Спи ко мне Лукас Ольга
– Не можете попасть? – ласково спросила какая-то женщина. – А вы дворами обойдите. На углу направо, мимо трамвайных путей, там потом двор будет. У них калитка всегда открыта, я там дорогу до рынка срезаю. Пройдёте первый двор, второй, потом увидите зелёную дверь. Вы её сразу признаете. Все коричневые, а эта – зелёная. Она сквозная. Выведет куда нужно.
Наташа, без особой надежды на успех, послушно прошла мимо трамвайных путей, свернула во двор, нашла зелёную дверь. Дверь открылась – пахнуло вековой сыростью. Должно быть, подвалы в этом здании не осушали со времён последнего крупного наводнения. Подъезд действительно оказался проходным, и Наташа с удивлением обнаружила, что сделала круг, но попала-таки в нужный двор. Теперь уже совсем просто было найти гостеприимный дом. Если на дверях первого подъезда значится, что здесь расположены квартиры номер 1, 5 и 102, то ежу понятно, что квартиру номер 52 надо искать в четвёртом подъезде, как раз между квартирами 38 и 13-а.
Лифта не было, пришлось по крутой узкой лестнице подниматься на третий этаж. На площадке обнаружилась всего одна дверь, окруженная целым выводком звонков. Один звонок, по виду – ровесник здания, был вделан в стену, наружу торчала только жестяная ручка. Наташа не удержалась и дотронулась до этой ручки. Квартира отозвалась электрическим треском.
Через какое-то время дверь распахнулась.
– Тихо. Вчера концерт был! – сказал маленький мальчик, похожий на старичка, и, не задавая никаких вопросов, впустил Наташу внутрь.
Войдя в узкую прихожую, она наткнулась на стеллаж с обувью – не менее сорока ячеек, от пола до потолка, большая часть из них занята. К некоторым ячейкам, как к почтовым ящикам, были приклеены и даже привинчены таблички. «Дронт». «Здесь стоят Катечкины шузы». «Только для басистов». «Не уверен, что твои – не бери!» – прочитала Наташа. Стала выискивать свободный отсек, чтобы поставить свои ботильоны, но мальчик вернулся и сказал:
– Не надо разуваться. Проходите так. Вчера концерт был.
И Наташа прошла так.
Из тесной прихожей, сквозь узкий лаз между двумя шкафами, она попала на просторную кухню. Мальчик уже стоял у плиты и варил кофе.
Наташа осмотрелась. Стены, выкрашенные синей краской, были увешаны афишами, кое-где заляпанными жиром, украшенными автографами, подпалёнными, с оборванными краями. Под потолком висела голая электрическая лампочка. На широком окне, которое красили ещё при царе Петре Алексеевиче, не было занавесок, зато на подоконнике стояли в два ряда запылившиеся трёхлитровые банки с домашними заготовками. За окном виднелась крыша соседнего дома. Мебель, однако, была новая, стол – без скатерти, но чистый, и следов упадка в целом не наблюдалось.
– А почему ты не в школе? – спросила Наташа у мальчика.
– Так ведь вчера концерт был, – пожал он плечами.
Наташа решила воздержаться от дальнейших расспросов. Видимо, на всё будет один ответ.
Она выложила на стол сдобу, которую купила на вокзале, и они с мальчиком молча позавтракали.
– Спасибо. Кофе очень вкусный. А где тут у вас можно душ принять? – осторожно спросила Наташа. – Ну и всё такое…
– Туалет в конце коридора. Ванная рядом. Я сейчас посмотрю, не спит ли там кто. Вчера же концерт был.
Сантехника выглядела вполне удовлетворительно. В ванне никто не спал, по счастью. Мальчик достал из-под раковины невысокую табуреточку, встал на неё и зажег газовую колонку.
– Если кипяток пойдёт – выключайте воду и снова включайте. Если холодная вода – то надо подождать, – предупредил он. – Дверь не закрывается, но все спят, вам не помешают.
– Потому что вчера концерт был, – догадалась Наташа.
В ванной комнате обнаружилась окно. Наташа встала на цыпочки. За окном виднелся двор, узкий, как шахта лифта, с маленькими окнами-бойницами, неравномерно разбросанными по стенам. В таком же окне напротив, только этажом выше, курил мужчина. Он помахал Наташе рукой и дал понять, что будет рад видеть её у себя в гостях. Закрыл окно, подышал на стекло и вывел пальцем номер дома и квартиры. Снова распахнул окно и стал делать приглашающие жесты. Тут только Наташа сообразила, что на ней ничего нет, и поспешно задёрнула окно непрозрачной пластиковой шторкой в мелких динозавриках.
Когда она – чистая, накрашенная, нарядная и надушенная – вышла на кухню, мальчика там уже не было. Вместо него хозяйничал высокий худой мужчина с младенцем на руках. Мужчина варил кашу и суп, покачивал ребёнка, и в свободные мгновения умудрялся подходить к столу, чтобы отхлебнуть из чашки кофе и откусить от принесённой Наташей булочки.
– Спасибо, очень вкусно, – с набитым ртом сказал он. Потом, словно вспомнив о чём-то, отломил от булочки половину, раскрошил на мелкие кусочки, подошел к заставленному банками окну, открыл форточку, к которой снаружи был приколочен небольшой козырёк из фанеры, и высыпал на него крошки.
Всё это он ловко проделал одной рукой, потому что второй, как крупного кота, придерживал дремлющего младенца.
Вскоре за окном послышалось хлопанье крыльев. Эскадрилья чаек произвела несколько учебных полётов вдоль стены дома, а потом каждая птица схватила свою долю – и эскадрилья умчалась. Появился и кот – довольно поджарый и ободранный серый зверь. Посмотрел на Наташу, презрительно сказал «Мэ!» – и выпрыгнул в форточку. Через пару минут он уже сидел на крыше напротив и умывался.
– Мне кажется, что я во сне! – сказала Наташа.
– Правильно вам кажется, – охотно поддержал беседу мужчина, – наш город и есть сон. Сон, однажды приснившийся Петру Первому. Пётр был царь и очень верил в себя. Он решил воссоздать свой сон наяву, во всех подробностях. Погубил многих, но получилась лишь модель сна. Сон нельзя построить – никто не будет смотреть чужой сон против собственной воли. Людей интересуют только их собственные сны.
– Но почему мне всё-таки кажется, что это сон, а не его модель?
– Потому что в нашем языке нет слов, а у нас нет воспоминаний, данных нам в ощущениях, для того, чтобы почувствовать и описать этот город. Проще сказать «это сон», чем подбирать нужные слова.
– А вы часто видите сны? Такие, которые потом помните весь день? Вы можете описать их?
– Правильно описать сон можно, только находясь в пространстве этого сна. Живя его логикой. Отсюда, из нашей реальности, ты опишешь разве что макет сна. И получится как у Петра Алексеевича.
Кот, который ещё недавно сидел на крыше напротив, вновь зашел на кухню из коридора. Укоризненно поглядел на Наташу, потом забрался под стул, на котором она сидела, и вскоре вынырнул оттуда с огромной обглоданной костью в зубах.
– Давай её сюда, – скомандовал мужчина с младенцем. Кот легко запрыгнул на мойку и положил туда свою добычу. Кость была торжественно промыта под струёй холодной воды, после чего её поместили в суп.
– Вы ведь и обедать к нам придёте, я правильно понял? – спросил этот чудо-повар.
– Нет, наверное, нет. Спасибо вам за интересную лекцию, – поднялась с места Наташа, – но мне пора, меня ждут.
Натянула пальто, которое оставила на спинке стула. Подхватила сумку. И бочком-бочком вышла в прихожую. Входную дверь никто и не думал запирать, поэтому из гостеприимной квартиры удалось выбраться без помех. Звякнул лифт, которого утром здесь ещё не было. Наташа ущипнула себя за руку – нет, она точно не спит. Лифт звякнул снова. Двери медленно разъехались в стороны. Не дожидаясь встречи с неведомым пассажиром, который, возможно, прибыл на третий этаж прямиком из ада, Наташа побежала вниз по крутым ступенькам и, не сбавляя ходу, выскочила во двор. Калитка с кодовым замком была распахнута настежь. Зато пропала дверь, ведущая в проходной подъезд. Скорее всего, она затерялась среди прочих дверей, и опытным путём её вполне можно было бы найти. Но Наташа не стала этого делать.
Она вылетела на улицу Марата и опрометью кинулась прочь от странного дома. Перемахнула Невский – и только там, посидев на остановке и немного успокоившись, развернула карту города.
Тут же рядом с ней возник тихий дедуля с седыми кудрями до плеч и спросил вкрадчиво:
– Подсказать вам дорогу?
– Подскажите. Мне вот сюда нужно, – Наташа ткнула пальцем в карту.
– Это нет ничего проще, – улыбнулся дедуля, – вам нужно дождаться десятого троллейбуса, и он привезёт вас прямо в нужное место. Я тоже десятого жду, я подскажу вам, когда выходить.
Наташа собиралась поймать машину, но теперь ей стало неловко перед этим милым человеком. Он ей предлагает помощь, а она – вильнёт хвостом и умчится? Ладно, времени ещё достаточно – можно и на троллейбусе. Она убрала карту и стала разглядывать дома вокруг. Удивительно, что здесь, среди таких зданий, среди бродящих по улицам призраков великих исторических деятелей, в качестве средства передвижения используют обычный троллейбус или автомобиль. Кареты – пусть даже на электрической тяге – вот что было бы уместно тут.
Мимо прошли все троллейбусы и автобусы, номера которых значились на табличке возле остановки. И только нужного, десятого, всё не было. Старикан в кудряшках беспомощно разводил руками и продолжал ласково улыбаться.
Наташа рассмотрела все дома, что были поблизости, окинула взглядом площадь Восстания. И вдруг отчётливо увидела: там, где, миновав площадь, Невский проспект вновь обретает себя, в центре пешеходного перехода, между домами 120 и 87, стоит огромное невидимое зеркало, разделяющее пополам и проспект, и город, и, может быть, весь мир. Зеркало, должно быть, появилось здесь очень давно, возможно, в момент закладки первого камня в фундамент будущего города, и оттого отраженная половина живёт своей жизнью, отличной от оригинала. Город отражается сам в себе, а потом отражение отражения отражается в Неве. И что здесь отражение, а что – отражается, уже нельзя понять. Зато можно встать там, перед зеркалом, перешагнуть зеркальный меридиан, пройти немного, развернуться, снова миновать точку перехода, и так несколько раз перепрыгнуть из одного мира в другой. Здравствуй, зазеркалье. До свиданья, зазеркалье. По крайней мере, точно будешь знать, что туда или сюда через невидимую раму шагал не отраженный, а настоящий ты. А часто ли удаётся почувствовать себя настоящим?
Десятый троллейбус всё-таки пришел и действительно доставил Наташу к нужному дому. Добрый дедушка, прижавшись носом к стеклу, махал рукой, пока не скрылся из виду.
Здание, в котором располагался питерский офис компании «Trendy Brand», показалось дворцом. Но только снаружи. Внутри царили пластик, искусственная кожа и подвесные потолки. А также трёхступенчатая система контроля: бюро пропусков, охранники, турникеты. Посетители, ожидающие разрешения на вход, боязливо жались к стенам. К счастью, пропуск на Ермолаеву Н.В. был заказан ещё вчера из Москвы, и охранник вежливо объяснил, как попасть к Петру Петровичу.
Наташа поднялась по мраморной лестнице на второй этаж, и оказалась в коридоре, отделанном ламинатом и ковролином. Распахнула дверь нужного кабинета. И застыла на пороге огромной залы. Рабочие столы, за которыми сидели люди в серых костюмах, располагались у самых стен и почти не привлекали к себе внимания. Пространство – вот что бросалось в глаза в первую очередь. В центре залы было так много свободного места, что можно было танцевать вальс, и кружащиеся пары не задевали бы столы и не отвлекали работающих за ними серых людей. Возле резной, с позолотой, двухстворчатой двери, сохранившейся, верно, с тех времён, когда это здание и в самом деле было дворцом, стоял ксерокс. Около ксерокса несла стражу женщина-гренадёр в такой же серой, как и у остальных, рабочей униформе.
– Вы к кому? – тоном государственного обвинителя спросила она, когда Наташа замешкалась на пороге.
– Мне к Петру Петровичу, – заученно улыбнулась Наташа.
– Улыбайтесь-улыбайтесь! – посоветовала женщина-гренадёр. – Тогда обтяпаете делишки. Петру Петровичу всегда нравились такие… долговязенькие, глазастенькие, глуповатые фефы.
– Глуповатые фефы? – прищурилась Наташа. – Лет двадцать назад вы тоже были одной из нас?
– Пётр Петрович вышел покурить, подождите его – как ни в чём не бывало сообщила женщина-гренадёр и сделала приглашающий жест в сторону массивного стола, стоявшего в стороне от прочих.
Наташа присела на стул для посетителей. Напротив стола Петра Петровича располагался заброшенный камин. Внезапно камин застрекотал, и из него, как длинный язык, высунулся листок бумаги. Сидевший рядом клерк подбежал к камину, выдернул листок из скрытого в тени лепных завитушек факсового аппарата и сломя голову умчался прочь.
Распахнулась тяжелая балконная дверь, мелькнул, как видение, головокружительный вид на Неву. Наташа успела разглядеть мраморные перила, колонну, массивную пепельницу. Дверь закрылась.
Пётр Петрович, удовлетворивший потребность в никотине, радостно потирал руки.
– Бросил курить! – объявил он. – Теперь – не больше трёх в день. Это была вторая.
Лучшего момента для обсуждения деталей рекламной кампании было не найти. Но строптивый Пётр Петрович не захотел ничего обсуждать. Он даже не пожелал ознакомиться с предложениями, которые привезла ему Наташа. Вместо этого открыл на своём компьютере сверхсекретный план продвижения, подготовленный для московского филиала, выделил в нём три графы и сказал:
– Не надо выкрутасов там, где это не надо. Просто повторите у нас все пункты, кроме тех, что я отметил. Объясняю, почему не надо этих трёх. Концертов у нас хватает. Своих. Не надо каких-то незнакомых пижонов из Лондона привозить. Минус один. Брендирование станции метро. Это вообще ни в какие ворота. Ни в Нарвские. Ни в Московские. У нас не так много станций, как у вас. Всё на виду. Обалдели? Взять целую станцию и увешать только нашей рекламой? Это же неприлично. Что люди подумают? Что мы какие-то выскочки-однодневки. А мы – авторитетный мировой бренд с богатой историей. Минус два. И третье. Интернет. Почему я должен платить за Интернет, если за него уже в Москве заплатили? А? Вот я вас и подловил. Интернет-то у нас всеобщий. World Wide Web называется. Что в переводе означает Всемирная Сеть! Всемирная! Здесь написали, в Никарагуа прочитали. Короче, вычёркиваем. И таким образом сумма меняется… И становится…
Наташа уже представила, как она с позором возвращается в Москву… И зачем только она потратила полдня на составление пяти оригинальных планов продвижения с учётом специфики города Санкт-Петербурга, если заказчик на них даже и смотреть не стал?
– Вот какой она становится, – Пётр Петрович открыл отдельный документ, скопировал туда цифру и тут же стёр – в целях конспирации. – Понятно вам? И как раз столько нам и выделили!
Наташа внутренне возликовала: итоговая сумма почти втрое превышала ту, которую она надеялась выцарапать из директора питерского филиала, к тому же этот ангелоподобный мужчина невозможного не потребовал и пытку дополнительным концертом применять не стал.
– Не расстраивайтесь, что я раскусил ваш трюк с Интернетом, – сказал ангелоподобный. – Я вам лучше сейчас скажу, где можно вкусно и недорого пообедать. Записывайте, потому что объяснять буду долго. А концертов у нас хватает. Вот, вчера был один, например… Ну, записывайте, записывайте!
«Потому что вчера концерт был», – вспомнила Наташа. Камин застрекотал вновь. Новый клерк подбежал к нему и храбро сунул голову внутрь.
Глава двадцать пятая. Дремлет притихший
До Московского вокзала Наташа решила добраться пешком – карта была при ней, а стоило только засомневаться в правильности выбранного пути, как рядом появлялся какой-нибудь симпатичный тихий человек и указывал верное направление.
День клонился к вечеру, и небо из серого стало свинцовым. Пешеходы еле-еле передвигали ноги, как будто небесный свинец действовал на них отравляюще.
В поисках тихой кофейни Наташа свернула с Невского на Малую Конюшенную. На углу, на сваленных в кучу каменных плитах, непонятно как удерживая равновесие, стоял трубач и наигрывал какую-то почти забытую мелодию. Люди останавливались послушать, кидали деньги в его чемоданчик.
– Дремлет притихший… – вдруг запел мужчина в болоньевой куртке.
– Северный город! – вторили ему красивым дуэтом мать и дочь в одинаковых красных спортивных шапочках.
– Низкое не-е-е-бо над головой! – дребезжащим голоском подтянула старушка.
И уже хором, все вместе, обнявшись:
– Что тебе снится, крейсер Аврора, в час, когда утро встаёт над Невой?
Наташа обнаружила, что тоже поёт вместе со всеми, поёт, не помня ни слов, ни мелодии…
А через пару минут никого вокруг уже не было: ни музыканта, ни слушателей, только мелькнули вдалеке спортивные красные шапочки, и пропали.
Наташа быстро пошла вперёд по улице, притихшей и дремлющей под свинцовым небесным колпаком, но, почувствовав на себе чей-то тяжелый взгляд, резко обернулась. Прямо на неё пронзительно смотрел трёхметровый бронзовый Гоголь. Словно под гипнозом, она сделала несколько шагов к монументу. В ближайшем фонаре зашипело, пенясь и грозя выплеснуться наружу, масло – или, быть может, перегорая, забилась в агонии электрическая лампочка. Замерло движение на Невском проспекте. В наступившей тишине ударил колокол Казанского собора. Процокали по брусчатке – каблуки? копыта? Прошлое с настоящим перемешалось совершенно. Монумент дохнул на закоченевшие пальцы, поддёрнул половчее шинель, облизал губы тонким, маслянисто блеснувшим языком – и наваждение исчезло. Только в ограде, возле самого постамента, лежала теперь тушка голубя, аккуратно обезглавленная.
– Всё-таки откусил! – с уважением прошептала Наташа и посмотрела на памятник снизу вверх.
Памятник смотрел на неё сверху вниз.
– Стильный макинтош, – продолжала Наташа, оглядев спадающую складками бронзовую шинель, – и как раз для такой погоды.
– Да, интересный фасон, мне тоже нравится, – вместо Гоголя ответил Рыба. Он уже стоял рядом, и на нём было серое шерстяное пальто, клетчатый шарф через плечо и такая же кепка – не хватало только трубки, и получился бы типичный городской сумасшедший, возомнивший себя Шерлоком Холмсом.
– Я вот про него говорю, – Наташа указала на памятник. – Но ты тоже ничего себе прикинут.
На свет немедленно была извлечена телефонная гарнитура. Хотя – мельком подумала Наташа – на улицах этого города вряд ли кого-то удивит человек, разговаривающий сам с собой или с невидимым собеседником.
– Что вы сделали со своим небом? – оглядевшись, спросил Рыба.
– Это не наше небо, – весело ответила Наташа. – Ты что, не заметил – мы в другом городе! Ну-ка, давай, найди десять отличий.
Она схватила его за руку и потащила в сторону Невского. «Художник! – прошептал Рыба, когда перед ними возникла громада Казанского собора. – Только художник мог так…» Он остановился, замолчал, захлебнувшись впечатлениями, но Наташа уже толкала и тащила его дальше, вперёд, к новым восторгам и открытиям. Рыба щурился, замирал посреди тротуара, смотрел куда-то вверх или в сторону и произносил непонятные слова – то ли сложные архитектурные термины, то ли известные только в хрупком мире нецензурные слова, выражающие крайнюю степень восхищения.
Стоило выйти на набережную Фонтанки, как налетел ветер. Не ураган, срывающий крыши с домов – но Рыбе хватило и самой малости. Словно ребёнок, стоял он посреди моста, раскинув руки в стороны, и ловил сквозняк за волосы.
– Молодой человек! Сойдите с дороги и не мешайте циркуляции публики! – строго сказала ему какая-то дама.
– Извините, мэм, – ответил Рыба и отскочил к перилам. А потом, повернувшись к Наташе, восторженно добавил:
– Чтоб меня ветром унесло! Я её видел!
– И она тебя увидела. Но ты не волнуйся, тут все спят на ходу и видят сны. Иногда – чужие.
– Наверное, люди здесь живут добродушные и спокойные, – сказал Рыба, – ведь всё дурное тут же уносит ветер.
– Да ещё чего! Такие же психи, как везде, только тихие. Не город, а сумасшедший дом в период ремиссии.
– Тебе так кажется, потому что весь этот город – художник. С ним нелегко ужиться без любви.
– Я не собираюсь жить с целым городом. У меня есть ты, этого достаточно… Но спасибо, что напомнил о художниках. Мне же надо привезти отсюда всяких подарков. Дурацкая традиция: ищи тут, чего нет там.
Наташа, как незадолго до неё – Рыба, встала посреди Аничкова моста, раскинув руки в стороны, и обратилась к прохожим с просьбой указать путь к ближайшей сувенирной лавке. Но все, как на беду, были местными жителями и сувенирами не интересовались. Зато рассказали, кто может почти бесплатно наточить ножи и починить утюг любой степени сложности, в каком подвале ставят лучшие в городе набойки, где продаётся самый вкусный ржаной хлеб, и как найти Костю Моряка, который на своём катере за бутылку водки перевезёт вас с одного берега Невы на другой, если разведены мосты. Наташа было отчаялась, но тут в толпе мелькнул высокий чернокожий турист в розовой будёновке, зенитовском шарфе по колено, в распахнутой шубе, под которой виднелась футболка «Я сердечко Питер», и с расписной балалайкой за плечами. Он-то и указал путь к магазину, в котором умудрился так удачно затовариться.
Придерживаясь направления, заданного интуристом, Наташа и Рыба прошли немного по набережной, свернули во двор и нашли крошечную лавку с безделушками. На прилавке лежали сувениры с видами города, по стенам были развешаны картины, тарелки, футболки, какие-то украшения и просто изящные вещицы.
Рыба застыл перед стендом «Всё по 50». Наташа уже успела выбрать подарки и расплатиться, а он продолжал глазеть.
– Нравится, что ли? – с удивлением спросила она, подойдя поближе.
– Нет. Неподражаемо уродливо.
– Так правильно, ты посмотри на цену. Столько оно и стоит.
– Но ведь это – украшения.
– Ну да. Дешевые украшения.
– Они для красоты?
– Для неё.
– Разве уродливое может украшать?
– Слушай, а эти ваши безродные с окраин – они что, в колье с брюликами свиней доить ходят?
Рыба беспомощно моргнул, вскинул руку к голове, чтобы заправить за ухо непослушную прядь, но вместо этого поправил кепку.
– Невозможно умереть от того, что тебе нечем себя украсить, – осмыслив все незнакомые слова, ответил он. – Только то, без чего можно умереть, должно стоить мало. Или вообще ничего не стоить.
– Какой же ты рабовладелец и крепостник! По-твоему, если человек бедный – то он должен ходить урод-уродом, в дерюге и онучах?
Рыба снова заморгал и вцепился в кепку.
– Украшения красивы, – попробовал объяснить он, – но они не сделают урода ни на вот столько красивее. А такие украшения… Они вполне могут превратить привлекательного человека в менее симпатичного.
– Да я и не собираюсь это покупать, чего ты раскипятился. Смотри зато, что у меня теперь есть! – Наташа достала из кармана желтую стеклянную рыбку. – В компанию к синей. Чтоб не скучала! Ну, мы здесь ничего больше не забыли? Тогда вперёд!
Наташа и Рыба вышли на набережную и зашагали обратно в сторону Невского проспекта. Пока они изучали ассортимент сувенирной лавки, на город опустились сумерки. Дома стали светло-серыми, словно сотканными из тумана. Во всех окнах отражалось небо – совсем как в хрупком мире. Неожиданно словно лазерный луч прорезал свинцовый небесный колпак и привёл в действие невидимые механизмы: серый занавес разъехался в стороны, и люди увидели заходящее солнце.
Закат позолотил дома, небо, птиц и автомобили. Дворцовая площадь и прилегающие к ней улицы превратились в пылающий костёр. Из него, целые и невредимые, выезжали автобусы и автомобили. Словно рождённые в этом адском пламени. Райском пламени? От райского же семени. Совсем не ко времени.
Наташа, Рыба и все люди, которые были вокруг, моментально забыли о том, куда шли. Они развернулись и зашагали навстречу пылающему, неестественному, совсем не закатному закату, чтобы прыгнуть в этот плавильный котёл и выйти из него совершенно иными.
Рыба стянул с головы кепку и, кажется, готов был пасть ниц и лобзать тротуар, в знак особого почтения к этому зрелищу, но Наташа его удержала. Он стоял рядом с ней, обмякший, взъерошенный, по щеке слеза катилась, но он не замечал этого. Он увидел в городе собрата-мастера, умеющего зажигать огонь на дне огромной площади-чаши.
Представление закончилось так же внезапно, как и началось. Занавес из серых туч упал на город железобетонной плитой, прищемив последние солнечные лучи. Вскоре исчезли и они.
Невидимая рука включила фонари. Всё вокруг стало синим, таинственно мерцающим. Серый кот – тот же самый, который утром ловко выудил из-под стула кость для супа, или другой, но очень похожий, или памятник его славному предку, замер на карнизе на уровне второго этажа.
– Неужели для тебя этот сон – не сон? – справившись с волнением, спросил Рыба.
– Уже не уверена, – призналась Наташа.
Она как будто попала в декорации всех любимых детских фильмов-сказок разом. Но эти декорации оказались настоящими, и жизнь у них была своя, не сказочная, обычная. Магазин «24 часа» – стандартный набор продуктов, стандартная публика. Сейчас эти люди купят пиво, чипсы, выйдут в сказку, не заметят этого и отправятся домой смотреть телевизор.
– Это больше похоже на столицу, – заметил Рыба.
– Просто здесь я в гостях. Хоть и работа, а всё-таки отдых. Выбираю, что повкуснее и поинтереснее.
– А дома почему ты так не можешь?
– Не знаю. Там всё обыкновенное. Там я привыкла.
– Только небо, – вдруг тихо сказал Рыба, – небо здесь страшное очень. Как закрытые, запорошенные пеплом веки мертвеца.
– Это Пётр спит. И видит сон, – ещё тише ответила Наташа. – Тсс!
На цыпочках, чтобы не разбудить Петра и не разрушить город, сотканный из его грёз и кошмаров, они свернули на тихую улицу и спустились в первый попавшийся бар, носивший поэтическое название «Ниже плинтуса». Над входом болтался, привязанный бечевкой к невидимым скобам, собственной персоной плинтус. Чтобы войти внутрь, нужно было ему поклониться. Прокопчённый кирпичный потолок нависал над головой – Рыба несколько раз чиркнул по нему кепкой.
– Как много людей, – недовольно заметил он.
– Ты их всех видишь? – удивилась Наташа. – Интересно, а они тебя?
– Слышь, доктор Ватсон, с дороги отзынь! – рявкнул какой-то тип с четырьмя пивными кружками в руках. Наташа и Рыба отпрыгнули в сторону и врезались в чей-то круглый пивной живот.
– Ма-аладые люди! – раздался у них над головой густой бас. – А вот сейчас вас будут бить лицом о стойку!
– Не бейте! – пискнула Наташа и случайно толкнула кого-то, кому для падения не хватало лишь самой малости.
– Наших роняют! – раздался утробный вой откуда-то из преисподней.
Рыба развернул кепку козырьком назад, молодецки гикнул и попытался заслонить собой Наташу ото всех и сразу. Поймал кружку, которую метнули в него нападающие, отхлебнул остатки содержимого, сплюнул и швырнул снаряд обратно. Супостаты ахнули, ухнули и вырвали из пола барную стойку.
– На таран! – скомандовал главный заводила.
– На Берлин! – отозвались откуда-то с пола.
Дело принимало нешуточный оборот. Наташа схватила Рыбу за руку и потащила прочь, они заметались в прокуренной полутьме и, натыкаясь на сырые кирпичные стены, на посетителей, на какие-то фантомы и мороки, всё-таки выбрались на улицу. Пересекли проезжую часть, заскочили в подворотню, дворами перебежали на соседнюю улицу и, убедившись, что за ними нет погони, остановились отдышаться в крошечной безымянной кофейне.
– Видишь здесь кого-нибудь? – строго спросила Наташа. Рыба отрицательно покачал головой.
– Это хорошо. Потому что тут сидят всякие люди. Нормальные. Они тебя тоже не видят. Я уж не знаю, что в этом «плинтусе» в пиво добавляют, если у чуваков коллективные галлюцинации пошли. Но мы с тобой на всякий пожарный останемся здесь. Ты – пока не проснёшься. Я – пока буду поезда ждать.
Рыба посидел немного за столом, потом замерцал, как перегорающая лампа дневного света – и исчез. В воздухе повисла его клетчатая кепка, потом и она испарилась без следа. Наташа оплатила заказ и неторопливо побрела в сторону вокзала.
После прогулки по городу хотелось лечь и уснуть, и уснуть крепко, но Наташины соседи по купе были то ли клоунами, то ли гастролирующими аферистами.
Бывалый лётчик травил байки из своей жизни, путая Вьетнам с Афганистаном. Ближе к пяти утра (и к донышку бутылки) он стал рассказывать, как сбивал фашистов в небе под Москвой.
Вторая попутчица ехала в Москву, чтобы найти затерявшегося там мужа. Два года назад он уехал в командировку и не вернулся. Исправно звонит раз в неделю из телефона-автомата и рассказывает, что всё у него хорошо, беспокоиться не надо, чистое бельё есть, он накормлен, очень занят на работе и пока не знает, когда вернётся.
Третий попутчик был молчалив. Забрался на верхнюю полку, включил радиолу, выпущенную в конце семидесятых, и начал ловить «вражеские голоса».
– Сегодня мы захватим эту планету! – неожиданно прорвался через помехи механический баритон.
Лётчик и жена беглого мужа говорили всю ночь.
Наташа пыталась уснуть, проваливалась в сон, видела где-то вдалеке знакомую улицу, мощённую мокрыми камнями, бежала, спотыкалась, врезалась в стену, и вновь просыпалась в купе, и слышала про сбитых фашистов, про сбежавшего мужа, и всё это – под аккомпанемент шипящей радиолы.
«Теперь – только самолётом, – подумала она, умываясь утром ледяной водой в туалете, – и пусть попробует меня сбить этот ветеран Афгана, Вьетнама и Второй мировой!»
Безумные соседи по купе, как ни в чём не бывало, пили кофе, и выглядели выспавшимися и отдохнувшими.
Выйдя из поезда, Наташа первым делом взглянула на небо. Оно было пасмурным, но не серым, а скорее белёсым – как экран в кинотеатре. Экран, который стерпит всё.
Она с трудом передвигала внезапно ставшие свинцовыми ноги. Остальные пассажиры двигались легко, будто катились на роликах вслед за своими чемоданами.
Главное – пережить этот день и постараться хоть что-то сделать. Много кофе, и умываться почаще. Хорошо, что нет никаких встреч и можно обойтись без макияжа.
«Командный дух, командный дух, командный дух!» – кудахтал в коридоре Митя. Что такое командный дух? Его можно потрогать? Нет. Значит, Митя опять ничего не сделал и выдумывает себе оправдания.
– Командный дух по цене команды двух! – выпалила Наташа. Когда она начала произносить эту фразу, в ней явно был заложен какой-то сверхсмысл. Но к концу предложения он ускользнул.
– Давай-ка ложись на диван, мы дверь закроем, телефоны отключим и будем тихонько работать, – предложила Мара.
– Кино вы будете тихонько смотреть, – зевнула Наташа и потянулась к телефонной трубке. – Не спать, не спать. Дело не ждёт.
– Нельзя быть такой недоверчивой! – делано ужаснулась Кэт. – Неужели люди тебя так часто обманывают?
– Нет. Потому что я не даю им этой возможности.
– А ты дай, дай им эту возможность, – подзуживала Кэт, – и увидишь, что обманывать тебя будут только совсем гадкие подонки. А мы – честные. Мы и правда будем тихонько работать.
– Будем-будем, – подтвердила Мара и на всякий случай прикрыла ежедневником свеженький DVD-диск.
После обеда Наташа сдалась на уговоры и провалилась в темноту сна. Иногда из этой темноты вылетал на игрушечном детском самолётике лётчик-ас и говорил: «Пиф-паф, хэнде-хох!», или невидимая радиола ловила позывные с корабля космических захватчиков.
Небо окрасилось багровым, взметнулись в недосягаемую высь копыта бронзового коня, и Медный всадник прошептал: «Спи ко мне…» Пролетел голубь без головы, и небо сделалось свинцовым. Из небытия возникли зыбкие силуэты в лохмотьях. «Здесь не спят! Здесь – царствие чумы!»
«Мы, мы, мы», – эхом отозвались стены бара «Ниже плинтуса». Они начали сжиматься, и уже грозили превратиться в каменный мешок, силуэты в лохмотьях приближались… Но вот где-то вдалеке невидимый трубач протрубил: «Дремлет притихший северный город», и рухнули страшные стены, рассыпались орды мертвецкие, только мелькнули в сером мареве две спортивных красных шапочки. Наташа побежала за ними – и вырвалась из лап кошмара, и вскочила с дивана, стряхивая остатки сна.
В кабинете было полутемно и тихо, горела на полке свечка под ароматической лампой, плясали на стенах отблески голливудских спецэффектов. Кэт и Мара, прижавшись друг к другу, сидели перед монитором, по-братски поделив наушники, и трудились в поте лица – то есть смотрели какой-то новый фильм.
Глава двадцать шестая. Ночные голоса
Наташа вернулась домой, словно из дальнего похода. Посмотрела на своё жилище чужим, пристрастным взглядом. Как всё запущено!
Раньше, когда в её жизни ещё не было Рыбы, она перед сном, для релаксации, чистила или драила какой-нибудь кусочек квартиры. По выходным – пылесосила, выбивала ковры, вытирала пыль, устраивала грандиозную стирку. Теперь она даже вещи по местам забывает раскладывать: на столе в гостиной, помимо скатерти – целая гора каких-то жестянок, книг, листков с записями, бесплатных газет, пустых пакетов.
«Вот бы Рыба не спал ко мне всего только один вечер – и я бы живо всё здесь привела в порядок!» – подумала она.
Разобрала сумку, заварила чай. После дневного сна тело было ватным, но не слабым. Мысли двигались в голове медленно, но по прямой линии. Просто взять тряпку, просто намочить её под краном, просто протереть стол на кухне. Потом отчистить плиту… Полночь. Спать не хочется совсем, в стопах и кистях рук – как будто маленькие моторчики.
Не стоило спать днём, да ещё в этом здании, надо было перетерпеть – или уж честно ехать домой. Права Снусмумра – там какая-то зачумлённая атмосфера. Вон и скелеты приснились, которые чуть не заманили её в своё чумное царство.
Думая о скелетах, перегладила ворох постельного белья. В следующий раз Рыба не узнает эту квартиру. Час ночи. Тело стало лёгким, ловким и послушным, как после двух месяцев спортивных тренировок.
Повесила новые занавески, старые замочила. Открыла окно в гостиной – пусть проветрится комната. Отодвинула холодильник, нашла прошлогодний счёт за телефон, магнит, привезённый из Барселоны, и упаковку зубочисток. Вымыла пол, вымыла холодильник. Вымыла магнит. Пересчитала зубочистки.
Без четверти два. Хотела закрыть окно – услышала женский крик на улице. Накинула пальто, вышла на балкон. Может быть, она не спит сейчас для того, чтобы спасти чью-то жизнь?
Внизу, возле самого дома, начиналась возня. Женский крик повторился, его сменило совсем уж нечеловеческое мычание.
Наташа откашлялась и приготовилась грубым боцманским голосом гаркнуть: «В чём дело? Милицию вызвать?» Но тут бормотание стало более разборчивым: «Чего нажимать, ты говори, я нажму», и женщина закричала снова:
– Я тебе говорю! Восемь! Девять-ноль-три! Ноль, я тебе говорю! Потом – три!
На улице тихо. Кто-то неуверенно жмёт на кнопки телефона с тональным набором, кнопки послушно попискивают – «Пиу! Пиу-пиу!» – и снова тихо. Слышно, как где-то вдалеке, должно быть, в районе Киевского вокзала, проносится с воем пожарная машина.
– Ну… Чё ты спишь. Дальше диктуй, – пробасил тот, кто набирал номер.
Ветер пронёсся по скверу, зашелестели деревья. Опять тишина. Какая-то возня.
– Дай мне сюда, я сама наберу!
– Пиу! Пиу-пиу! Пиу! – послушно откликается тональный набор.
– Ой, нет, не могу, у меня цифры раздваиваются. Набирай давай ты!
– Э… диктуй.
– Я же говорю – восемь! Девять! Там чего-то ещё пять… А сам ты не помнишь?
– Откуда?
– Надо тебе записать. Ну, чё он так взял и разрядился? Набирай – восемь…
С третьей попытки барышне удалось побороть опьянение, и она вспомнила нужный номер. Зато её спутника, видимо, развезло окончательно.
– У… Угу… – ухал он.
– Не угу! Не угу, а набирай давай! Восемь! Ну! Жми восемь! Я сейчас тебя ударю!
– Пиу… – обречённо сказал аппарат. И затих. Затихли и полуночники под балконом.
Наташа тяжело вздохнула, сходила в комнату за своим телефоном. Набрала подслушанный номер. Тут же откликнулся встревоженный женский голос:
– Ну, где тебя носит, проститутка?
– Здравствуйте, вы только не волнуйтесь, – начала Наташа, – но под моим балконом…
– Убили? – ахнула женщина. – Изнасиловали? Шубу сняли?
– Да нет, там вроде живы пока все. Пытаются набрать ваш номер, но не попадают по кнопкам. Возможно, потому, что пьяные. С ними всё в порядке. Они, должно быть, заблудились.
– Я так и знала. Так я и знала, когда она мне ещё днём звонила. Мерзавка! Ну ничего, отец с ней поговорит. Где? Я сейчас на такси за ней приеду.
– Записывайте, – Наташа продиктовала адрес.
– Так это же наш дом! Мы недавно сюда переехали, она не запомнила ещё, где тут у вас подъезды. Крикните им, чтоб обошли, а то я в ночной рубашке сижу у окна, все глаза проглядела.
– Эй! – крикнула вниз Наташа. – Вы, двое, которые номер набирают! Обойдите дом! Подъезды во дворе!
– Чего эта дура орёт? – возмутилась девушка. – Ночь, а она орёт.
– Эй, дама! Спать надо! – гаркнул из темноты её спутник.
Читать бесплатно другие книги:
