Само совершенство Макнот Джудит
И внезапно Джулии захотелось уступить. Во-первых, несмотря на короткий сон, она по-прежнему чувствовала себя очень уставшей и была просто не в состоянии продолжать их непрекращающуюся пикировку. Во-вторых, она умирала от голода. А в-третьих, она устала от постоянного чувства страха и не хотела больше бояться. Но воспоминания о поцелуе не имели к этому решению никакого отношения! Они были здесь совершенно ни при чем! Так же как и внезапная, неведомо откуда взявшаяся убежденность в том, что он действительно говорит правду.
— Я невиновен в атом преступлении, — еще раз повторил Зак, не давая ей отвести взгляд.
Его слова потрясли Джулию, но она все еще продолжала упорно сопротивляться собственным чувствам, стараясь не позволить им взять верх над разумом.
— Если же ты все-таки не можешь поверить в то, что я тебе сказал, — в этом месте голос Зака немного посуровел, — то попытайся по крайней мере сделать вид, что веришь мне, и помоги скрасить эту ночь.
Подавив жгучее желание согласно кивнуть, Джулия осторожно спросила:
— Что ты имеешь в виду под словом «скрасить»?
— Беседу, — последовал неожиданный ответ, — за последние годы я успел забыть о том, какое это удовольствие — непринужденно беседовать с умной женщиной. Правда, я успел забыть и о том, что такое приличная еда, камин, лунный свет, льющийся сквозь незарешеченные окна, хорошая музыка и хорошенькие женщины, — сказал он и с улыбкой добавил, причем в его голосе появились вкрадчиво-льстивые нотки:
— Если ты согласишься на перемирие, то я соглашусь исполнять роль повара. .После того как он недвусмысленно назвал ее хорошенькой женщиной, Джулия немного заколебалась, но потом решила, что это был просто ни к чему не обязывающий, но вполне искренний комплимент. В конце концов ей предлагалось провести вечер в покое, отказавшись от всякого страха, а ее измочаленным нервам это было просто необходимо. Да и что может случиться, если она согласится выполнить его просьбу? По крайней мере вреда это уж точно никому не принесет. Особенно в том случае, если он действительно невиновен.
— Значит, готовить будешь ты? — начала она шутливый торг.
Поняв, что Джулия готова согласиться, Зак кивнул, и его суровое лицо осветилось белозубой улыбкой, от которой с пульсом Джулии стали происходить какие-то непонятные вещи.
— Хорошо, — сказала она и, несмотря на принятое решение сохранять полную отчужденность, в свою очередь, не смогла сдержать улыбку, — но при условии, что убирать со стола и мыть посуду тоже будешь ты.
Зак с трудом подавил смех и с совершенно серьезным видом кивнул еще раз:
— Это, конечно, очень жесткое условие, но я согласен. Присядь где-нибудь, пока я закончу готовить ужин.
Джулия послушно села на один из высоких кожаных табуретов у стойки, которая отделяла кухню от гостиной.
— Расскажи мне о себе, — попросил Зак, доставая из духовки печеную картошку.
Джулия сделала еще глоток вина для храбрости.
— А что ты хочешь узнать?
— Ну, для начала какие-то самые обычные вещи, — ответил он, продолжая заниматься своим делом. — Ты сказала, что не замужем. Ты разведена?
Джулия отрицательно покачала головой:
— Я никогда не была замужем.
— Помолвлена?
— Мм с Грегом обсуждали такую возможность.
— , А что здесь обсуждать?
Поперхнувшись вином, Джулия подавила нервный смешок и сказала:
— Мне кажется, что этот вопрос вряд ли относится к разряду «самых общих проблем».
— Возможно, ты права, — широко улыбнулся Зак. — Так что же задерживает вашу помолвку?
К своему великому удивлению, Джулия почувствовала, что краснеет. Ее смущение явно забавляло Зака. Но ответила она совершенно спокойно и рассудительно:
— Мы хотим окончательно убедиться в том, что подходим друг другу. В том, что наши цели и взгляды на жизнь совпадают.
— Судя по всему, вы просто тянете время. Ты живешь с ним?
— Конечно, нет, — возмущенно ответила Джулия и увидела, как ее собеседник слегка приподнял брови, как будто услыхав что-то очень забавное.
— Ты живешь с какой-то подругой?
— Нет, я живу одна.
— Ни мужа, ни соседок по квартире, — констатировал Зак, подливая ей вина, — значит, тебя никто не ищет, никто не беспокоится о том, что ты задерживаешься?
— Я уверена, что ищут и беспокоятся, причем очень многие.
— Ну кто, например?
— Например, мои родители. К этому времени они уже наверняка сходят с ума и обзванивают всех, кого только можно, расспрашивая обо мне. Причем первый человек, которому они позвонят, будет мой брат Тед. Кроме того, меня ищет Карл. Ведь я уехала на его машине. Можешь не сомневаться, что сейчас уже все поставлены на ноги.
— Твой брат Тед — это тот, который строитель?
— Нет, — насмешливо ответила Джулия. Теперь пришла ее пора забавляться. — Это тот, который шериф. Его бурная реакция была приятна Джулии.
— Шериф?! — Зак сделал большой глоток вина и саркастически поинтересовался:
— А твой отец, я полагаю, судья?
— Нет, он священник.
— О Господи!
— Ты обращаешься по адресу. Именно Господь — его непосредственный начальник.
— Из всех женщин Техаса, — с мрачным юмором продолжал развивать эту тему Зак, — я умудрился похитить сестру шерифа я дочь священника. Представляю, какую шумиху поднимут газеты и телевидение, когда узнают, кто ты такая.
Приятное чувство того, что теперь и ему придется немного поволноваться, пьянило больше, чем вино. Кивнув, она радостно подхватила;
— Все законопослушные граждане будут охотиться за тобой с ружьями и собаками, а богобоязненные — молиться о том, чтобы тебя побыстрее поймали.
Потянувшись за бутылкой, Зак долил себе остатки вина и залпом выпил.
— Это очень обнадеживает, — мрачно сказал он. Но чувство собственного триумфа очень быстро прошло, вытесненное сожалением об исчезновении той веселой легкости, с которой начинался их разговор. И Джулия судорожно пыталась придумать что-то, что могло бы ее вернуть, но не придумала ничего лучшего, как спросить:
— А что у нас на ужин?
Этот вопрос прервал не очень радостные раздумья Зака, и он снова повернулся к плите.
— Ничего особенного, — ответил он Джулии. — Кулинар из меня никудышный.
Чтобы хоть чем-то занять себя, пока он заканчивал приготовление ужина, она стала рассматривать его широкие плечи и спину, обтянутые черным свитером. Они были удивительно мускулистыми, как будто он специально накачивал их на индивидуальных тренажерах. Тюрьма. Джулия где-то читала о том, что в нее действительно попадает очень много невинных людей, и она внезапно почувствовала, что ей очень хочется, чтобы Захарий Бенедикт действительно оказался одним из них. Не поворачиваясь, он сказал:
— Садись на диван. Я принесу все туда.
Джулия кивнула и слезла с табурета, отметив, что второй бокал вина явно подействовал на нее и она слишком расслабилась. Зак шел за ней с тарелками в руках. Она села на диван, и Зак поставил на кофейный столик две тарелки, на одной из которых был сочный, аппетитный бифштекс и румяная печеная картофелина.
Однако на тарелке, которую он поставил перед ней, красовалась лишь небрежно вываленная из консервной банки кучка тунца. И все. Ни овощей, ни зелени.
После всех гастрономических ожиданий неаппетитная горка ничем не приправленного тунца казалась просто прямым оскорблением. Это застало Джулию врасплох, и она недоверчиво посмотрела на Зака. На ее лице были написаны сердитое изумление и обида.
— Разве ты не этого хотела? — невинно поинтересовался он. — Или, может быть, предпочтешь бифштекс? Я на всякий случай приготовил два.
Эта мальчишеская выходка, заразительная улыбка и смеющиеся глаза заставили Джулию весело расхохотаться, хотя подобная реакция в ее ситуации выглядела по меньшей мере эксцентричной. Когда он вернулся из кухни со вторым бифштексом, ее плечи все еще содрогались от смеха.
— Может быть, это тебе понравится больше? — Ну, знаешь ли, — Джулия старалась говорить как можно серьезнее, несмотря на пляшущие в глазах веселые искорки, — я еще могу простить тебе похищение и запугивание. Но предлагать мне тунца в то время как сам собираешься есть бифштекс, — это уже слишком.
Джулия с аппетитом принялась за бифштекс, однако Зак вскоре нарушил молчание, заметив синяк на ее руке.
— Ударилась, играя в футбол, — объяснила она.
— Что?
— На прошлой неделе я играла в футбол и случайно ударилась.
— О какого-то большого и сильного полузащитника?
— Нет, о маленького мальчика в большой инвалидной коляске.
— Что?
Поняв, что так просто он от нее не отстанет, Джулия решила немного порассуждать на тему о футболе.
— Я сама виновата, — сказала она, невольно улыбаясь при воспоминании о той игре, — честно говоря, я вообще предпочитаю баскетбол. По-моему, наш американский футбол — игра, лишенная всякого смысла.
— Почему ты так считаешь?
— Возьмем хотя бы игроков. Есть защитник, полузащитник и четверть-защитник. А почему пропущены три четверти? Или им не нужен защитник? Да и разметка поля какая-то несимметричная, — начала было она, но веселый смех Зака не дал ей закончить эти рассуждения. — Нет, футбол определенно не моя игра. Правда, это не имеет никакого значения. Главное, чтобы он нравился детям. Один из моих мальчиков, наверное, даже попадет на Олимпиаду для детей-инвалидов.
Зак заметил, как засветились ее глаза и смягчился голос, когда она говорила о «своих мальчиках», и поразился такой исключительной доброте и способности к состраданию. Стараясь во что бы то ни стало не дать ей замолчать, он задал следующий вопрос:
— А что ты делала в Амарилло в тот день, когда мы встретились?
— Я поехала туда к дедушке одного из моих подопечных-инвалидов. Он достаточно богат, и я надеялась получить от него немного денег на свою программу по ликвидации неграмотности среди взрослых.
— Тебе это удалось?
— Да, чек уже у меня.
— А почему ты, собственно, решила стать учительницей? — настойчиво продолжал расспрашивать Зак. Ему почему-то очень не хотелось, чтобы она умолкала. Задав последний вопрос, он понял, что наконец нашел удачную тему.
Джулия улыбнулась своей фантастической улыбкой и охотно ответила:
— Я люблю детей, а работа учителя — древняя и уважаемая профессия.
— Уважаемая? — переспросил он, меньше всего ожидая услышать такой эпитет. — Мне казалось, что в наше время люди не очень-то пекутся о респектабельности. Почему для тебя это так важно?
Джулия лишь слегка пожала плечами:
— Я — дочь священника, а Китон — маленький городок, — ответила она.
— Понятно, — сказал Зак, хотя на самом деле абсолютно ничего не понял, — но ведь есть и другие профессии, ничуть не менее респектабельные.
— Да, конечно, но тогда мне не довелось бы работать с людьми типа Джонни Эверетта и Дебби Сью Кэссиди.
При упоминании о Джонни ее лицо даже засветилось изнутри, и Зак невольно заинтересовался, кто же такой этот Джонни, который, судя по всему, значил для нее даже больше, чем почти жених.
— А кто такой Джонни Эверетт?
— Он один из моих учеников, точнее, один из моих самых любимых учеников. У него полностью парализована нижняя часть тела. Когда я только начала работать в китонской школе, у него были такие проблемы с учебой и дисциплиной, что мистер Дункан уже собирался отправлять его в спецшколу для умственно отсталых детей. Его мать утверждала, что он прекрасно умеет разговаривать, но, кроме нее, никто никогда этого не слышал. А так как она никогда не позволяла ему играть с другими детьми, то у всех создалось впечатление, что она просто добивается того, чтобы ее сын казался… ну, более нормальным, что ли, чем он был на самом деле. В классе он вел себя просто чудовищно — швырялся учебниками, перегораживал дверной проход во время перемены и тому подобное. Мелочи, конечно, но так как он их делал постоянно, то мистер Дункан решил отправить его в спецшколу.
— А кто такой мистер Дункан? Зак невольно улыбнулся, увидев, как презрительно сморщился ее маленький носик при упоминании этого имени.
— Это наш директор.
— Кажется, ты его не особенно жалуешь?
— Он неплохой человек, но уж слишком чопорный и консервативный. Такие взгляды, как у него, были бы вполне уместны лет сто назад, когда ученика, осмелившегося заговорить без разрешения учителя, наказывали розгами.
— И Джонни боялся его, да?
Джулия весело рассмеялась и отрицательно покачала головой:
— Нет, с ним скорее все было как раз наоборот. Совершенно случайно я обнаружила, что из небезызвестных кнута и пряника Джонни был необходим именно кнут. Он просто мечтал о том, чтобы с ним перестали миндальничать и наказали, как любого другого нормального ребенка.
— И как же тебе удалось обнаружить это?
— Однажды вечером, после уроков, я была в кабинете Дункана, получая очередную головомойку.
— У тебя были проблемы с директором?
— Постоянно, — весело подтвердила Джулия, снова сверкнув своей ослепительной улыбкой, — но именно в тот день Джонни задержался в школе, дожидаясь, пока мама заберет его, и случайно услышал то, что происходило в кабинете директора. Когда я наконец вышла, он сидел в своем инвалидном кресле почти под самой дверью и смотрел на меня так, как будто я совершила какой-то подвиг. Потом он открыл рот и сказал:
— Вас что, наказали, мисс Мэтисон? Теперь вы будете оставаться после уроков?
— Сначала я была настолько потрясена тем, что он заговорил, что чуть не выронила охапку книг, которую держала в руках. Но когда я вновь обрела дар речи и сказала ему, что никто не собирается оставлять меня после уроков, то увидела, что он явно разочарован. Сразу утратив ко мне всякий интерес, он сказал, что так и думал, что девчонок никогда не оставляют после уроков. Только мальчишек. Нормальных мальчишек. И тогда я все поняла! — Глядя на озадаченное лицо Зака, Джулия поспешила объяснить:
— Дело в том, что мать всегда настолько опекала его, что он невольно стал мечтать о школе, где к нему бы относились так же, как ко всем нормальным детям. А ведь до сих пор и учителя, и одноклассники явно выделяли его, не хотели воспринимать на равных со всеми остальными.
— И что же ты сделала, после того как обнаружила это? Поджав под себя ноги, она поуютнее устроилась на диване и сказала:
— Я сделала единственно разумную и правильную в такой ситуации вещь — пристально наблюдала за ним в течение всего следующего дня, и когда он швырнул карандашом в маленькую девочку, сидевшую перед ним, набросилась на него, как будто он совершил государственное преступление. Я сказала, что он заслуживает того, чтобы его целый месяц оставляли после уроков и что с сегодняшнего дня он может не рассчитывать ни на какие поблажки. А потом добавила, что он наказан и должен будет остаться после уроков. Причем не один, а целых два дня!
Откинувшись на спинку дивана, она еще раз ласково улыбнулась Заку и продолжала:
— В этот день я задержалась подольше, чтобы понаблюдать за тем, как он будет себя вести. Он спокойно сидел в комнате для наказаний вместе с другими маленькими проказниками и казался довольным жизнью. Конечно, я не могла быть уверенной в этом до конца, но впечатление было именно такое. В тот же вечер мне позвонила его мать и устроила скандал. Она обозвала меня злобной, бессердечной и прочими нелестными эпитетами. Я пыталась хоть что-то объяснить ей, но она не стала слушать и бросила трубку. Она была в ярости. На следующий день Джонни не пришел в школу.
Джулия замолчала, и Зак мягко спросил:
— И что же ты сделала?
— После уроков я отправилась к нему домой, чтобы увидеться с ним самим и поговорить с его матерью. Кроме того, мне пришло в голову взять с собой другого своего ученика — Вилли Дженкинса. Вилли — совершенно потрясающий маленький мужчина. Этакий будущий герой-любовник, Главный заводила в классе и кумир всех третьеклассниц. Он обязательно должен быть первым во всем — от футбола и бейсбола до умения ругаться. И надо признать, что это ему удается. По крайней мере, почти во всем, кроме, — не смогла сдержать улыбки Джулия, — пения. Когда Вилли говорит, то сразу вспоминается лягушка-бык. А уж если он пытается петь, то издает такие звуки, что все начинают смеяться. Как бы там ни было, но, отправляясь к Джонни, я решила взять Вилли с собой. Джонни сидел в инвалидном кресле на заднем дворе. Вилли захватил свой футбольный мяч, с которым, по-моему, не расстается даже во сне. Когда я входила в дом, то увидела, что он бросил этот мяч Джонни, но тот даже не попытался поймать его. Он лишь искоса взглянул на мать и продолжал совершенно неподвижно сидеть в своем кресле. Я разговаривала с миссис Эверетт почти полчаса. Я прямо сказала ей, что она сама препятствует счастью своего ребенка, обращаясь с ним так, как будто он годен лишь на то, чтобы сидеть в инвалидной коляске. Я попыталась объяснить ей, почему с Джонни необходимо обращаться как с совершенно нормальным ребенком. По-моему, тогда мне так и не удалось убедить ее, но вдруг раздался какой-то грохот, крики, и мы обе выбежали во двор. Вилли, — продолжала Джулия, и глаза ее засияли при воспоминании о той сцене, — лежал на груде опрокинутых мусорных бачков, крепко сжимая в руках футбольный мяч и улыбаясь до ушей. И он нам гордо сообщил, что хотя Джонни еще не очень хорошо ловит мяч, пас правой у него не хуже, чем у Джона Элвиса! Джонни сиял, а Вилли убеждал его, что ему нужно только немного потренироваться ловить мяч, и тогда он, Вилли, мог бы взять его в свою команду.
Джулия опять замолчала, и тогда Зак полувопросительно-полуутвердительно сказал:
— И они начали тренироваться.
Джулия кивнула, и ее выразительное лицо красноречиво говорило о том, сколько радости ей доставляют даже просто воспоминания об этом.
— Они стали тренироваться каждый день, вместе с остальными членами команды Вилли. А потом они стали приходить к Джонни домой, и Джонни помогал Вилли делать домашние задания. Оказалось, что хотя до этого Джонни не проявлял на уроках ни малейшей активности, он на самом деле впитывал все как губка. И теперь, когда лед тронулся, его незаурядные способности проявились в полной мере. Кроме того, он такой мужественный, такой целеустремленный! — Внезапно Джулия осеклась, как бы устыдившись проявленных эмоций, и окончательно замолчала, полностью сосредоточившись на еде.
Глава 24
Зак откинулся на спинку дивана, положил ногу на ногу и, глядя на языки пламени, пляшущие в камине, замолчал, давая Джулии возможность спокойно закончить обед. Он попытался было сосредоточиться и обдумать следующий этап своего путешествия, но сытость и расслабляющее тепло располагали скорее к философским размышлениям о капризах судьбы, следствием которых и было появление в его жизни сидящей напротив Джулии Мэтисон. Много недель подряд он до мельчайших деталей разрабатывал план своего побега. Лежа на тюремных нарах, он долгими бессонными ночами мечтал о первой ночи, которую проведет в этом доме. Но ни разу ему в голову не приходила мысль о том, что он будет здесь не один. Конечно, по целой тысяче причин было бы гораздо лучше, если бы он действительно был один. Но теперь, раз уж девушка оказалась в этом доме, невозможно делать вид, что ее здесь нет. Правда, теперь, после этой застольной беседы, Заку очень захотелось поступить именно так. Джулия Мэтисон заставляла его задумываться о вещах, которых в его жизни никогда не было и, судя по всему, уже никогда и не будет. К концу недели он снова отправится в путь, и там, куда он в конце концов попадет, не будет роскошных уединенных домов в горах с уютно потрескивающими каминами; там не будет трогательных бесед о детях-инвалидах с юными учительницами младших классов, у которых к тому же глаза ангела и улыбка, способная расплавить камень. Он никогда в жизни не мог себе представить, что женское лицо может так светиться изнутри, как лицо Джулии, когда она говорила об этих детях! Зак неоднократно видел, как сияли глаза честолюбивых женщин, когда они получали от него ведущую роль или дорогие украшения. Он видел, как лучшие актрисы на сцене и в жизни, в постели и вне ее талантливо и убедительно играли нежность, любовь и заботу о ближнем, но до сегодняшнего дня он не представлял, что такое возможно на самом деле.
Очень давно, когда ему было всего восемнадцать и он сидел в кабине грузовика, направлявшегося в Лос-Анджелес, Зак поклялся себе никогда не оглядываться назад и не думать о том, «что бы было, если бы». И вот сейчас, когда ему уже тридцать пять и он прошел огонь, воду и медные трубы, глядя на Джулию, Зак почувствовал, что поддается соблазну эту клятву нарушить. Вдыхая аромат дорогого коньяка, он наблюдал за тем, как в камине уютно потрескивали поленья, и думал, как сложилась бы его жизнь, если бы он встретил в молодости такую вот Джулию Мэтисон. Смогла бы она спасти его от него самого, научить прощать, смягчить сердце и заполнить пустоту, образовавшуюся после того, как он покинул родительский дом? Смогла бы она привнести в его жизнь какие-то иные цели, кроме тех, которые всегда определяли его существование, — больших денег, власти и всеобщего признания? Смогла бы женщина, подобная Джулии, дать ему в постели нечто более глубокое и продолжительное, чем чисто физиологическое удовлетворение?
Но Зак быстро спохватился и, осознав всю беспочвенность подобных размышлений, разозлился на собственную глупость. Ведь было совершенно понятно, что ему просто негде было встретить такую девушку. Вплоть до восемнадцати лет он был окружен родственниками и слугами, одно присутствие которых служило напоминанием о его безусловном социальном превосходстве. Дочь провинциального священника никоим образом не могла попасть в круг его общения.
Они не могли встретиться и в Голливуде. Но если бы даже такое чудо произошло, что тогда? Сосредоточившись, Зак попытался представить себе такую ситуацию. Если бы ей даже каким-то образом удалось уцелеть в том развращенном мире абсолютной беспринципности, ничем не сдерживаемого потворства своим желаниям и необузданного честолюбия, каковым являлся Голливуд, то обратил ли бы он на нее внимание? Или ее бы полностью заслонили более красивые, броские и искушенные женщины? Если бы в один прекрасный день она появилась в его конторе на Беверли Драйв и попросила о кинопробе, заметил ли бы он ее изящно очерченное лицо, фантастические глаза, гибкую фигуру? Или он бы проглядел все это потому, что ее красота не была эффектной, а фигура не напоминала переполненные песочные часы? Если бы даже ей удалось побеседовать с ним в течение часа, как сегодня, то смог бы он тогда оценить ее ум, тонкое чувство юмора и искренность? Или он бы просто выпроводил ее, потому что она не говорила «о деле»и не намекала на то, что не прочь лечь с ним в постель? А ведь в то время это были практически единственные две вещи, которые его интересовали.
Продолжая вертеть в руках бокал с коньяком, Зак обдумывал ответы на эти риторические вопросы, стараясь быть беспощадно честным с самим собой. В конце концов он пришел к выводу, что все-таки заметил бы изящные черты, нежную кожу и потрясающие глаза Джулии Мэтисон. Он совершенно заслуженно считался тонким ценителем женской красоты и не проглядел бы интересную женщину, какой бы неординарной ни была ее внешность. Он обязательно бы заметил ее прямоту и искренность. Он, так же как и сегодня, был бы тронут ее добротой и способностью к состраданию. И все же, несмотря на все это, он не стал бы проводить кинопробы. Равно как и не стал бы советовать ей обратиться к хорошему фотографу, который, Зак был в этом абсолютно уверен, мог уловить в ней тот особый шарм, что превратил бы ее в супермодель первой величины.
Вместо этого он бы наверняка выпроводил ее из своего кабинета, посоветовав вернуться домой к своему почти жениху, выйти за него замуж, завести детей и стать добропорядочной матерью семейства. Потому что, несмотря на всю свою пресыщенность и бессердечие, он бы ни за что не простил себе растления такого чистого и неиспорченного создания, как Джулия Мэтисон.
Но если бы она все-таки решила остаться в Голливуде, несмотря на все его советы? Стал бы он спать с ней? Нет.
Захотелось бы ему это сделать? Нет!
Хотел бы он, чтобы она жила с ним? Хотел бы видеть ее за обедом, ужином, ходить с ней в гости?
О Господи, конечно же, нет!
А почему?
Зак уже совершенно точно знал ответ, но все-таки решил еще раз взглянуть на нее, чтобы удостовериться в собственной правоте. Поджав под себя ноги, Джулия уютно расположилась на диване, и отсветы пламени плясали на ее блестящих волосах. Рассматривая красивый пейзаж, висящий над камином, она сидела немного боком и казалась такой же спокойной, безмятежной и невинной, как девочка, поющая в церковном хоре во время рождественской службы. Именно поэтому он бы никогда не связался с подобной женщиной до того, как попал в тюрьму, и именно поэтому он бы не хотел, чтобы она сейчас была рядом.
У них была не такая уж большая разница в возрасте — всего девять лет, однако разница в их жизненном опыте была неизмеримо больше. Причем большая часть из пережитого им вряд ли бы вызвала у Джулии восторг или восхищение. На фоне ее юношеского оптимизма и идеализма Зак чувствовал себя очень старым и циничным.
Глядя на нее, такую прелестную и желанную даже в этом бесформенном свитере, он все сильнее хотел ее, и от этого казался себе еще более отвратительным. Впервые в жизни он думал о себе как о старом, грязном развратнике.
С другой стороны, ей удалось рассмешить его, и Зак был очень благодарен ей за это. Допив коньяк, он слегка нагнулся вперед и, продолжая перекатывать в ладонях уже пустой бокал, улыбался собственным мыслям. Вряд ли он теперь сможет слушать футбольный репортаж и не вспоминать Джулию Мэтисон.
Внезапно Зак подумал о том, что она ни разу не поинтересовалась его прошлой жизнью и работой в кино. Он еще никогда не встречал человека, который сразу же после знакомства, пусть даже и не всегда искренне, не объявлял бы его своим любимым актером, а после не засыпал бы его сугубо личными вопросами о его собственной жизни и жизни других звезд. Даже самые жестокие и кровожадные подонки, которые окружали его в тюрьме, считали своим долгом сообщить, какие именно из его фильмов они любят больше всего. Подобное любопытство всегда раздражало его, но сейчас ему почему-то стало очень досадно оттого, что Джулия Мэтисон, похоже, никогда даже не слышала его имени. Наверное, в ее забытом Богом городишке не было кинотеатра. И за всю свою недолгую тепличную жизнь она не видела ни одного кинофильма.
А может быть… Ну да, конечно!.. Она ходила только на стерильные, целомудренные фильмы категории GI Его-то собственные картины относились к другой категории — PG, либо R — за нецензурную брань, насилие и обилие эротики. Зак вдруг с удивлением почувствовал, что испытывает нечто вроде стыда. Окончательно раздосадованный, он подумал, что это лишний раз подтверждает то, что он никогда бы не смог жить с подобной женщиной.
Он настолько погрузился в собственные мысли, что чуть не подпрыгнул, когда Джулия, нерешительно улыбнувшись, нарушила молчание:
— Ты не похож на человека, который получает удовольствие от своего первого праздничного ужина на свободе.
— Я просто подумал, что нужно обязательно посмотреть новости, — неопределенно ответил Зак.
Джулия тотчас же ухватилась за возможность отвлечься от собственных размышлений о том, кто перед ней — убийца или невинно осужденный, а также о том, собирается ли он еще раз поцеловать ее, до тех пор как вечер подойдет к концу.
— Хорошая мысль, — сказала она, поднимаясь и забирая со стола свою тарелку. — Почему бы тебе не поискать нужную программу, пока я буду мыть посуду?
— Чтобы ты потом обвинила меня в том, что я не сдержал своего обещания? Ни в коем случае. Посуду буду мыть я.
С этими словами он собрал со стола посуду и направился на кухню. Джулия смотрела ему вслед.
В течение последнего часа, когда Зак перестал задавать ей вопросы, ее начали все сильнее одолевать сомнения по поводу его виновности. Она вспомнила, с какой яростью он говорил о присяжных, которые отправили его в тюрьму. Вспомнила дикое отчаяние, с которым он умолял ее ответить на его поцелуй, чтобы обмануть водителя грузовика: «Пожалуйста! Я никого не убивал, клянусь тебе!»
Наверное, именно в тот момент к ней в душу впервые закралось сомнение, а теперь, семнадцать часов спустя, оно продолжало расти и крепнуть, подпитываемое ужасом, который овладевал ею при мысли, что невиновный человек вынужден был пять лет провести в тюрьме. К этим чувствам примешивались и другие, незнакомые и непонятные, которые она была бессильна контролировать. Их пробуждали воспоминания о его жадном поцелуе, о дрожи, которая пробежала по его телу, когда она все-таки решила уступить, о сдержанности, которую он, несмотря ни на что, проявил по отношению к ней. Фактически большую часть времени, проведенную вместе, он обходился с ней очень сдержанно и даже галантно.
В двадцатый раз за последний час Джулия пыталась убедить себя в том, что настоящий убийца не стал бы заботиться о своей заложнице.
Ее разум пытался спорить, говоря, что надо быть последней дурой, чтобы поверить в ошибку присяжных, но стоило Джулии посмотреть на Бенедикта, как все ее чувства начинали дружно кричать о том, что он невиновен. А если это так, то мысль о том, через что ему пришлось пройти за последние пять лет, становилась просто нестерпимой.
Зак вернулся в гостиную, включил телевизор и сел на диван наискосок от нее, вытянув длинные ноги.
— После новостей посмотрим все, что ты захочешь, — сказал он и обратил все свое внимание на гигантский экран телевизора.
— Хорошо, — ответила Джулия, продолжая украдкой рассматривать его. Красивое лицо несло на себе отпечаток гордости, непреклонности, упрямства и высокомерия. Каждая черта говорила о незаурядном уме и большой внутренней силе. Когда-то давно она читала десятки статей о нем, написанных как сентиментальными репортерами, так и вполне уважаемыми кинокритиками. Очень часто они пытались сравнивать его с другими суперзвездами — его предшественниками. Особенно Джулию потряс один телевизионный критик, заявивший, что Захарий Бенедикт обладает животным магнетизмом молодого Шона Коннери, талантом Ньюмена, харизмой Костнера, сексуальностью молодого Иствуда, утонченностью Уоррена Битти, разносторонностью Майкла Дугласа и суровым обаянием Гаррисона Форда.
Но теперь, после довольно близкого общения с ним в течение почти двух суток, Джулия понимала, что ни одна из газетных статей, прочитанных ею, не соответствовала истине. Так же как и камера далеко не полностью передавала подлинное обаяние этого человека. В реальной жизни ему были присущи сила и обаяние, не имеющие ничего общего с широкими плечами, мощной мускулатурой и знаменитой насмешливой улыбкой, так хорошо знакомой зрителям. Было в нем и еще что-то. Каждый раз, когда Джулия смотрела на Захария Бенедикта, у нее возникало странное чувство, что даже если не принимать в расчет его пятилетнее заключение, этот человек успел познать в жизни все или почти все. Но вынесенные впечатления прятались за непроницаемой стеной светской учтивости, ленивой улыбки и пронзительных золотистых глаз. Там, куда бы не смогла проникнуть ни одна женщина.
Джулия внезапно поняла, что именно в этом заключается один из секретов неотразимого обаяния Захария Бенедикта — в вызове. Несмотря на все то, что произошло с ней по его милости за последние два дня, ей захотелось непременно пробиться сквозь этот барьер. Обнаружить то, что скрывается под маской высокомерия и отчужденности. Разглядеть того маленького мальчика, каким он был когда-то, и научить мужчину, которым он стал, нежности, любви и умению радоваться. А впрочем, то же самое, наверное, произошло бы с любой другой женщиной, оказавшейся на ее месте.
Спохватившись, Джулия попыталась снова взять себя в руки. Хватит размышлять о всякой ерунде! Единственное, что сейчас имело значение, это его виновность или невиновность. Еще раз украдкой взглянув на суровый профиль, Джулия почувствовала, как сильнее забилось сердце.
Он невиновен. Она знала. Чувствовала это. И мысль о том, что такой умный, талантливый и красивый человек в течение целых пяти лет был заперт в клетке, как дикий зверь, была совершенно невыносимой. В горле стоял ком, а в мозгу мелькали жуткие и невероятно отчетливые картины… тюремная камера, звук задвигающегося засова, крики охранников, люди, работающие в тюремных прачечных и мастерских, полностью лишенные свободы и уединения. И чувства собственного достоинства.
Голос диктора заставил ее отвлечься от этих тягостных размышлений и посмотреть на экран:
— Позднее вы услышите местные новости и прогноз погоды, включая подробную информацию о надвигающемся буране, но сначала Том Брокоу с сообщением первостепенной важности. — Джулия резко встала, чувствуя, что просто не сможет спокойно сидеть. Нервы были напряжены до предела.
— Я принесу воды, — сказала она и уже направилась в сторону кухни, но голос Тома Брокоу остановил ее, как магнитом притягивая обратно:
— Добрый вечер, леди и джентльмены. Два дня назад из тюрьмы города Амарилло бежал Захарий Бенедикт — в прошлом голливудская звезда первой величины и один из самых талантливых и известных кинорежиссеров. В 1988 году он был осужден и приговорен к сорока пяти годам тюремного заключения за совершенное с макиавеллиевской изощренностью убийство своей жены, киноактрисы Рейчел Эванс.
Обернувшись, Джулия увидела фотографию Зака в тюремной робе с номером на груди. Словно загипнотизированная этим омерзительным зрелищем, она вернулась на прежнее место и услышала, как Брокоу, продолжая свой комментарий, сказал:
— Вполне возможно, что Бенедикт путешествует с этой женщиной…
Увидев на экране собственное лицо, Джулия испуганно вскрикнула. Фотография была сделана год назад. В скромной английской блузке с бантиком на шее она стояла в окружении своих учеников.
— Полиция Техаса сообщает, что Джулию Мэтисон, двадцати шести лет, последний раз видели два дня назад в Амарилло, когда она садилась в синий «шевроле-блейзер» вместе с мужчиной, по описанию похожим на Захария Бенедикта. Поначалу полиция считала, что мисс Мэтисон была взята в заложники против ее воли…
— Поначалу? — изумленно воскликнула Джулия, глядя на Зака, который медленно приподнимался со своего места. — Что они хотят этим сказать?
Ответ последовал тотчас же:
— Версия о взятии заложницы, — продолжал Том Брокоу, — отпала после того, как в полицию обратился водитель грузовика Пит Голаш. Он сообщил, что сегодня на рассвете видел пару, совпадающую по описанию с Захарием Бенедиктом и Джулией Мэтисон, на одной из площадок для отдыха в штате Колорадо…
На экране появилось жизнерадостное лицо Пита Голаша. Каждое его слово казалось Джулии ударом кнута. Ей хотелось плакать от унижения и бессильной ярости:
— Они резвились в снегу, как пара подростков. А когда эта девушка — Джулия Мэтисон, я в этом уверен на сто процентов — упала, Бенедикт упал сверху. Не требовалось большой наблюдательности, чтобы понять, чем они занимаются. Они целовались. И она совсем не была похожа на заложницу! Уж можете мне поверить!
К горлу подступала тошнота. Омерзительная, чудовищная реальность вторглась в уютную атмосферу горного дома и заставила почувствовать всю ее неестественность. Взглянув на человека, который насильно затащил ее сюда, Джулия увидела его именно таким, каким он незадолго до этого предстал на экране — осужденным убийцей в тюремной робе с номером на груди. Но прежде чем горькие слова сорвались с ее губ, на экране возникла новая картинка, еще более мучительная.
— Наш корреспондент Фил Морроу отправился в Китон, штат Техас, где Джулия Мэтисон жила и работала учительницей младших классов в местной начальной школе. Ему удалось взять небольшое интервью у родителей девушки — преподобного Джеймса Мэтисона н его жены…
— Нет! — закричала Джулия, увидев серьезное, благородное лицо своего отца. Мягким, ровным голосом, ни на секунду не теряя чувства собственного достоинства, он пытался убедить всех телезрителей в ее невиновности.
— Если Джулия действительно находится вместе с Бенедиктом, то наверняка против своей воли. Выступавший передо мной водитель ошибается. Он либо не очень хорошо рассмотрел ту пару, либо не правильно истолковал происходящее. — Бросив суровый и неодобрительный взгляд на толпящихся вокруг репортеров, Джеймс Мэтисон добавил:
— Больше мне нечего сказать.
Сквозь слезы стыда и унижения Джулия увидела, что Бенедикт направляется к ней.
— Мерзавец! Подонок! — глухо выкрикивала она, с трудом сдерживая рыдания и пятясь назад.
— Послушай, Джулия, — взяв ее за плечи, Зак безуспешно пытался хоть как-то успокоить бьющуюся в истерике девушку.
— Не притрагивайся ко мне! — судорожно вырывалась Джулия, бессвязно выкрикивая в перерывах между всхлипами:
— Мой отец священник! Он уважаемый человек! А теперь все думают, что его дочь — грязная потаскуха! Я — учитель! Я учу маленьких детей! Как я теперь смогу смотреть им в глаза после того, что произошло? После того, как я, как последняя шлюха, валялась в снегу с беглым убийцей?
Зак понимал, что она права, и каждое ее слово полосовало натянутые нервы, как удар кнута.
— Джулия…
— Я так старалась целых пятнадцать лет! — всхлипывала Джулия, продолжая вырываться. — Я так хотела достичь совершенства! И мне это почти удалось! — Мучительная боль, звучавшая в ее голосе, передавалась Заку, хотя он и не мог до конца понять ее источника. — И все попусту! Все мои старания были напрасны! Все пошло прахом!
Внезапно, как будто утратив всякую волю к сопротивлению, Джулия обмякла в его руках. Только плечи все еще продолжали сотрясаться от рыданий.
— Я так старалась, — глотая слезы, говорила она, — я стала учительницей для того, чтобы они могли мною гордиться. Я… я ходила в церковь и преподавала в воскресной школе. Теперь мне не позволят этого делать…
Чувство вины, и без того мучительное, от такого глубокого и искреннего горя стало просто невыносимым.
— Пожалуйста, перестань, — умолял Зак, обнимая ее и прижимая к своей груди, тщетно пытаясь хоть как-то успокоить. — Я все понимаю, и мне действительно очень жаль. Когда это все закончится, я постараюсь сделать так, чтобы они узнали правду.
— Ты понимаешь! — горько воскликнула Джулия, поднимая к нему несчастное, залитое слезами лицо. — Как можешь ты понимать, что я сейчас чувствую?! — Животное, грязное животное. Да как он смеет говорить ей такое?
— Да, я понимаю! — крикнул Зак, тряся ее за плечи до тех пор, пока она не посмотрела ему в глаза. — Я очень хорошо понимаю, как чувствует себя человек, которого обвиняют в том, чего он не совершал!
Джулия хотела возмутиться, закричать, что он делает ей больно, но осеклась. Страшная душевная мука, написанная на его лице, не могла быть притворной.
— Я никого не убивал! Слышишь? Не убивал! Скажи, что веришь мне! Пусть даже это будет ложь! Умоляю, скажи! Я хочу, чтобы кто-нибудь сказал мне это!
Джулия внутренне содрогнулась при одной мысли об этом. Сглотнув ком, застрявший в горле, она посмотрела на осунувшееся, но по-прежнему красивое лицо, склонившееся над ней, и прошептала:
— Я верю тебе! — Долго сдерживаемые слезы хлынули по щекам. — Я действительно верю тебе.
Непритворное сочувствие и искреннее сострадание сделали свое дело. Неприступная стена льда, которую Зак в течение долгих лет упорно воздвигал вокруг своего сердца, дала трещину и начала таять.
— Пожалуйста, не плачь, — хрипло шептал он, вытирая горячие слезы с нежных щек.
— Я верю тебе! — повторила Джулия, и страстность, с которой были сказаны эти слова, нанесла последний и сокрушительный удар по самообладанию Зака. Горло сжалось от совершенно незнакомых эмоций, и несколько секунд он даже не мог пошевелиться, потрясенный услышанным и увиденным. Широко распахнутые, влажные от слез глаза Джулии походили на умытые дождем анютины глазки, и хотя она до боли закусывала нижнюю губу, та все равно продолжала предательски дрожать.
— Пожалуйста, не надо плакать, — шептал Зак, приникая к нежным, распухшим от рыданий губам. — Пожалуйста, не надо, прошу тебя…
Тело Джулии напряглось, как струна, но Зак не мог понять, чем это было вызвано — испугом или неожиданностью. Да в тот момент ему было совершенно все равно. Только бы сжимать в объятиях хрупкое тело этой девушки, наслаждаться той необыкновенной нежностью, которую она в нем вызывала. Нежность. Чувство, о котором он забыл много лет назад.
Зак вновь и вновь напоминал себе, что не должен торопиться, не должен ни к чему понуждать ее. Но мягкость и податливость ее солоноватых от слез губ сводили с ума и заставляли забыть о данных самому себе обещаниях.
— Поцелуй меня, — умоляюще шептал он, в то время как часть его сознания удивленно фиксировала новую, незнакомую интонацию собственного голоса. В нем слышались нотки странной, беспомощной, непривычной нежности. — Поцелуй меня, — настойчиво повторял он, пытаясь приоткрыть язы — , ком губы Джулии, — пожалуйста.
И когда она наконец расслабилась в его объятиях, уступая поцелую, Зак едва не застонал от наслаждения. Разум отступил перед натиском нестерпимо сильного желания, и дальше тело действовало само по себе, повинуясь только примитивному, первобытному инстинкту. Руки, жадно проникнув под свитер, гладили нежную, атласную кожу спины и узкую талию, а язык и губы делали поцелуй все более страстным и возбуждающим. Пальцы, продолжая непрерывно ласкать обнаженное, податливое тело, продвигались все выше и выше и наконец коснулись груди. Джулия застонала, еще крепче прижашись к нему, и тогда Зак почувствовал, что окончательно теряет контроль над собой. Все его тело пульсировало от сумасшедшего желания, которое требовало удовлетворения во что бы то ни стало. Теперь он уже был просто не в силах оторваться от ее губ и приник к ним с жадностью, с которой умирающий от жажды припадает к наконец обретенному источнику.
Неожиданно для самой себя Джулия оказалась в обволакивающем коконе непонятной, опасной, пугающей чувственности. Это было какое-то наваждение, полностью лишающее ее контроля над собой. Казалось, ее грудь и губы жили своей, отдельной жизнью, жадно отвечая на все более настойчивые ласки Зака, в то время как она сама, движимая какой-то новой, незнакомой, но невероятно сильной и жгучей потребностью, все крепче прижималась к его сильному, жаждущему телу.
Почувствовав на затылке нежные прикосновения пальцев, Зак с трудом прервал поцелуй и хрипло зашептал:
— Девочка моя, ты даже не представляешь, какая ты красивая. Малышка, ты…
Джулия так и не поняла, что именно нарушило то сладостное оцепенение, в котором она до сих пор пребывала. То ли ей показалось, что все эти нежные слова она уже слышала в каком-то фильме. То ли слух резанул совершенно нелепый применительно к ней эпитет «красивая». Но в какой-то момент Джулия вдруг осознала, что наблюдала десятки подобных сцен между ним и действительно роскошными, сексуальными, восхитительными женщинами. А ведь на этот раз его столь опытные руки со знанием дела ласкали ее обнаженное тело, и это было отнюдь не в кино.
— Прекрати! — выкрикнула она и, резко вырвавшись из сводивших ее с ума объятий, начала судорожно одергивать свитер. Совершенно ошарашенный подобным поворотом, Зак на несколько секунд потерял дар речи. По-прежнему тяжело дыша, он обалдело смотрел на стоящую перед ним девушку. На щеках Джулии все еще горел румянец, а глаза были затуманены желанием, но теперь, казалось, она мечтала только об одном — сбежать от него как можно дальше. Абсолютно ничего не понимая, Зак мягко, будто строптивому ребенку, сказал:
— Малышка, что случилось?..
— Я же сказала — прекрати! Немедленно! И я совсем не «твоя девочка». Ты меня путаешь с кем-то другим. Я не желаю, чтобы меня называли «малышкой». Или говорили, что я красивая.
Зак был настолько сбит с толку, что не сразу заметил учащенное дыхание Джулии и ее настороженный взгляд. Неужели она боится, что он в любую секунду может наброситься на нее, сорвать одежду и изнасиловать? Очень спокойно и осторожно Зак спросил:
— Ты боишься меня?
Читать бесплатно другие книги:
