Спи ко мне Лукас Ольга

Глава двадцать девятая. Сезон листопада

В хрупком мире наступила осень. Листья на деревьях поседели и стали падать на землю. Движение на столичных улицах почти остановилось: белые сухие вороха лежали на проезжей части и на тротуарах, их было не так просто объехать. Ну, обойти – ещё можно. Перепрыгнуть. Или пройти прямо по ним, проваливаясь по колено.

–У вас что, забастовка дворников? – спросила Наташа, поддевая мыском туфельки кучу листьев. И остановилась – залюбовалась. Как белые мотыльки, размером с ладонь, они плавно взлетели вверх, а потом стали опускаться на землю – медленно и торжественно.

– У нас – что? – переспросил Рыба.

– Не убирают вот, – пояснила Наташа. – Красиво, конечно. Но ни пройти, ни проехать.

– Красиво. Потому и не убирают. Когда наступает осень – все становятся немного поэтами. Любуются увяданием природы и сочиняют грустные стихи. Потом записывают их на обороте.

– На обороте чего?

– Сухих листьев. Записывают и тут же выбрасывают. Ближе к сезону дождей рядом со всеми ресторанами лежат горы исписанных листьев.

– И что потом с ними сделают? Издадут полным собранием сочинений прошедшей осени?

– Нет. Их сожгут в день уборки листьев. Это очень старый обычай. Никто не работает в этот день. Император вместе со всеми сгребает листья в каменные жаровни. А вечером мы зажигаем костры, и город наполняется сладковатым запахом. Грустные стихи сгорают, но остаётся этот вечер, когда во всех городах все жители, вне зависимости от лара, сидят рядом, глядят на огонь и мысленно выбрасывают в него всё плохое, что накопилось за год. Слегка одурманенные, мы возвращаемся домой под утро. И просыпаемся где-то в середине дня, под перестук дождя.

– Как красиво! – воскликнула Наташа. – Я бы так хотела увидеть эти ночные костры. Ну, или хоть какой-нибудь праздник, мне так не хватает праздника!

– Тогда радуйся. Между первым днём листопада и началом сезона дождей по всей империи гремит праздник безродных жителей. Именно сегодня и гремит. Прислушайся.

– Мы, значит, поедем на вашу знаменитую окраину? – обрадовалась Наташа. – А нас там самих на костре не зажарят?

– Мы никуда не поедем. Безродные сами добираются до столицы. И первым делом навещают всех знаменитых столичных мастеров – так уж заведено. Скоро ты сама увидишь пару выдающихся безродных экземпляров.

– Я же мало кого у вас вижу! – напомнила Наташа.

– Этих – увидишь, – заверил Рыба. – А теперь мне пора на работу.

Белые листья лежали даже на полу мастерской. Были среди них и исписанные, но Наташа не стала поднимать и читать: Рыба (если это писал он, а не какой-нибудь скучающий аристократ) доверил свою грусть этим листьям. Если бы он хотел доверить эту грусть любимой девушке – так бы и сделал.

Сначала праздник бесновался за прозрачной стеной: яркие люди, похожие на завсегдатаев Сорочинской ярмарки, неведомой чудной властью угодивших на распродажу в ГУМ, заполнили весь променад. Потом прозрачные стены дрогнули, там и сям запели, пустились в пляс, и понеслись хороводы и карусели, и полилось рекою пиво: в чопорную столицу, утирающую нарисованные слёзки сухими белыми листьями, пришла настоящая жизнь.

Жизнь вежливо, но настойчиво постучала кулаком в дверь мастерской, и Рыба впустил первых заказчиков. Наташа различала их очень хорошо, и они тоже сразу увидели её – и нестройным хором пожелали долго здравствовать хозяину и его хозяюшке.

Рыба даже не потрудился ответить на приветствие, ограничился кивком. Наташа скопировала это движение. Посетители с трудом втиснулись в мастерскую и деликатно встали вдоль стеночки, чтобы ничего не испортить.

Это была одна семья: первым вошел старик, за ним – два зрелых мужчины и три юноши, следом – женщины. Их возраст определить на глаз было невозможно: как и остальные обитательницы хрупкого мира, которых довелось увидеть Наташе, они были высокие и стройные, но их лица, пусть не идеальные, были молодыми и настоящими, и ничуть не напоминали застывшие маски столичных аристократок. И у всех – у женщин, у юношей, даже у старика – волосы были нежно-розовые, совсем как у Наташи.

– Вот оно как, ага, – тихо сказал старик, указывая на полку с готовыми чашками. – Ну а я что говорил?

– Вы, наверное, хотите сделать заказ, – подсказал Рыба. – Могу показать каталог. Кроме того, вы можете проявить фантазию и заказывать всё, что вам заблагорассудится.

– Зачем фантазию? – как будто даже испугалась одна из женщин. – Не надо фантазию. Надо как у людей.

– Значит, чашка. Я угадал? Превосходно. Для кого? Как его имя? – Рыба поднялся с места и подошел к контейнеру, в котором хранился материал для лепки, потом повернулся к нему спиной и, не скрывая недовольного нетерпения, повторил:

– Для кого?

– Что значит – для кого? – заволновались посетители. – Для всех. Для семьи.

– Вы по очереди из одной чашки будете пить? – удивилась Наташа.

– Как пить? Что пить? – рассердился старик. – Думай, что говоришь-то. Как из такого можно пить? На полку поставим, любоваться будем, людям показывать будем.

– Весь смысл в том, чтобы пить из этих чашек, – высокомерно ответил Рыба. – Они поддерживают нужную температуру напитка. Хотите поставить на полку столичный сувенир – идите на набережную, найдите камень, закажите подставку, вам красиво выгравируют на ней дату и всё, что пожелаете.

– Ну, это… Это некрасиво так, – сказал один из зрелых мужчин, – мы же вас не хотели обидеть.

Наташа мельком взглянула на Рыбу – а он и не обиделся вовсе. Стоял, прижавшись спиной к контейнеру с материалом, сложив на груди руки, и, должно быть, воображал себя каким-нибудь лордом Байроном хрупкого мира.

– Я бы тоже хотела поставить дома в сервант такую чашку, – сказала Наташа, – но у меня никогда её не будет.

Посетители посмотрели на неё с сочувствием, но и с некоторой надеждой.

– Сделать чашку для тебя и отдать им? Невозможно, – резко ответил Рыба.

– Тебе ведь только имя нужно, да? – тихо спросила Наташа. Рыба кивнул.

– Вы поставите чашку в сервант и будете любоваться, верно? – подходя к старику, спросила Наташа.

– Сервант? – переспросила одна из женщин. – Что такое сервант? Где его достать?

– Это такое новое столичное слово. Куда вы поставите чашку?

– В зале, в горку.

– Ну вот, я и говорю – в сервант, в горку в зале. А кто купил эту горку? Или заказал?

– Моя прабабка! – с гордостью ответил старик. – Её звали Люкар! Она прожила двести шестьдесят лет, и у неё было пять мужей!

– Люар, – поправил Рыба. – «К» в этом имени не читается.

– Ещё чего! – сжал кулаки один из юношей. – Мы уважаем прабабку нашего деда! Мы произносим все буквы, которые написаны в её великом имени!

– Ну вот. Теперь мы знаем, кому делаем чашку, – констатировала Наташа. Юноша разжал кулаки. Остальные тоже оттаяли и заулыбались.

Рыба скептически прищурился, но всё же достал материал и инструменты, и принялся за работу.

Безродные жители окраин, как дети, следи за каждым его движением. Вскоре Наташа заметила и других зрителей – они прижались носами к прозрачной стене снаружи. Но Рыба как будто никого не видел, а может быть, и в самом деле целиком ушел в работу: после всех его выкрутасов будет неловко слепить подарок великой бабке кое-как.

В мастерской стало тихо-тихо. Только слышно было, как где-то на третьем этаже, в ресторане, отплясывают под весёлую музыку гости столицы.

Рыба накрыл руками уже почти прозрачную чашку и долго сидел, глядя куда-то перед собой, по-прежнему не замечая зрителей. Те затихли, готовые в любой момент разразиться либо аплодисментами, либо презрительным свистом. Либо – качать, либо – разорвать.

«Только бы у него получилось! – повторяла про себя Наташа. – Пожалуйста, пусть у него получится! Зачем я только вмешалась? Кто меня просил?»

Рыба вздрогнул, как будто очнулся, и медленно убрал руки. На дне чашки загорелся призрачный язычок пламени, похожий на голубоватый огонь газовой горелки.

Зрители вздохнули, ахнули и зааплодировали.

– Ай да мастер! Ай да молодец! – твердили мужчины.

– Побольше, побольше заплати ему, дед, не скупись, – вторили женщины.

– Нельзя побольше, – остановил их Рыба. – Увеличится сумма отчислений в казну, и в итоге я получу не больше, а меньше. Давайте как положено.

Чашку упаковали в три расписных коробочки, каждую обложили тряпьём. Старик расплатился. Потом достал из кармана переливающийся всеми цветами минерал и положил на стол перед Рыбой.

– Это просто от нас. Закажи подставку. Дату выгравируй.

– Вы цену знаете этому камню? – вздохнул Рыба, отодвигая подарок.

– Конечно, знаю, – ответил старик и снова положил камень перед Рыбой, – сам и добыл. Сделай мне одолжение, а своей хозяюшке – колечко.

Тем временем женщины окружили Наташу и твердили на все лады:

– Как же тебя угораздило, подруга, с таким связаться? Наши-то парни и побойчее, и посвежее. Ишь, сапог столичный, чтоб его ветром унесло. Ну, суждено так суждено. Береги его – вон какой сердитый, небось, больной весь. Тут любой заболеет – такие штуки каждый день выделывать. А когда он тебе надоест – возвращайся. Окраина примет всех.

Рыба приложил ладонь к стене и выпустил безродных жителей – в мастерскую ворвались лихие песни и перестук каблуков. Приплясывая и напевая удалую песню, старик вместе со своим семейством отправился к следующему мастеру – по списку.

– Надо же – они меня увидели, и я их тоже. Неужели я и правда из этих, безродных? – Наташа даже расстроилась.

– У них же праздник, – напомнил Рыба, – а когда у них праздник, они пьют своё пиво, сваренное из зёрен, запрещённых в столице и срединных городах. Но безродным можно пить это пиво там, где застал их праздник. Говорят, что стоит им выпить слишком много – и они начинают видеть то, чего нет.

– Значит, меня нет?

– Значит, то, что они видят – существует. А меня, наверное, в детстве по ошибке искупали в этом пиве.

– Зато теперь наверняка известно, к какому лару у вас принадлежала бы я, – со смехом сказала Наташа. – Ваши безродные признали во мне «своего парня»!

– Ты не их парень. Ты мой парень. Моя! И только моя. И ни слова больше о том, что ты, якобы, из безродных. Даже в шутку. Никому, не исключая императора и его семью, не позволено выбирать себе пару из другого лара.

– А как же твои родители? Отец-ученый, мать из торговцев?

– Они никогда не были законной парой. Я принадлежу торговцам, они выкупили меня у семьи отца. На эти деньги ученые построили лабораторию. Я бывал в ней. Отец усаживал меня на высокий стол, обводил рукой непонятные, диковинные предметы и говорил с восторгом: «Всё это появилось благодаря тебе. Открытия, которые совершатся в этих стенах – будут и твоими открытиями тоже!» Мне всегда было неловко в такие моменты и хотелось поскорее уйти. Но отец словно не понимал, что мне неприятно чувствовать себя товаром или разменной монетой. Он думал – я буду гордиться, что меня обменяли на «галерею науки», как ученые называют свои лаборатории. Наверное, он сам бы гордился. Я – нет. Мне кажется, что ученые – не все, но такие, как мой отец – из-за того, что часто решают сложные задачи, перестают понимать какие-то очень простые вещи. Отец связывался только с женщинами из лара торговцев. Так поступают многие ученые. Им всегда нужны новые лаборатории. А дети им не так нужны.

– Тогда я не понимаю, зачем тебя надо было выкупать, если твой папаша такой безответственный пофигист? Ведь ты же – сын своей матери, она тебя родила… Или у вас мужчины детей рожают?

– Наши гости точно не угостили тебя своим пивом, пока я разговаривал со стариком? Как ты себе такое представляешь? Да, я сын своей матери – но и отца тоже. Он отказался от всех прав на меня – и взамен получил лабораторию. Потом семья матери заплатила за то, чтобы в книге рождений моим отцом значился один беспутный торговец, совсем никудышный представитель нашего лара. Он погиб через несколько лет где-то в горах. А если бы у семьи моей матери не хватило денег, я стал бы безродным жителем, меня отправили бы воспитываться на окраины империи.

– Тогда чего ты снобишь? – удивилась Наташа.

– Кто я есть? – переспросил Рыба.

– Не кто есть, а что делаешь. Эти, у которых праздник, – Наташа сделала широкий жест в сторону прозрачной стены, – такие же люди, как ты. А ты выделываешься, как французский посол на приёме у английской королевы.

– Они – другие люди. Не такие, как я.

– Да ладно! Сам-то кто? Полукровка! Если бы твоя мама не дала взятку кому следует, был бы ты среди них.

– Но я – не среди них. И деньги Ниты здесь ни при чём. Любого из безродных можно заменить другим безродным. А таких, как я – больше нет.

– «Ах, я весь такой из себя знаменитый мастер драгоценных чашек! – закатив глаза и картинно отведя в сторону левую руку, пробасила Наташа, – Ко мне все записываются в очередь на три года вперёд». Сноб ты столичный!

– Планктон офисный, – невозмутимо парировал Рыба.

– Что? Я? Я не планктон! Я знаешь, кто?

– Ты? Ну? – прищурился Рыба.

– Да! Я…

– Ну, ну…

– Я – большая офисная рыба!

– Это я – Рыба!

И не выдержал, рассмеялся.

– Надо же. Я думала, у тебя вообще нет чувства юмора, – улыбнулась в ответ Наташа.

– У меня есть все чувства, которые положены, – насупился Рыба, – просто я ими не разбрасываюсь.

– А почему для безродных ты зажег синий огонь? Из презрения к ним?

– Я вообще не думал о них, когда делал чашку. Она не для них. А для старухи, которая купила горку. Я никогда не делал чашки для мёртвых. Попробую сделать чашку для отца.

Но в мастерскую уже снова стучал праздник. На этот раз, впрочем, всё было проще: молодой красавец с окраины пришел заказать чашку для молодой красавицы, которая иначе не соглашалась на него и смотреть.

Затихали лихие песни, гасли одни огни, загорались другие. Наташа никогда прежде не видела, как в хрупком мире наступает вечер. Ну да, где-то там, у них, сегодня суббота. Должно быть, она будет спать до самого обеда. И пускай! Потом пообедает – и снова ляжет спать. А бессонница не вернётся. Она не вернётся, нет.

Рыба уже собирался уходить: убрал в ящички все лишнее, выключил монитор и поднял его к потолку. Наташа любовалась его спокойными, уверенными движениями. И тут прозрачная стена мастерской дрогнула, сдвинулась, поползла в сторону, хотя за ней никого не было. А, нет, мелькнула какая-то тень.

Тень вошла внутрь, и Наташа разглядела нового посетителя. Он был похож на слепого безумца: глядел не перед собой и не по сторонам, а словно в далёкое, неведомое будущее.

Рыба, которого, казалось, ничто не могло отвлечь от уборки рабочего места, склонил голову перед незнакомцем, выдвинул из стенки дополнительную скамеечку, но гость не спешил садиться.

Он подошел к полке с готовыми чашками, провёл пальцем по краю тонкой драгоценной вещицы. Послышался невиданной чистоты звук.

При этом пальцы у гостя были не очень чистые, какие-то пыльные, да и сам человек выглядел не особенно ухоженным. Одежда на нём была свежая, но не глаженая, и висела, как на вешалке, хотя он не выглядел исхудавшим или измождённым. Сальные волосы были заплетены в неровные косицы: три слева, две справа.

«Может, и правда – слепой, – подумала Наташа. – Хочет себе чашку от знаменитого мастера, но зачем ему такая чашка, если он, бедный, не увидит огонь на дне?»

А потом в лавке наступила тишина. Гость повернулся к хозяину, вздохнул, сделал рукой движение, словно хотел что-то произнести и на что-то указать, но передумал, и переместился к рабочему столу Рыбы. Сел в его кресло – даже Наташе это не позволялось, но сейчас она понимала, что незнакомец – в своём праве и действует единственно возможным способом.

Было в нём что-то совсем нелюдское – настолько нелюдское, что в этом даже не чувствовалось опасности, только холодное присутствие духа или материи, знающих вкус вечности. Как будто Луна опустилась низко-низко над Землёй, случайно заметила людей и заговорила с ними.

Загадочный посетитель снова вздохнул, тишина совсем истончилась, стала такой сладко-болезненной, словно оленёнок на острых хрустальных копытцах танцевал по проволоке нервов.

И вдруг незнакомец заговорил. Помещение наполнил глухой низкий голос. Странный гость замер, голова его вздрагивала, как будто каждое слово давалось ему с большим трудом.

– Когда ты спишь – ты один из нас. Но ты не наш. Таких вообще нет. Только ты и она. Потому и встретились.

Голова его опустилась на грудь – казалось, он сам заснул. Тишина уже не была такой мучительной, но в мастерской явственно ощущалось её присутствие. Вдруг гость словно очнулся, встал со стула, взглянул на Рыбу, как на досадную помеху, и вышел.

Тишина вздохнула с облегчением и отступила вслед за ним. Мастерская снова наполнилась привычными звуками. Где-то наверху, в ресторане, высокий женский голос выводил печальную мелодию.

Рыба взял со стола губку и с интересом рассматривал её, словно не понимал, почему она тут и зачем нужна.

– Что это за волхв приходил? – спросила Наташа. – Как таких только в столицу пускают. Тоже безродный, да?

– Художник, – благоговейно выдохнул Рыба.

– Этот?! И что он умеет?

– Он музыку чувствует. И ещё он чувствует… мелодии людей. Должно быть, кто-то пустил слух, будто во мне есть что-то, кроме умения. И тогда пришел он. Проверить.

– Очень тяжелый человек. Мне было рядом с ним тревожно и неприятно.

– А ему так всегда. Тревожно и неприятно. Он так живёт. Избавляется от этого чувства, только когда вытаскивает в мир свою музыку. И другие художники так.

– Ужас. А что он сказал, ты понял? Я как услышала этот замогильный голос, чуть не провалилась сквозь землю. Ни слова не разобрала.

– Если я правильно его понял, то мы с тобой немного художники. Когда спим друг к другу. Но таких, как мы, больше нет. Нет такого лара – спящие друг к другу. Поэтому я нашел тебя, а ты – меня.

– Слушай, а эти безродные, они ведь пресмыкались перед тобой, совсем как ты – перед этим художником.

– Я не…

– Ну, они уважали тебя. Может, ты всё же художник? Просто скромничаешь?

– Люди не видят различий между мастером и художником, если им не сказать. Они просто не чувствуют этого, им как будто всё равно. Надо самому быть мастером, чтобы увидеть: перед тобой художник. И то, не всегда удаётся поверить в это. Особенно в молодости. Я как-то раз увидел художника и почувствовал – вот же, вот он – но передо мной стоял человек в затрапезной рубашке, с нечесаными волосами. «И это – художник? Это его книга в тридцать лет объяснила мне то, что я так отчаянно пытался понять? – разочарованно подумал я. – Нет, наверное, тут что-то не так, я ошибся». Но это действительно был тот самый художник.

– А художники что?

– Для них нет ларов – что аристократ, что безродный житель окраин, что мастер, что ученый. Они выделяют только своих. Видят их как-то особенно. Разговаривают друг с другом, не раскрывая рта.

– Неужели у вас тут все такие бесчувственные, что не видят разницы между… Я не знаю, как назвать, но это же два совсем разных состояния. Как будто один просто живой, а другой – помилованный перед самой казнью.

– Как точно и как просто… Говорят, очень давно в одном из городов помиловали мастера перед смертью – и он стал художником.

– У нас такое тоже было, – припомнила Наташа, – и не очень давно – по вашим меркам.

– Ты спрашиваешь, все ли у нас такие бесчувственные. Нет, не все. Я всё время забываю торговцев. Они видят разницу. Не чувствуют – а просто видят. И бегут художников как огня. Связываются только с мастерами. Потому что для мастера покой, уют, удобная тихая жизнь – это аргумент. Мастера можно купить. Художника – никогда. Однако у вас странный мир. У вас ведь есть лары, просто всё слишком запутано. Неужели же ваши мастера настолько слепы, а торговцы – настолько беспечны? Или это знание держит в тайне какой-то невидимый совет древних?

– Я никогда не задумывалась… Может быть, наши мастера всё понимают. И художники всё понимают. И торговцы. Может быть, между собой они и говорят. Но я-то – «спящая друг к другу». Как мне разобраться в таких тонких материях? Но вообще, ты прав, похоже на заговор. У нас даже был художник, который сочинил трагедию о том, как один мастер отравил художника.

– Ты что-то путаешь. Я же сказал, что художник не видит разницы между мастером и кем-то ещё.

– Он не писал прямым текстом про художника и мастера. Он писал о человеке, который хочет быть гением, и о настоящем гении. А для того, который гений, для него все были гении – «как ты да я».

– У вас странный мир, – повторил Рыба. – Люди готовы променять спокойную счастливую жизнь на постоянное страдание ради того, чтобы стать художниками? Но художником нельзя стать, если ты – не один из них. Жизнь мастера, который страдает, как художник, но так ни разу и не танцевал с духами на границе миров, просто бессмысленная мука. Уж лучше бы тот мастер отравил сам себя.

Рыба словно очнулся, и вернулся к уборке рабочего места. И наткнулся на драгоценный камень, о котором успел забыть.

– А с этим что делать? Ему – совершенно буквально – нет цены. Глупо мужчине незнатного рода щеголять таким. К тому же старик дал это мне – для тебя. Но ты…

Рыба подошел к Наташе. Камень переливался на его ладони, как капля росы размером с садовую улитку.

– Отошли его своей маме. В счет той суммы, которую она заплатила за тебя. Ты ведь до сих пор думаешь, что должен ей?

– Правда. До сих пор. С самого детства я боялся, что однажды она подойдёт ко мне, нежно проведёт рукой по волосам и скажет: «Рыба, мальчик мой. Извини, но за тобой должок. У меня не было свободных денег, и я продала тебя на другой континент. Выкупишься – возвращайся. Мы будем тебя очень ждать, детка». Совсем глупо?

– Нет, не совсем. Я видела Ниту. Она – может.

– Да-да, я отошлю, – вдруг засуетился Рыба. – Ни этот старик, который добыл камень, ни я не знаем его настоящей цены. А торговцы – они знают.

Он стал торопливо открывать ящик за ящиком, видимо, чтобы найти достойную упаковку для бесценного камня.

Наташа подняла с пола чистый белый листок, вытащила из головы заколку, которая тут же обернулась авторучкой, и написала… По-видимому, что-то очень грустное. Но это стихотворение осталось там, на полу, в хрупком мире.

Наташа открыла глаза. Лучи заходящего солнца отражались в камешке, привязанном к ловцу снов. Камешек переливался всеми цветами, совсем как тот, драгоценный, которым Рыба решил откупиться от страхов своего детства.

Глава тридцатая. Спасение манекена

Найденная в кладовке тетрадь не давала покоя. Улучив момент, когда Кэт умчалась обедать с Митиными анимэшками, Наташа положила свой ранний рассказ перед Марой и сказала небрежно: «Вот, сестра моя написала. Посмотри, пожалуйста, и скажи – стоит ли ей дальше этим заниматься?» Текст был короткий, Мара читала быстро, но Наташе показалось, что ожидание приговора растянулось на три или даже четыре вечности. Так, наверное, замирают Кэт и Мара, когда Наташа вчитывается в их записи в социальной сети. А может – привыкли уже?

Мара закрыла тетрадь и словно задумалась.

– Это совсем ужасно? – не выдержала Наташа.

– Ты про рассказ? По-моему, мило. Надо ей писать, не надо ей писать – я не знаю. Если хочет – пусть пишет. Но вот что могу сказать точно – я бы такой сестре доверяла. Сколько ей лет?

– Ну… это она в седьмом классе сочинила, просто долго стеснялась, показывать не хотела.

– А, понятно. То-то я смотрю: от руки, в старой тетрадке. Тогда тем более поздравляю. В седьмом классе – и такая… ответственная, что ли. Наверное, это у вас семейное.

– Не знаю, может быть, – почему-то засмущалась Наташа и забрала тетрадь, – давай-ка к делу. Я утром глянула – у нас случилось значительное прибавление поголовья хомячков. Вы что-то придумали?