материнством, когда, например, бабушка вынашивает собственного внука за свою дочь? Кто он ей – сын или внук?

– По рождению – сын, а по генетическому материалу – внук, ведь она выступила только своеобразным инкубатором для этого младенца, а исходный материал был взят у ее дочери и зятя.

– Тогда получается, что факт вынашивания и рождение ребенка не делает женщину его матерью, если то, из чего он развился, взято от другой женщины… А женщина, выносившая и родившая ребенка из генного материала, взятого в банке клиники, является всего лишь его приемной матерью, вернее приемной матерью для чьей-то осиротевшей яйцеклеточки или сперматозоидика. Во тоска-а-а…

– Да, тут есть над чем призадуматься… – снова согласился Михаил.

– А если тетке, в ее собственную, освобожденную от ядра яйцеклетку перенесут ядерный материал из ее же соматической клетки, то, получается, что она сама себя трахнет, забеременеет, выносит и родит… саму же себя… или это будет все-таки ее дочь, или сестра-близнец, только с разницей в возрасте?… Блин, у меня мозги совсем в раскорячку встали! Страшные времена грядут! Теперь для продолжения рода человеческого не нужны будут ни мужики, ни соитие. Сбылась мечта амазонок… А как же любовь и наслаждение?! – воскликнул Леонид.

– Ну, не думаю, что все так уж страшно… Мы тоже на что-нибудь сгодимся, – улыбнулся Михаил. – Хотя, если честно признаться, то я тоже морально не готов к такому обороту дела, ведь считается, что клонирование человека это дело далекого будущего, и все только гипотетически обсуждают этические и прочие проблемы, которые могли бы возникнуть при всех этих делах. Ученые считают, что клонирование решило бы проблемы многих бездетных семей, проблемы, связанные с наследственными заболеваниями, а также с выращиванием органов для трансплантации человеку. Но есть много противников этого. Священнослужители заявляют, что у клонов не будет души, хотя не ясно, в чем это будет выражаться и чем это может навредить человечеству. Не думаю, что это означает потерю нравственности… Вон, убийцам наличие души не мешает убивать…

– Люди без души – это нeлюди, – тихо заметил Федор. – Нечистая сила, значит… Через них Сатана глядит в наш мир…

Михаил удивленно оглянулся на него, но продолжил развивать свою мысль, никак не прокомментировав высказывание Федора:

– Меня другое занимает в связи с этим, вот скажите мне: что такое желание человека иметь ребенка? Почему так переживают бездетные люди? Это что, желание продлить себя? Но тогда клонирование – это более идеальный способ увековечить себя. Ведь при обычном зачатии и рождении в ребенке перемешиваются гены обоих родителей, и что из этого микста получится – один Бог знает, а при клонировании – получается почти точная твоя копия. Особенно везет женщинам – они могут выносить и родить свой собственный клон. Вот!

– Паря, а тебе женщина когда-нибудь говорила, что хочет от тебя ребенка? – спросил его Федор.

Михаил замешкался и, покраснев, покачал головой:

– Нет, а что?

– А вот то самое! – снисходительно ответил Федор. – Зеленый ты еще, жизни не нюхал. Женщины своей еще не встретил, той, которая бы захотела от тебя ребенка. Не просто ребенка из каких-то там клеток, а именно твоего пацана или девчонку.

– Но мы же говорим еще и о тех, кто не может сам зачать и родить, им бы все это помогло продолжить свой род, – напомнил ему Михаил.

– Вот что я тебе скажу… – вздохнув, сказал Федор. – В природе мы многое не постигли, а она мудро устроена, тысячелетиями все в ней ладно работает. А теперь человек начинает влезать в ее законы и хочет взять на себя роль творца, когда еще даже жить в ладу с природой не научился. А как зовут того, кто уже пытался стать на место Творца, помните? Кто возомнил себя равным Богу?

– Вы Люцифера имеете в виду? – спросил Михаил.

– Можно и Люцифером его назвать, – согласился Федор. – Ну вот, а если природа не дает женщине ребенка, значит не нужно ей его рожать, значит, если она и выносит его с помощью разных там медицинских вспомоществований, то это все потом обязательно вылезет боком: либо нездоровьем, либо еще чем-нибудь похуже. Лучше уж взять обездоленного ребятенка из детдома и воспитать его в любви и заботе, чем рожать своего урода, которого природа и в мир-то выпускать не хотела.

– Федор, ну ты прямо мракобес какой-то! – возмутился Леонид. – Если по-твоему рассуждать, то и болезни, которые природа насылает на нас, лечить не надо! Помирает человек, например, от аппендицита, и пусть: нечего препятствовать природе! Вдруг он потом что-нибудь натворит, а так помрет в срок – и все спокойны.

– Мы забыли про главное! – остановил его Федор. – Миша, так ты можешь узнать, где проходит конференция? Нам нужно на нее попасть.

– Сейчас позвоню, узнаю, – сказал Михаил и вышел из комнаты.

Через десять минут он вернулся, держа в руке лист с факсом.

– Вот думаю то, что вас интересует: научная конференция по «Медико-генетическим аспектам трансплантологии», открылась сегодня в Институте репродуктивной генетики. Как, вы говорите, зовут вашу знакомую?

– Есения… Есения Викторовна Вербицкая, – ответил Леонид, чувствуя, как у него замирает сердце.

– Есть такая, – кивнул Михаил. – Вот тут указано, что второй день конференции начинается в десять ноль-ноль с доклада доктора медицинских наук Е. В. Вербицкой на тему…

Леонид выхватил у него из рук листок, впиваясь взглядом в печатные строки. Шевеля губами, он медленно, чуть ли не по складам, прочел фамилию Есении и опустился на стул, ощутив неожиданную слабость в ногах. Кроме письма Есении этот листок был еще одним документальным подтверждением, что она жива и даже успешно трудится на поприще отечественной науки. Печатные строки и эта приставка перед ее именем «д-р. мед. наук» были очень официальны, но Леонид, глядя на них, внезапно увидел перед собой живые глаза Есении.

– Мне надо попасть на эту конференцию, – севшим голосом сказал он и взволнованно посмотрел на Михаила.

– Сделаю все, что смогу, – серьезно пообещал тот, сочувственно взглянув на него.

Переночевав у Михаила, на следующее утро они поехали на его не новом, но ухоженном «жигуленке» в Академгородок. По пути Михаил заехал в редакцию, откуда через несколько минут вынес факс-приглашение и бейджи сотрудников газеты без фотографий, но с впечатанными в них фамилиями. Один бейдж был выписан на него, другой – на Александра Веселова в соответствии с «запасным» паспортом Леонида.

Вручив все это Федору и Леониду, он сказал:

– Вот, все реально. Даже можете пройти аккредитацию, если таковую будут проводить. Дядя Федя пройдет под моей фамилией.

– А как же ты будешь выкручиваться перед своей редакцией, когда выяснится, что ты не был на конференции, тебе же надо будет все-таки какую-то статью написать? – спросил его Леонид.

– Не волнуйтесь, – по-доброму усмехнулся Михаил. – У меня там есть свои источники информации, напишу без проблем. Тем более, что присутствовать на конференции я все равно не собирался – через три часа улетаю в командировку в Иркутск.

Высаживая их у ворот института, он пожелал им удачи и сказал на прощание:

– Машину я, на крайний случай, оставлю за углом, ключ будет под ковриком. Вернете, когда у вас все уладится. А не вернете – тоже в обиде не буду.

– А ты как же?

– Возьму такси, не волнуйтесь. Счастливо!

И он медленно отъехал, а Федор с Леонидом направились к проходной, боясь опоздать к началу конференции.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ОСВОБОЖДЕНИЕ

Глава первая

Филипп Кондратюк, ученый секретарь Института репродуктивной генетики и личный референт его руководителя, был доволен. Его идея с проведением научной конференции удалась. Первый же день ее работы показал, что необходимость в проведении такой конференции давно назрела, ученым было чем поделиться друг с другом. Профессор Козинцев из Ожогового центра Института Склифосовского прочел доклад об их замечательных успехах по выращиванию кожных тканей в питательных средах. Скоро для людей, работающих в областях повышенного риска – пожарников, спасателей, горняков, химиков можно будет создать что-то вроде банка тканей, где взятые у них сантиметровые кусочки кожи будут храниться и расти до того момента, пока они не понадобятся. Известно, что человек не выживает, если кожный покров у него поражен более чем на пятьдесят процентов. Теперь появилась возможность поспорить с этой цифрой.

Филипп, увлекшись докладами, даже начал испытывать гордость за достижения российских ученых, на какой-то момент забыв, кто он есть и с какой целью внедрен в Россию.

А был он Филом Выщицки – сотрудником закрытого генетического военного центра в Канаде и агентом ЦРУ. Конечно, никто в здешнем институте этого даже заподозрить не мог, поскольку легенда у него была тщательно разработана и подкреплена документально.

В Институт репродуктивной генетики Сибирского отделения РАН аспирант Филипп Кондратюк поступил в 1993 году после трех лет стажировки в Канаде, куда его якобы направляли после окончания биофака Киевского университета. Он, действительно, стажировался в Канаде, но только после окончания не Киевского, а Мичиганского университета. А киевский стажер, очень удачно оказавшийся круглым сиротой, бесследно исчез, замененный на своего канадского коллегу, с которым он, кстати, был удивительно похож. В Киеве Филипп никогда не был, и к Украине имел очень опосредованное отношение – его дед, Степан Вышицкий, был выходцем из-подо Львова. Во время Великой Отечественной войны старший Вышицкий был активным членом УНА УНСО, воевал в формированиях Бендеры, а потом попал в эсэсовскую дивизию «Нахтигаль»[10], соловьиная песня которого загубила немало жизней. После наступления Красной Армии он бежал с немцами в Германию, откуда в сорок пятом, не выданный американцами, сумел перебраться в Канаду, где пополнил ряды украинских националистов, крайне враждебно настроенных к Советской России. Степан Вышицкий сыграл решающую роль в формировании мировоззрения внука, практически отобрав его у безвольного сына и его жены – дородной канадки, чем-то напоминающей Степану их довоенную кобылу.

Филипп еще в студенческие годы, обучаясь на биологическом факультете Мичиганского университета, был завербован ЦРУ с подачи украинских националистов, которые в последние десятилетия полностью попали под влияние ЦРУ, фактически став одним из подразделений Управления в его разносторонней деятельности против СССР. Характерным показателем их эффективной работы было современное положение дел на Украине и состояние российско-украинских отношений.

Несколько лет Филиппа готовили к конспиративной работе, после чего он прямо из Канады, не скрываясь, прибыл в Новосибирск.

За пять лет пребывания в Академгородке Филиппу удалось не только успешно защитить кандидатскую диссертацию и собрать материалы для докторской, но и сделать карьеру. Руководство института отметило его еще в первые годы обучения в аспирантуре. Филипп, действительно, учился и работал, как заведенный, но кроме этого он обладал общительным веселым характером, играл на гитаре и неплохо пел, оказываясь душой любой компании и, наверное, все это вместе и привело к тому, что по окончании аспирантуры и защиты диссертации его оставили в институте, где он с еще большим рвением продолжил работу. Такое усердие не пропало втуне, и сейчас, через пять лет, Филипп был уже ученым секретарем института и личным референтом академика РАН Вениамина Игоревича Вахрушева – руководителя Института репродуктивной генетики.

Будучи по природе очень энергичным и дисциплинированным человеком Филипп успевал очень много. Поэтому свою официальную деятельность он довольно успешно совмещал с конспиративной работой по сбору и анализу научной информации, а также активно сотрудничал с националистами Казахстана и постоянно наблюдал за всеми проявлениями национализма в Якутии, Татарстане, Башкирии, поддерживая эти «движения» материально и идеологически. У него имелись окна на российско-монгольской и российско-китайской границах, через которые он получал посылки с литературой и другими необходимыми националистам «просветительскими» материалами. Связь с ЦРУ он поддерживал через Интернет и дипломатические каналы, благо в нынешнее время общение с иностранцами уже не так отслеживалось, как раньше.

Большую помощь в хранении контрабандных посылок из-за границы ему оказывал его двоюродный дядя – Григорий Тарасович, сын родного брата его деда. Филипп нашел его сразу же по прибытии в Новосибирск.

Отец Григория Тарасовича тоже служил в дивизии «Нахтигаль», но ему повезло меньше, чем его брату Степану, – при отступлении немцев его ранили, из-за чего он, в конце концов, попал в плен к советским войскам, и после установления личности и, главное, «деятельности», был расстрелян, как предатель Родины. Его жену вместе с двухлетним Грицьком выслали в Сибирь, где они провели много лет в ужасающих условиях на грани выживания.

Всю свою жизнь Григорий Тарасович прожил с клеймом «сына фашиста» и «эсэсовского выродка», что не могло не отложить отпечаток на его характер. С пятнадцати лет он подрабатывал в местном леспромхозе, сторонясь людей и выполняя свои обязанности с угрюмой сосредоточенностью. Когда ему исполнилось восемнадцать лет, мать его умерла от туберкулеза, и он остался совсем один. В это время произошло несчастье со знакомым лесником, Парфенычем, которого сильно помял медведь, и он уже не мог один выполнять свою работу. Григорий Тарасович пришел к местному начальству и попросился в помощники к леснику. Там, посмотрев на здорового угрюмого парня, после короткого совещания согласились. Так Григорий Тарасович выбрал себе работу на долгие годы, из помощника дослужившись до лесника, когда Парфеныч состарился и умер.

Пропадая все время в лесу, Григорий Тарасович так и не женился, и прожил до пятидесяти шести лет бобылем, редко наведываясь в город. В восьмидесятом году в один из своих редких приездов в Ачинск он умудрился подхватить вирус тяжелейшего гриппа, который дал ему осложнение на руки в виде острого полиартрита. Болезнь начала бурно прогрессировать, и вскоре он получил инвалидность, которая, впрочем, не мешала ему исполнять свои обязанности. За годы лесничества он потихоньку выстроил себе в тайге хуторок, на котором поставил пасеку, прослышав, что пчелы помогают при его болячке. Живя вдалеке от людей, он перенес всю свою нерастраченную любовь и заботу на живность, проживающую у него на хуторе. А с ним вместе жили две собаки – Буян и Славка, козел Яшка, две козочки – Яруня и Мурелька[11], прозванная так за нежно-абрикосовый цвет шерстки, и несколько кур во главе с петухом Тунгусом. Григорий Тарасович их всех любил, и даже с пчелами разговаривал, как с разумными существами, дав имена пчелиным маткам во всех шестнадцати ульях. Животные тоже платили ему любовью, и надо было видеть, как он сидел на крылечке дома в окружении своего «стада», когда даже глупые куры пригревались у его бока, а Тунгус, сидя на перекладине у плеча Григория Тарасовича, осторожно расправлял клювом волосы за ухом хозяина.

Именно такую картину и застал Филипп, когда пять лет назад неожиданно нагрянул к дядьке на пасеку с приветами от заокеанской родни. Кстати сказать, что за эти годы в свите Тунгуса курочки уже не раз сменились, закончив свою жизнь в наваристом борще, зато все остальные обитатели хоть и постарели, но так и продолжали жить с хозяином, включая и голенастого Тунгуса, на которого рука Григория Тарасовича просто не поднималась.

Григорий Тарасович, привыкший к одиночеству, сначала принял племянника настороженно, но Филипп развел такую бурную деятельность, что, в конце концов, склонил расположение родственника в свою сторону. Для начала он привез ему в подарок новую рацию и раз в неделю выходил с ним на связь, спрашивая о самочувствии и не надо ли чего – лекарств, продуктов или еще чего-нибудь. Потом по случаю помог с реализацией меда, а к осени, узнав о том, что Григорию Тарасовичу тяжело ходить на лыжах – полиартрит начал поражать уже и суставы ног, подарил ему замечательный снегоход «Skeedu» с нартами.

Со временем Григорий Тарасович, не избалованный человеческим вниманием, очень полюбил племянника, отдавая ему часть скупой мужской привязанности, которую до этого дарил только своим животным. Кстати, и Филипп неожиданно для себя тоже прикипел сердцем к угрюмому старику. Видимо что-то, действительно, было в этом самом «голосе крови»…

Где-то через год, в один из приездов на хутор к дядьке, во время беседы на политические темы, Филипп слегка приоткрыл ему завесу над своей истинной деятельностью, попросив о небольшой помощи. Григорий Тарасович поразмышлял несколько дней и, видимо, не испытывая особого пиетета перед властью и государством, под которыми он жил, согласился помогать племяннику, сохраняя у себя на хуторе привезенные спецкурьером посылки с границы. Он держал их у себя до поры до времени и доставлял на снегоходе к шоссе между Новосибирском и Ачинском, куда в оговоренное время подъезжал либо сам Филипп, либо его люди из «националистического подполья».

В институте Филипп вел себя очень осторожно, в открытую нос никуда не совал, хотя был в курсе всех дел, но в институтской деятельности пока не обнаружил ничего такого, что вызвало бы интерес у его «руководства» за океаном. Но, как известно, курочка по зернышку клюет…

Получив неограниченный доступ к институтскому архиву, где он работал над диссертацией, Филипп неожиданно наткнулся в самом конце архива на стоящий за стеллажами ящик с какими-то старыми хозяйственными документами. Каково же было его удивление, когда среди этих бумаг он обнаружил наряды на довольствие, датируемые пятьдесят вторым годом, в которых были указаны фамилии и имена трех человек, по официальным сведениям расстрелянных еще в конце тридцать девятого года!.. Готовясь к отправке в Россию, Филипп хорошо изучил историю советской генетики, и знал имена практически всех, кто внес в развитие этой науки хоть мало-мальский вклад. Как человек и ученый он поражался патологической жестокости Сталина и его приближенных, расстреливавших и ссылавших ученых такого уровня, какими бы гордилась любая другая страна.

Перечитав заново фамилии, напротив которых стояли цифры, перечисляющие ассортимент скудного пайка и медикаментов, Филипп почувствовал, как озноб пробежал по его телу от понимания, что он в буквальном смысле нашел «скелет в шкафу», но, к сожалению, вопросов по этому поводу задать он никому не мог… Он мысленно поблагодарил собственную интуицию, толкнувшую его покопаться именно в этой стопке пожелтевших документов и, вчитываясь в сухие строки, начертанные на обтрепанных ломких листках, подумал, что, похоже, сюда, в Академгородок, свозили ученых, «вычеркнутых из списка живых», которые обезличенно, без имен и прав, продолжали свою работу. А это, зная русских, может иметь ой-ёй-ёй какие последствия…

Филипп срочно доложил о своей находке руководству за океан, реакция которого не заставила себя долго ждать – ему тут же поручили выяснить, кто еще из генетиков проходил через Академгородок, над чем они работали, где велись работы, и нет ли у института, созданного только в конце шестидесятых годов, своего более старого предшественника, какой-нибудь секретной лаборатории или центра, где велись бы генетические исследования…

Филипп только крякнул от поставленной перед ним задачи и стал, что называется, рыть носом землю, пытаясь подняться по служебной лестнице до такого уровня, чтобы иметь возможность дотянуться до подобной информации. Потому он был счастлив, когда ценой большой, кропотливой работы и умелого обхождения с институтским начальством стал приближенным человеком руководителя института, затем его референтом, а вскорости и ученым секретарем всего института.

Впрочем, академик Вахрушев не торопился раскрываться перед Филиппом, и лишь однажды обмолвился, попросив побыстрее подготовить ему какие-то необходимые бумаги в связи с тем, что «дела в одном из наших филиалов» заставляют его срочно уехать.

Упоминание о филиалах насторожило Филиппа, поскольку официально никаких филиалов за институтом не числилось. Он и это доложил своему руководству, которое решило проверить международную деятельность института, и в девяносто седьмом году неожиданно были обнаружены интересные детали, чрезвычайно насторожившие ЦРУ. Выяснилось, что интересующий их Институт репродуктивной генетики поставлял в западные клиники довольно большое количество человеческих органов для трансплантации, получая за это достаточно крупные суммы и приобретая на них новейшее медицинское оборудование. Но особенно смутило американскую разведку не столько количество органов, сколько их качество и удивительная гистосовместимость с организмом пациентов, о чем говорилось в истории болезней людей, которым были имплантированы «русские запчасти».

Филиппу было поручено выяснить происхождение этих органов, но, сколько он ни вынюхивал, следов органотворчества в институте ему обнаружить не удалось. Он даже пошел на риск и влез ночью в институтскую бухгалтерию, надеясь в документах обнаружить счета на получение и отправку органов, но ничего такого он там не нашел. Оставалось только предположить, что либо за всем этим скрывалась большая афера, либо вся документация вместе с самими органами проходила через другую организацию. А вот что это за организация – нужно было выяснить.

Как– то в приватном разговоре с Вахрушевым, сославшись на книгу «Русский транзит», Филипп попробовал вскользь затронуть тему органов, нелегально поставляемых за границу, насколько, мол, эта подпольная торговля органами серьезна, и уловил быстрый и даже испуганный взгляд академика.

Буркнув что-то неразборчивое, типа: «не читаю беллетристику», Вахрушев поспешил поменять тему и вскоре закруглил разговор вообще.

Филипп еще несколько дней после этого ловил на себе его настороженные взгляды, и решил больше не нарываться. Именно тогда ему и пришла в голову идея подбить Вахрушева на проведение какого-нибудь мероприятия, которое бы позволило приоткрыть завесу тайны над «филиалами» института и потоком органов, поставляемых институтом в западные клиники, причем поставлявших вроде бы официально, но почему-то настолько законспирированно, что это скрывалось даже от самих работников института.

Страницы: «« « ... 1819202122232425 » ... »»