Спи ко мне Лукас Ольга
– Видали, как со мной нужно? – спросил Митя у своих помощниц. – Учитесь у нашего лучшего работника!
– Мне бы побыстрее, Митенька, – Наташа поскребла ногтем край стола.
Митя пододвигает к себе аппарат и начинает священнодействовать. Включена громкая связь. Один гудок, другой. «Приёмная!» – отвечает заспанная секретарша, переключает на нужного человека. На
таша хватает трубку. Нужный человек – это не тот, кто ей нужен, а его заместитель. А нужный уехал. На Гоа, по обмену опытом с тамошней молодёжью. Нет, ну кто же против, тем более, если все бумаги уже поданы и заверены. Но надо посоветоваться.
– Вы советуйтесь, а я у телефона посижу! – наглеет Наташа.
– Нет, так не пойдёт. Вдруг кто позвонит, а у нас линия занята.
– Так она у вас и так занята!
– Ну, вы же дозвонились? Терпение, терпение. Сейчас схожу по вашему вопросу. Через пятнадцать минут звоните.
– Это было раз! – угрожающе говорит Митя, когда Наташа вешает трубку.
Ровно через пятнадцать минут она делает попытку дозвониться сама – Митя никогда не неволит коллег: хотите потерпеть поражение – терпите. Наташа терпит раз, другой, пятый…
– Мы – обедать, вам что-нибудь принести? – хором спрашивают длинноногие девочки. – Мы в японский ресторан! Но если хотите, зайдём в немецкий! Или в кондитерскую! Или в столовку! Или в гастроном! Или…
– Я вчера от острой тоски изготовил изумительный борщ. И взял с собой в термосе. Так что идите с миром! Если опять задержитесь на лишних полчаса – накладную на вас докладу. Эм-м-м…. Докладную накладу. Короче, кыш отсюда, – путается в сложных словах Митя. А потом, как бы играючи, с первой попытки дозванивается до нужного человека.
– Ваше дело мы утрясли, – воркует заместитель. Слышно, как он помешивает ложечкой чай в стакане. – А что ж, хорошее дело. Поддержим. Это же у вас спортивное мероприятие, типа городского ориентирования?
– Не совсем. Это социальная сеть.
– Да? А почему у меня написано… Так, подождите, выходит, я не там советовался. Уехал, ничего не оставил… это я не вам! Через пять минут перезвоните, и всё уладим.
– А можно я повишу на трубке? Чтобы не набирать вам в третий раз.
– Что значит – повишу? Висеть на турнике надо! Не валяйте дурака, а то я опять всё перепутаю.
– Это было два! – делает пометку Митя.
Через пять минут Наташа набирает нужный номер – гудки, гудки, гудки… Едва к телефону прикасается Митя – соединение мгновенно устанавливается.
– А что, Интернет и социальные сети – это сейчас приоритетное направление. Ваши документы рассмотрены, одобрены. Вот они, собственно, рядом со мной на столе. Оказывается, всё это время лежали. Главный их подписал, прежде как уехать. Присылайте курьера.
– Спасибо… Я так вам благодарна…
– Пустяки. Спорт – всему голова. В здоровом, как говорится, теле – здоровый дух!
– Это было три, – потирает руки Митя. – Теперь ты моя!
– Твоя, твоя.
– Но ты не думай. Я не изверг. Раз ты плохо спишь, когда долги на тебя давят, то давай так…
Словом, сговорились. Три звонка – в обмен на одну встречу следующим утром. Митя будет нежиться в кроватке, приедет на работу как обычно, к одиннадцати. А Наташа уже в девять должна сидеть в комнате переговоров и любезничать с одной злобной, спортивного вида мегерой, разъезжающей по городу на желтом «Ягуаре». Митя эту мегеру очень боится, потому что она всегда требует от него невозможного, а он не в силах отказать, когда видит такой напор. И вот Наташе выпала высокая честь – встретиться с этой наводящей на всех ужас заказчицей и отказать ей в самой категорической форме. При этом не потерять заказчицу – что особенно важно.
На следующее утро Наташа пришла на работу пораньше, сняла с крючка ключ от малой переговорной и спрятала его под пятку. Расписалась за Митю – якобы, это Митя взял ключ, ведь он же переговорную заказал. Без трепета поприветствовала повелительницу желтого «Ягуара».
Она, кстати, оказалась не такой уж мегерой – надо было просто аргументированно объяснять, почему технически невозможно заклеить все поручни в метро рекламой её маникюрного салона, и она тут же согласилась на обыкновенные световые щиты на эскалаторных сводах. Да ещё и вручила Наташе подарочный купон «Закажите на 10 000 рублей всяких разных маникюров – и получите в подарок крем для рук».
Уехала спортивная маникюрша, коридоры и кабинеты заполнились людьми, начался и закончился обеденный перерыв. После обеда младших сотрудников – а в их числе и Кэт с Марой – согнали на какой-то нелепый тренинг корпоративной солидарности. Пользуясь тишиной в кабинете, Наташа сделала всё, что было запланировано, и даже кое-что сверх того. Рабочий день перевалил за середину. Всё было хорошо. Но что-то было нехорошо. Наташа задумалась – что именно? Что она упустила, не сделала? И вдруг поняла. Она боится потерять Рыбу. Причём не того боится, чего стоило бы: что однажды они перестанут сниться друг другу и расстанутся навсегда. А боится она, что Рыба встретит Кэт Матроскину и влюбится в неё. Он обязательно увидит её, нет такого мужчины, который бы не заметил Кэт. Она такая живая, такая непосредственная. Да что там! Кэт – красавица, умница и человек неплохой. При виде таких, как она, все радуются, все улыбаются. Все хотят быть ей полезными.
Кэт и Рыба. Вот они идут, обнявшись, по улице, и все смотрят на них с восхищением. Вот она накручивает на палец его непослушную зелёную прядь. Вот он рассказывает о своих чашках, а она искренне восхищается им. Вот она расстёгивает крючок за крючком на его костюме…
Наташа вскочила с места. Прикинула, как можно передвинуть шкаф с документами, чтобы заслонить стол, за которым работает Кэт. Если стол развернуть боком, а шкаф поставить наискосок – можно скрыть её почти полностью.
Скорее! Скорее двигать шкаф! Позвать ребят-дизайнеров! Хватит троих: один будет двигать, а двое – следить за тем, чтобы это у него выходило максимально художественно.
Наташа выскочила в коридор, сделала несколько шагов, остановилась. Неприятное ощущение нарастало. Может быть, отправить Кэт к Мите, а на её место взять какого-нибудь прыщавого мальчика?
– Мало мне забот, теперь ещё мальчика какого-то искать! – подумала она. И вдруг поняла, что произнесла эту фразу вслух. То-то смеху было бы, если бы кто-нибудь услышал! Наташа резко свернула за угол – и чуть не сбила с ног Рыбу.
– А ты как… тут…– у неё уже не хватало слов!
– Сегодня лёг пораньше. И сразу сюда, – Рыба огляделся: стены без окон, очень много закрытых дверей. – Мы сейчас где-то под землёй, да?
– Мы сейчас в аду, – ответила Наташа, – и наш ад – режимный объект. Тебя могут увидеть черти с вилами!
– Кто меня увидит? Меня никто, кроме тебя, не видит.
– Ты не знаешь наших чертей! Ладно, иди пока в мой кабинет. Номер 712, за углом. Там никого нет. А я сейчас.
Шкаф, конечно, двигать уже бесполезно. Одно хорошо, что Кэт на корпоративном тренинге. Сейчас Наташа быстро добежит до туалета, потом скажется нездоровой, и они с Рыбой спокойно уйдут отсюда.
Туалеты на седьмом этаже выходили дверями как бы на центральную площадь: здесь сидел дежурный секретарь, здесь пересекались маршруты дизайнеров, бегающих к кофейному автомату, и менеджеров, возвращающихся от генералитета с намыленной шеей.
Здесь и настиг Наташу Прямой. Он тоже вышел из туалета.
– Ну, как дела продвигаются? – спросил он. – Читаю твои отчеты. Молодец, умеешь работать.
Наташа изобразила на лице смущение, потом сообщила об успехе с КПМПМП.
– Очень хорошо! – возвысил голос Прямой. – Ну а вообще как?
Он затеял этот разговор в воспитательных целях – не Наташу воспитывал, конечно, а тех, кто в этот момент проходил через «центральную площадь». Пусть знают, как надо работать, чтобы заслужить похвалу начальства.
– А напомни-ка мне, каков у нас прирост посещений, – Прямой рокотал уже, кажется, на всё здание.
«Это надолго», – поняла Наташа. В другой раз она с удовольствием подыграла бы ему, но сейчас все её мысли занимал Рыба.
Рыба тем временем не скучал. Буквально за пару минут до его появления Кэт и Мара вернулись к работе. Корпоративный тренинг ещё не закончился, просто они притворились «эгоистичными инфантильными тварями» (слова тренера) и были с позором изгнаны, на зависть прочему персоналу. «Эгоистичные инфантильные твари» старались наверстать упущенное – присутствие на тренинге не считалось достаточно уважительным поводом не выполнить дневную норму.
И тут дверь открылась. Кэт не заметила этого – она сочиняла обличительную статью о корпоративных тренингах. Рыба вошел, увидел Мару, но не сразу понял это – она слишком сливалась с интерьером. И Мара увидела его. Вскочила с места, уронила карандаши, скрепки, ещё какую-то мелкую офисную утварь.
– Вы артист? – спросила она. – Вы будете в рекламе маникюра сниматься? Вам тогда не сюда, не к нам.
– Мне сказали, чтобы я шел сюда, – растерялся Рыба. – Мне уйти?
– Нет-нет, если сказали, не уходите. Сейчас-сейчас. Как же, детектив такой, очень хороший, четырёхсерийный. Вы там снимались, да?
– Ты можешь в коридоре по телефону поговорить? – кротко спросила Кэт. Мара не слышала её. Рыба – не видел. И Кэт не видела Рыбу.
– Или нет, подождите. «Мастерская Петра Фоменко». Я вас запомнила в роли Фауста. Точно. У меня такой вопрос… даже не знаю. Лучше не надо, да?
Рыба затравленно огляделся, дёрнулся к выходу, потом внимательно посмотрел на Мару – и остался. Даже подошел к её столу, склонил голову и тихо сказал:
– Я не тот, за кого вы меня принимаете. Но если я – это он, то что я могу для вас сделать?
– Понимаете… – Мара набрала побольше воздуха в лёгкие и решилась:
– Несколько лет назад я написала пьесу.
– Ты пьесу написала? – подпрыгнула Кэт. – Дашь почитать?
Рыба молча ждал продолжения.
– Ну, ну, дай же почитать, не жадничай! – Кэт была уже рядом с Марой. Они с Рыбой, не видя друг друга, стояли возле её стола. И тут вошла Наташа.
– Та-ак, – сказала она и осела на пол, у стены. Все трое бросились к ней, позабыв про пьесу.
– Со мной всё в порядке! – объявила Наташа, подымаясь на ноги без посторонней помощи. – Почему вы не на тренинге?
Сообразив, что в помещении находится кто-то ещё, кого он не видит, Рыба осторожно отступил в тень.
– Тренинг закончился! – хором соврали Кэт и Мара.
– Да? А почему я слышала голоса в большой переговорной?
– А там остались двоечники. Которые плохо тренировались! – нашлась Кэт. – А Мара пьесу написала! Представляешь?
– Прямо на тренинге? – с сомнением спросила Наташа. – Дурное влияние Гогоги детектед. Значит так. Мне плохо. Все видели? Мне плохо. Я – домой. А вы – работайте!
Она выключила компьютер, одной рукой подхватила сумочку, другой – Рыбу, и буквально вытолкала его в коридор.
– Ну, как тебе мои девочки? – спросила она, глядя ему в глаза.
– А много их? Я только одну увидел.
– Ну, и как она тебе? Красивенькая, да?
– Ну… своеобразная, – дипломатично сказал Рыба. – Но художники всегда выглядят несколько особенно.
– Художники? Кэт – художник? Что-то я не заметила.
– Мастера всегда видят художников. Ещё до того, как она сказала о пьесе, я почувствовал эту призрачную границу.
– А, так ты Мару увидел? – успокоилась Наташа. – Не повезло. Вторая куда симпатичнее. И помоложе. Тебе бы понравилась. А Мара – так, недоразумение. Тётка нелепая, и неудачница полная.
– У вас ко всем художникам так относятся?
– Как – так?
– Ну, у вас принято делать вид, что человек не стоит на границе мира, в котором танцуют духи? Что он такой же, как вы? У вас принято требовать, чтобы он, несмотря на предназначение, принадлежал к своему лару? Зарабатывал деньги? Заводил семью?
– У нас нет ваших дурацких ларов. И суеверий про духов на границе – тоже нет! И ни от кого у нас ничего не требуют. Мара сама устроилась на эту работу, никто её не заставлял.
– У вас, наверное, переизбыток художников, если вы так безрассудно разбрасываетесь ими.
– Ничего не разбрасываемся. Если художник талантливый – он пробьётся, и ему будут платить нормальные деньги. А если никому не нужно то, что он делает, то пусть идёт и работает, как все.
– Значит, в вашем мире художниками считают мастеров, – резюмировал Рыба. – Тогда понятно, почему он такой жесткий. Границы мира, на которых танцуют духи, забраны решетками, залиты свинцом. Художник должен притвориться или умереть. Как же получилось, что ты живёшь в такой клетке, но видишь во сне наш мир? Наверное, благодаря тому, что рядом с тобой живёт художник.
– Запал на Мару? Надо же! Может быть, вернёмся? Она будет счастлива! Она …
– Нет, – Рыба выставил руки вперёд, – даже не думай. Даже не говори. Быть с художником возможно только другому художнику. Или очень любящему человеку. Это пропасть. Это бездна. Нет!
– Бедная Мара, вот никто и не хочет с ней быть. Раз она пропасть и бездна. Только и остаётся, что любить киноартистов.
– Видимо оттого, что киноартисты – единственные художники вашего мира, которым позволяют быть собой…
«Что же мы делаем, – подумала вдруг Наташа, – мы спорим о чём-то несущественном, а ведь у нас так мало времени на то, чтобы быть вместе».
– Ты извини, если я вижу кого-то ещё, кроме тебя, – глядя куда-то в сторону, тихо сказал Рыба. – Это не потому, что я хочу их видеть.
Наташа обняла его, словно пытаясь оградить от целого мира.
– Это ты извини. Я глупая, да. Но мне бы хотелось спрятать тебя от всех, от всех, от всех.
– От всех, кто в моих снах, или в твоих – тоже?
А ведь правда. Там, в хрупком мире, гораздо больше конкуренток. Все эти феи с розовыми волосами, в развевающихся одеждах, и многие из тех, кого Наташа просто не видит. Но выбрал-то он её. Значит…
– Не надо меня прятать, – вдруг серьёзно сказал Рыба, – потом сама не отыщешь.
– Ключ… – спохватилась Наташа. – Куда-то я спрятала ключ…
И тут только поняла, что так тяготило её весь день, что она даже придумала нелепую историю про Рыбу и Кэт. Ключ от комнаты переговоров у неё под пяткой, и он натирает ногу!
Она повесила ключ на место и отметилась в журнале регистрации. Утренние переговоры назначал Митя, с него и спрос. А Митю и без того достаточно чихвостят за мелкие и крупные пакости, которые он невзначай делает коллегам, так что проклятья людей, не попавших сегодня в малую переговорную, наверняка отскочили от него, как каучуковые мячики от железобетонной стены.
Глава семнадцатая. Мара и её пьеса
У директора премии был гипнотический голос. Бархат, пропитанный коньяком. Повергающий в транс и обращающий в слух. Этот голос хотелось слушать как музыку, не вдумываясь в смысл, который он пытается до вас донести.
Многие так и делали: слушали, а заслушавшись, улетали за облака. Голос стихал, облака рассеивались, но собеседники уже стыдились переспрашивать – чтобы обладатель чарующего колдовского голоса не подумал, будто они такие дураки, что с первого раза понять не могут.
В один прекрасный вечер на удочку этого голоса попались сразу двое: Марина Безъязыкова, она же Мара, и Пётр Тётушкин, он же Петя, молодой филолог из Санкт-Петербурга. Директор премии умолк, потом улыбнулся, как утомлённый добрыми делами волшебник, положил на стол договор, и рыбки угодили в сети.
По этому договору Мара и Петя должны были в течение полугода вычитывать рукописи, которые со всех концов страны придут на премию «Алло, мы ищем сценарий». Рыбки послушно расписались там, где заботливый волшебник, или кто-то из его помощников, поставил простым карандашом едва заметные галочки.
Обладатель голоса исчез. Наваждение рассеялось. Мара и Петя остались наедине с рукописями.
– Вот повезло мне! – сказал Петя. – Неделю назад приехал в Москву, и уже вляпался. Ты сумму прописью разглядела? Которую мы получим в случае выполнения и так далее?
Мара прочитала сумму прописью.
– Два раза сходить в Макдональдс, и потом ещё месяц с шиком ездить на метро! – ярился Петя. – Вот что на эти деньги в вашей Москве можно. А я квартиру хотел снять! Размечтался.
– А всю эту неделю ты где жил? Неужели на вокзале? – спросила Мара.
– Не, у друга. В Алтуфьево, знаешь, по серой ветке. А, ну да, знаешь. Но там однушка, а он с девушкой съехаться хочет. Так что я в их уютном гнёздышке буду уже лишний.
– Ты можешь какое-то время пожить у меня, – предложила Мара, – у меня две комнаты.
Так они стали читать рукописи – каждый в своей комнате. Очень быстро Петя нашел себе сразу несколько подработок. Он вёл колонку о книгах в глянцевом журнале для школьниц, рассказывал о книгах на радио в передаче для пенсионеров, писал о книгах на оппозиционном Интернет-сайте, проводил встречи с писателями в книжных магазинах. То и дело какая-нибудь подработка накрывалась – но ей на смену приходили две новые. Петя очень быстро обживался в столице.
Каждый день, помимо положенного количества рукописей, он прочитывал хотя бы одну книгу. То есть не прочитывал, конечно, а пролистывал, просматривал, находил, от чего оттолкнуться, а чаще – к чему прицепиться, и дело было готово.
Ещё он писал статьи, приуроченные к дням рождения или смерти известных писателей, и заранее предлагал разным журналам. Когда одну и ту же статью принимали сразу в двух изданиях, он просил дать ему время на доработку, менял местами слова и абзацы, добавлял цитат и отсылал готовый материал заказчику. Однажды Мара спросила, почему он так привязан к датам, и Петя ответил гордо: «Я мыслю информационными поводами!»
– Слушай, я понял, почему мы купились на голос нашего обворожительного директора, – сказал он как-то раз за ужином. – Булку передай мне, пожалуйста. И масло. Ага, спасибо. Так вот… слушай, фиговая булка у вас в Москве… так вот… что я хотел? Надо стиралку запустить, вот что. Нет, не то… Дай-ка ещё колбасы. А, вот. Я же провёл журналистское расследование. Он бывший актёр.
– Кто? – Мара не поспевала за причудливыми скачками Петиной мысли.
– Да директор наш. Колбаска, кстати – во! – Петя поднял вверх большой палец, слизнул с него масло. – Знаешь почему? Питерская потому что.
– А директор наш какое отношение к этой колбасе имеет?
– Никакого. Просто я же ем её сейчас. Не могу не реагировать. А что директор? А, да, директор. Ты «Театр у микрофона» помнишь? Наш красавчик там лет двадцать служил, пока лавочку не прикрыли. Так что его единственный инструмент – голос.
– Ну и в чём расследование? Я знаю, что он участвовал в радиопостановках, – ответила Мара. – Давай допивай чай, мой посуду, а я пока стиральную машинку запущу – и пора браться за дело. Потому что сейчас наш единственный инструмент – время.
– Нет, – возразил Петя, – время – наш единственный материал. Причём – расходный. Мы должны его экономить. И я придумал как!
По мысли Пети, читку рукописей надо было довести до автоматизма. Каждый день они по очереди будут читать вслух определённое количество работ. Десять процентов прочитанного будут переправлять на следующий уровень, режиссёрам и продюсерам – членам жюри премии.
– Нам, конечно, шлют одно только феерическое дерьмецо! – размахивая пустой кружкой, восклицал Петя. – Но это нас не касается. Будем выбирать то, что меньше пахнет и по цвету не такое противное.
Утром, днём или вечером – когда у Пети было свободное время – они вдвоём садились на кухне и читали. Читали пьесы, сценарии, рассказы, повести, романы, наброски, дневниковые записи. О бандитах читали, о работниках офиса, о том, как героя никто не понимает, и о том, как автор не понимает своего героя, о гибели мира и спасении мира, о нашествии инопланетян, о сытой, но скучной жизни пожилых эмигрантов, о французской жизни (глазами провинциалки, ни разу не выезжавшей за пределы родной области), и так далее, и так далее.
– А ну-ка, перечитай ещё раз, – говорил Петя (или Мара), услышав что-то выдающееся (со знаком плюс или минус).
– Изволь. «Алёша дёрнул за рычаг гранаты и спрятался в поросли дубняка».
– За рычаг гранату дёрнул? Ай, молодец, Алёшенька. Полный восторг. Теперь моя очередь читать.
Наступила весна, потом лето. Петя зарабатывал уже достаточно для того, чтобы снять где-нибудь комнату, но он как будто забыл о том, что Мара приютила его только на время. В его оправдание следует сказать, что дома он бывал редко, пол и посуду мыл по первому требованию, и с ним было легко и весело. Поэтому хозяйка всё откладывала и откладывала разговор о переезде. «Вот закончим вычитку, и он сам уедет», – говорила она себе.
С некоторых пор у Мары появилась тайна. Почти год назад она написала пьесу. Сопротивлялась этому, сколько могла – ведь ничего нового создать уже нельзя, ей ли, дипломированному филологу, не знать этого? Но, вопреки всем сомнениям, пьеса была написана, и было в ней что-то такое, что не давало покоя. Как на место преступления, возвращалась Мара к своей рукописи и перечитывала – целиком или частями.
Показать её друзьям она не могла. Все они тоже были дипломированными филологами и прекрасно знали, что ничего нового создать уже нельзя. И тайна зрела под спудом, ожидая возможности выйти наружу.
Однажды у Пети образовался свободный день, и он предложил за раз вычитать трёхдневную норму. «А потом отдохнём от этой муры, а то мне перед сном кажется, что на меня деревянный сюртук надели, и он мне жмёт во всех местах!» – признался он.
Запаслись едой, чаем, сигаретами. Работали споро, ловко отпуская комментарии по поводу прочитанного. Ненароком нашли совершеннейший бриллиант, читали и словно бы видели всё, что описывает автор. Посмотрели на подпись – узнали лауреата всех театральных премий. Сделали перерыв.
А потом какой-то чёрт дёрнул Мару за руку. И, когда настала её очередь, она стала читать свою пьесу.
Уже после первых двух реплик поняла, что всё не то, не так, и вслух звучит как-то жалко, неправдоподобно. Куда-то делось ощущение полёта.
– Путаница с двойниками! Какой креатив попёр! – прокомментировал Петя. – Слушай, но эту тему, кажется, исчерпали ещё в семнадцатом веке. Диагноз: очередное сомнительное дерьмецо второй свежести.
– Погоди диагноз ставить, – попросила Мара, – может быть, там другая идея. Я чувствую.
Она часто выступала в роли адвоката неизвестных ей конкурсантов, поэтому Петя не заподозрил её в личной заинтересованности.
– Всё может быть. Если ты так думаешь… Ну, почитай из середины, – разрешил он, – а я покурю пока.
Он открыл форточку и впустил в кухню детские голоса и скрип качелей. Мара бездумно перелистнула страницы, потом стала читать из середины. Как назло, попалась сцена, которую невозможно было понять, не зная всего, что было до того.
– Да не, ерунда какая-то, – сказал Петя, – образованный графоман. Слишком гладенько всё. Вышел на пенсию, дети выросли. Чего ещё делать?
– Точно не годится? – спросила Мара.
– Не, в отвал. Давай, моя очередь читать.
Снова читали, всё было как в дыму. Хотя Петя, когда курил, чуть не по пояс высовывался в форточку. Вечером ему позвонили, и он, сложив на груди руки в индийском приветствии намасте, сказал:
– Меня тут зовут на одну презентацию. Я буду вынужден тебя оставить.
– Тебе за это заплатят? – безучастно спросила Мара.
– Нет, но будет богатый фуршет. Я принесу оттуда что-нибудь вкусное, а ты пока в тишине почитаешь, поработаешь. Ничего ведь, если ты дочитаешь сама? Там осталось всего-то штук пять. А завтра-послезавтра – выходной.
Петя ушел. Мара достала с полки «Записки о Шерлоке Холмсе» и читала до самого возвращения Пети. Потом сказала, что те пять рукописей не подходят. От Пети приятно пахло свежевыпитым коньяком. Он поставил на стол початую бутылочку, которую умыкнул с фуршета. Мара выпила целый стакан. Потом Петя обнял её. А она обняла его. И, обнявшись, они шагнули в его комнату.
Прошли означенные в договоре шесть месяцев. В последнюю неделю на Мару и Петю обрушился целый вал рукописей, так что они снова разделились и читали каждый у себя. Соединялись только ночью.
Потом обладатель чудесного гипнотического голоса выплатил им указанную в договоре сумму и даже добавил от себя по двести долларов. И тут Петя вспомнил, что поселился у Мары только на время. А теперь пора и честь знать. Дело в том, что из Петербурга приехала его девушка. Она закончила учебу, и родители сняли ей квартиру в Москве. Она думает, что он у друга остановился – ну, это ведь так, мы же всегда будем друзьями, мы никогда не потеряемся и т. д.
Мара немножко поплакала, когда он уехал. Потом достала с полки «Гарри Поттера» и перечитала от начала до конца, прерываясь только на сон. А потом – потом переписала пьесу полностью. И, переписав, поняла – вот оно. Да, ничего нового создать уже нельзя. Но всё то, что создаётся – оно так или иначе новое. Человек ведь тоже берёт половину генов от папы, половину от мамы. А при этом почему-то считается, что родился совершенно отдельный, новый индивидуум.
На следующий день Мара совсем успокоилась и пошла на первое попавшееся собеседование, о котором прочитала на сайте job.ru – и так попала в агентство «Прямой и Весёлый».
– Вот козёл какой! – не удержалась Кэт.
Они сидели в кофейне напротив метро «Марксистская». Сначала Кэт выпросила почитать пьесу, потом предложила зайти куда-нибудь после работы, поболтать. Потом сама вызвалась оплатить заказ.
– Да, именно козёл! – повторила она. – Он, значит, тобой воспользовался, и ничего не дал взамен.
– Это я им воспользовалась, – ответила Мара, – Чтоб оживить персонажей пьесы. Им внутреннего огня не хватало, а у меня своего нет. И я позаимствовала огонь у Пети.
– У-у, повезло козлище, – с завистью протянула Кэт. – Я бы хотела, чтоб кто-то загорелся – от меня. И я бы точно знала, что пусть не я создала шедевр, но зато я дала для него искру… Докажешь, вкусный чизкейк? Жаль, у нас в Архангельске пока не научились такие делать … Погоди, так получается, что ты никому свою пьесу ещё не показывала? Кроме этого козла, но он не в счет. Я первым читателем буду?
– Показывала кое-кому. Помнишь, директор премии с чарующим голосом? Я позвонила ему, и он помог встретиться с одним режиссёром. Режиссёр прочитал пьесу. Или просмотрел. Не знаю. Потом пригласил меня и говорит: «Вы, барышня, наверное, Чехова очень любите?» «Ну да», – ответила я. «Это видно, – ухмыльнулся он. – Лучше почитайте мою монографию “Искусство создания сценической композиции”. Тогда поговорим». «Вы, наверное, себя очень любите, – не удержалась я. – Это видно. Почитайте лучше Чехова». После такого разговора о сотрудничестве не могло быть и речи.
Кэт засмеялась, живо представив ситуацию.
– Но это же не единственный режиссёр в мире, – сказала она. – Поискала бы другого. Отправила бы пьесу во все театры.
– Ты не представляешь, сколько в стране таких, как я, немолодых молодых авторов. Никому не известных, да и не нужных.
– И представлять не хочу. Я бы всё равно отправила. Если будешь сидеть и молчать – кто узнает, что у тебя есть гениальная пьеса?
– О да, гениальнее некуда. Мельпомена и Талия в четыре руки уже плетут мне лавровый венок. Классики древности в смятении. Призрак Мольера удалился на Меркурий, в кратер своего имени, и сказал, что никого не хочет видеть в ближайшие лет пятьсот. Призрак Шекспира от зависти помешался и велел назвать себя призраком отца Гамлета. Призрак Чехова пока сохраняет внешнее спокойствие, улыбается и пьёт шампанское, но и он уже на грани нервного срыва. Ну и так далее. Ты прочитай, прежде чем хвалить. И вообще – уже заполночь. По домам пора.
– Вот попандос! – вскочила с места Кэт. – Как оно быстро летит, наше время! Это ведь я домой уже не успеваю! Маршрутки в двенадцать перестают ходить.
– Это где у нас такой ужас? Ты где живёшь, бедное дитя? – участливо спросила Мара.
– В одном уютном, тёплом, тёмном местечке на букву «Ж».
– В Жулебино, что ли?
– В жопе! Но зато плачу за отдельную квартиру смехотворные копейки. Только если маршрутка всё – значит, всё. Значит, хрен доедешь. И машины там раз в час проезжают. Слушай, можно я у тебя сегодня переночую? Ты говоришь, у тебя две комнаты…
Сказала – и пожалела о своих словах. Только что Мара ещё была полна сострадания к человеку, которому так неудобно добираться до дома – и вдруг голос её стал холодно-официальным, взгляд чужим.
– Извини, не получится, – ответила она, – я пока не готова пускать в свой дом новых постояльцев. Сколько с меня?
– Да я угощаю же, – напомнила Кэт.
– Нет, зачем же. Тебе ещё такси вызывать. Тысячи будет достаточно? Спасибо за приятный вечер.
Мара расплатилась, поднялась с места и двинулась к выходу. Кэт посмотрела ей вслед, потом слямзила со стола и сунула в карман неиспользованный пакетик с сахаром. Попросила счет. Достала из рюкзака телефон, выбрала нужный номер.
– Вас приветствует служба приёма заказов «Такси Вперёд!», – ответил ласковый синтетический голос.
Глава восемнадцатая. Закат над Зелёным морем
Наташа ещё могла отличить явь от сна, но сон от яви – уже нет. Хрупкий мир стал продолжением реальности. Прозрачный пассаж, в котором располагалась мастерская Рыбы, затесался среди лофт-апартаментов Саввинской набережной. Шумный базар с разноцветными овощами и фруктами стал частью Усачевского рынка. А старинный парк, в котором иногда гуляют миражные лошади, наверняка был продолжением Новодевичьего кладбища. Там в стене обязательно есть потайная дверь, надо как-нибудь сходить и проверить.
Наташа свободно ориентировалась в пространстве сна: могла найти мастерскую Рыбы даже с закрытыми глазами. Хотя погодите. Если она спит – то глаза её закрыты даже тогда, когда они широко открыты. Но не будем придираться к словам, потому что уже появился вдали прозрачный пассаж, его стены и крыша сверкают на солнце так, что кажется, будто здание охвачено огнём.
Наташа подошла поближе. По стене второго этажа скользил, как на коньках, какой-то человек. Видно, это был мойщик окон, потому что его коньки больше напоминали широкие щётки. Но как он умудрялся удерживаться на стене параллельно земле? Наверное, в хрупком мире особый закон тяготения, который не распространяется на мойщиков окон. Отполированные стены сияли так, что было больно смотреть, но человек продолжал выписывать кренделя своей показательной программы.
Зеркальный шар у входа недовольно звенел хрустальными подвесками: его тревожили шаги отвесного конькобежца. Внутри пассажа как всегда было торжественно и пусто. Тени, звуки и шорохи наполняли его.
Прозрачная стена мастерской бесшумно отъехала в сторону. Рыба сидел за рабочим столом, прямо перед ним висел плазменный экран, на котором, вместо изображения очередного заказа, выделялись чёткие контуры развёртки сложной геометрической фигуры. Наташа подошла поближе: чуть склонив голову, Рыба собирал какой-то предмет из деталей, вырезанных из местной разновидности очень плотного картона.
Уговор был такой: тот, кто спит, не должен отвлекать того, кто бодрствует. Ведь бодрствующий находится в своей реальности, требующей иногда скучных, нелогичных глупостей. Как объяснить Рыбе, что вовремя сдать в бухгалтерию расходную ведомость за месяц Наташе важнее, чем ощутить на своей шее прикосновение его губ? Нет, не так – что важнее, тут даже объяснять не надо – конечно, она с радостью отшвырнёт скучные чеки и квитанции, и выберет его. Но потом он проснётся, а она останется там, среди разбросанных квитанций и чеков.
Так и сейчас. Может быть, Рыба собирает машинку или паровозик для маленького противного аристократика? Которому приспичило срочно получить игрушку из рук именно этого мастера. Скоро поделка будет готова, и в окошке загорится огонёк.
Почувствовав Наташино присутствие, Рыба молча притянул её к себе, обнял – и снова вернулся к своему занятию. Она безропотно отошла в сторону.
Рыба сопел, менял местами детали, бормотал под нос привычное «Чтоб тебя ветром унесло!» По променаду, освещенному солнцем, пробившимся сквозь прозрачную крышу, прогуливались тени и люди. Наташа хорошо различала целые группы нарядных граждан. Должно быть, некоторые здешние жители так хотят похвалиться своими прекрасными одеждами, что это желание делает их видимыми даже для гостя из другого мира.
– Всё, – отвлёк от размышлений голос Рыбы. – На сегодня – всё.
Наташа подошла поближе. На столе стояла… стояло… покоилось… Ну, вот если взять маленькую копию Египетской пирамиды, несимметрично срезать углы, а на каждую плоскость прилепить домики, наподобие ласточкиных гнёзд – вот оно и получится.
– Какое…. странное, – сказала Наташа. – Это что и зачем?
– Это моя учёба. Видишь?
Рыба дотронулся пальцем до монитора и сдвинул развёртку в сторону. Теперь перед ним было изображение точно такой же маленькой пирамидки с гнёздами.
– А для чего это надо вообще?
– Чтоб глаза не ленились. И ум. Я и так слишком долго возился.
Оказалось, что все мастера несколько раз в год собирают и разбирают подобные головоломки или выполняют ещё какие-нибудь задания, специально разработанные учеными. Оценок никто не ставит, каждый мастер сам оценивает свой результат.
– Но зачем тебе учиться? – удивилась Наташа. – Ты же и так всё умеешь.
– Мастера учатся всю жизнь. Сначала учатся для того, чтобы их допустили до работы с материалом. Потом учатся в процессе работы. Потом – в перерывах между работой. Чтобы удержаться в столице, надо постоянно учиться.
– А художники тоже учатся?
– Нет. Им нельзя учиться своему ремеслу у других людей. Они проходят путь во тьме и одиночестве с самого начала. Набивают шишки, пока не получат умение от духов, с которыми танцуют на границе видимого мира. Я слышал о художниках давних времён, которые дерзнули учиться. Некоторым повезло, они смогли стать мастерами. Остальные погибли – они сделались никем. После этого вышел указ, под страхом всех наказаний запрещающий учить художников.
– А если мастер перестанет учиться – что с ним будет?
– Он растеряет умения. Вряд ли погибнет – внутри мы достаточно прочные. Но с жизнью в столице он может распрощаться. Добро пожаловать на окраину.
Рыбу передёрнуло от этой мысли – видно, «окраина» для него была чем-то сродни ссылке в Сибирь на вечное поселение.
Наташа вспомнила истории, которые старожилы агентства рассказывали о юности Прямого и Весёлого. Должно быть, в те времена друзья-совладельцы были мастерами – и очень хорошими мастерами. Пока не перестали учиться. Теперь они – никто. Отправить бы их на окраину жизни!
– А у вас есть такие люди… такой специальный отдельный лар… Вот они живут, ничего не делают, а всё равно живут? – спросила Наташа.
– Вообще ничего? – уточнил Рыба. – Или ничего такого, что можно увидеть глазами?
Читать бесплатно другие книги:
