Спи ко мне Лукас Ольга
– Но у нас и так глаза открыты! – возразила Наташа.
– Именно! – Рыба торопливо подошел к доске, передвинул сразу четыре фигуры, затем достал последний уцелевший белый листок, некое подобие авторучки, и что-то быстро стал писать. – Твои глаза открыты, но ты в это время спишь. Спишь, и думаешь, что не спишь.
– Нет, ну я знаю отлично, что хрупкий мир мне только снится.
– А вдруг и мне он тоже снится? А всего-то и надо – открыть глаза, а не закрывать их.
– Мы сейчас спички в глаза друг другу будем вставлять, я угадала?
Рыба отшвырнул листок и ручку и вернулся к «Завоевателю». Обошел стол, как полководец обходит план сражения, сделал ход, ещё один. Наташа осторожно взяла в руки стихотворение – словно опасаясь, что сухой лист рассыплется от её прикосновения. Буквы незнакомого алфавита постепенно приобрели осмысленный вид и как бы нехотя сложились в строчки:
Когда вокруг незнакомцы,
То сам себя не знаешь.
Но я знаю тебя,
А ты знаешь меня.
Расскажи, как ты меня знаешь,
И, может быть, тогда я пойму
Себя.
Рыба снова обошел доску, нанёс противнику последний удар и удовлетворённо констатировал:
– Рыба. Полная победа, и при этом все живы.
Наташа выронила листок.
– Видишь, всё не так плохо, – сказала она. – Может быть, ты пойдёшь теперь на работу, а я буду сидеть рядом, тихо-тихо?
– Нет. Мы будем смотреть друг другу в глаза. А потом откроем их. И если не сможем проснуться, – Рыба смешал фигуры на доске, – то я сделаю всё, что ты скажешь: пойду на работу, зажгу три или четыре драгоценных, никому на самом деле не нужных чашки, потом ты проснёшься, а я усну, и так будет всегда, пока кто-то из нас не заснёт окончательно.
– Давай только не будем загадывать так надолго, – остановила его Наташа. – Сейчас мы вместе. А «потом» будет потом. Но если хочешь, то можно поиграть в гляделки. У тебя есть специальная комната для этой церемонии?
Рыба молча сел на пол.
– Глаза в глаза! – приказал он.
Наташа опустилась напротив. Что на него нашло? Какая неумная затея, какая нелепая трата времени – их общего, такого драгоценного времени! Одно дело – бродить вдвоём в одинаковых снах, другое – пытаться проснуться. Да вдобавок ещё и не там, где засыпал. А где? Она словно ощупывала в темноте пыльный угол под кроватью, пытаясь найти то, о чём не имеет понятия. Вот пальцы упёрлись в стенку. Это предел, граница, всё. Провал и поражение. Наташа не в состоянии вместить столько незнакомого смысла, она слишком обыкновенный человек.
Слишком обыкновенный… Знакомое ощущение бессилия перед лицом чего-то непостижимо-значительного. Такое же точно ощущение возникло у неё, когда она рассматривала «Закат над Зелёным морем». Смотрела и думала, что не сможет вместить в себя все детали этого невероятного видения. Воспоминание пришло на помощь в нужный момент. Невидимые руки чуть-чуть раздвинули воображаемые границы понимания. В голове прояснилось.
Это такая игра, просто такая игра. Забыть внешность, забыть лицо, забыть, что перед тобой – любимый человек. Глаза в глаза. Две планеты, две замочных скважины, две мишени. Глаза в глаза. Смотреть не отрываясь. Быстро и часто моргать от напряжения. Потом привыкнуть. Глаза в глаза. Нырнуть в их бездонную глубину – сперва в левый, потом в правый, или наоборот? Нет, надо разом – в оба. Смотри в оба. Глаза в глаза.
Веки дрогнули, поползли вверх, как занавес.
Затекли от неудобного сидения ноги. Наташа поменяла положение. Она покачивалась на качелях в старом запущенном саду. Скрипели верёвки, с помощью которых деревянное жесткое сиденье было прикреплено к толстой ветке старого каштана. Пахло копченой колбасой. Прохладный ветер обдувал лицо. За высоким деревянным забором раздавались голоса и звуки музыки. Музыка то появлялась, то исчезала, словно кто-то настраивал радиолу, пытаясь удержать нужную волну. Наташа встала – и тут же поджала левую ногу, которая затекла от долгого сидения в одной позе. Сорвала с ветки яблоко, откусила кусочек. Яблоко было кислым, очень кислым, так что свело скулы. К ноге постепенно приливала кровь и возвращалась чувствительность. Надкушенное яблоко полетело в высокую траву у забора.
Наташа подошла к старому сараю и по-хозяйски открыла рассохшуюся деревянную дверь. Внутри было сухо и пусто, никаких скелетов или чего-то в этом роде. Только на гвоздике у входа висели ключи от дома. Дом стоял чуть поодаль, на возвышении. Такой же заброшенный, как сад, но совсем не страшный. И тут Наташа поняла, что теперь можно уже ничего не бояться. Страх остался там, и быстро забывался. Даже во сне не было так спокойно, как сейчас. То, что случилось с ней – было естественно. Этот дом и этот сад подтвердят – они ждали её.
Незнакомое место постепенно обрастало несуществующими воспоминаниями. Очень скоро Наташа поняла, что вернулась к самому началу – должно быть, к детству. В её детстве не было такого сада, и уж тем более – такого дома, но воспоминания говорили: всё это было. И вот она вернулась, чтобы никогда не уезжать.
Воспоминания, которых не было, вытесняли воспоминания, которые были. Сцены в саду. Гамак. Какие-то высокие цветы. Таз с дождевой водой, в котором плавает одинокий белый лепесток. Мама варит варенье. Друзья отодвигают доску в заборе и зовут тайком сходить искупаться. И вот уже все бегут по мокрому песку, волны подкатывают к самым ногам, но дети отпрыгивают. А вдалеке маячит цель – заброшенный маяк. Маяк – громко сказано, одно основание осталось, кольцо из старых камней. Настоящий маяк – дальше, там, где порт.
Наташа отметила, что сад соскучился, устал ждать её и оттого выглядит заброшенным. Но она вернёт ему прежний уют, и соседские дети снова будут бегать среди деревьев. А сейчас нужно просто добраться до нового маяка. Если Рыба тоже здесь, то он обязательно рано или поздно дойдёт до маяка – ведь выше ничего вокруг нет, а где и встречаться, как не рядом с самым высоким строением?
К маяку лучше идти не по берегу, а через город – так и быстрее, и песка в туфли не наберёшь. Проходя мимо бочки с дождевой водой, Наташа заглянула в неё – и не узнала своё отражение. Кто эта женщина? Она красивая, её новая внешность гармонирует с этим домом и этим садом. Но она чужая. И как Рыба узнает её такую? А если и он изменился? Ну почему они так поспешно проснулись, почему не договорились ни о чём? Просто не верили в то, что у них что-то получится. Играли. Когда отдаёшь игре все силы, но не веришь, что это всерьёз – результат может превзойти ожидания.
Наташа вышла на тропинку, посыпанную гладкими розовыми камешками. По обе стороны высились заборы. Тогда, в детстве из новых воспоминаний, они казались высоченными и неприступными.
Тропинка вывела её на шоссе. Нужно было пройти совсем немного, чтобы оказаться на окраине города. Всё та же булочная с блестящим кренделем на вывеске. Пахнет свежим хлебом, на лужайке перед домом сидит сторожевой кот. А вот и остроконечная крыша школы. Сейчас идут уроки, и во дворе тихо – но скоро пропоёт дежурная флейта, и начнётся трёхчасовая перемена, во время которой дети должны успеть пообедать и как следует похулиганить.
Улица состарилась, дома стали чуть ниже. Вот и почта! На крыльце, как всегда, уперев руки в боки, стоит жена почтмейстера – она почти не изменилась – и кричит что-то своей подруге, жене молочника из дома напротив.
Заканчивается асфальтированная дорога, и начинается мощённая камнем улица. Здесь – никакого транспорта. Чайная лавка с чугунным балкончиком на втором этаже, и вечные чопорные старушки в круглых шляпках пьют на веранде цветочный отвар. А соседний дом пора подновить – чешуйки краски отваливаются, но хозяин – известный жмот – будет ждать до последнего. Пока квартальный надзиратель не принесёт ему официальное предписание отремонтироваться самому или встать в унизительную очередь на ремонт за счет городской казны. А вот и домик, выложенный маленькими цветными плитками, а в нём – ресторан «Ворота и сахар». Надо же, он остался таким, каким был! Из открытых окон ресторанной кухни пахнет густым мясным супом.
А вот узенькая кривая улица, которая идёт всё в горку, а потом, сделав невероятный поворот, выводит на Старую площадь. Интересно, площадь такая же большая, какой казалась в детстве?
Эх, а вот этот домик, похоже, совсем забросили – уже и деревья на крыше растут, и окна затянуты чёрным полиэтиленом. Скоро, скоро появятся здесь новые хозяева, а может быть, его и вовсе снесут, и на этом месте возникнет маленький сквер с круглым фонтаном посередине.
Улица вильнула без предупреждения – и, как обещала, вывела на Старую площадь.
Да что же это сегодня за праздник такой? Откуда столько людей? И все ждут чего-то. Смотрят на Наташу с надеждой и с ожиданием.
«Нет, богами мы уже были, я не ваш Мессия», – мысленно отмахнулась она. И тут же устыдилась: эти люди глядели так, потому что мечтали узнать в ней кого-то очень близкого. И тогда она тоже стала смотреть в ответ: ведь здесь, в этой толпе, может оказаться Рыба. Людей много, и он, скорее всего, уже не похож на себя, так же, как не похожа на себя Наташа. Да с чего вообще она взяла, что Рыба будет здесь? Может быть, он так и сидит у себя в комнате для комфортного ожидания и пытается открыть глаза. Или уже не пытается. Переоделся и поплёлся в мастерскую – делать модные, но никому по-настоящему не нужные чашки.
Старая площадь оказалась такой же большой, как в детстве – даже уши заложило. Но это уже не радовало.
И вдруг рядом словно огонёк загорелся. Женщина в красном платье неуверенно подошла к мужчине в сером костюме и посмотрела ему в глаза. Глаза в глаза. И вот они уже обнимают друг друга и шепчут: «Нашлись, нашлись».
Кто-то заглянул Наташе в глаза. Кто-то тронул её за руку. Площадь вмещала очень много народу, и все переходили с места на место. То тут, то там загорались огоньки – люди находили друг друга. «День встреч после долгой разлуки. Все, кому надо найти кого-то из прошлого, приезжают в наш город именно в этот день. Ходят и разыскивают своих», – выплыло несуществующее воспоминание.
Вот три человека стоят и подпирают стену старинной аптеки, в которой теперь располагается музей аптечного дела. Может быть, они ищут друг друга? Но каждый смотрит внутрь себя, вместо того, чтобы смотреть по сторонам. «Так вы, ребята, никого никогда не найдёте – зря приехали», – подумала Наташа.
И вдруг, словно в ответ на её мысли, один из троих оторвался от стены, и посмотрел куда-то вдаль сквозь толпу. Перевёл взгляд на Наташу. Удивлённый взгляд. Рука по привычке взлетает вверх – но волосы коротко острижены, нечего заправлять за ухо.
Глаза в глаза – хватило и одного мгновения для узнавания. А потом уже можно было уйти с этой площади, и смотреть друг на друга сколько угодно, сидя на веранде чайной лавки. Лица их были родные, роднее родного. То ли возвращалась прежняя внешность. То ли они всегда знали, как выглядят на самом деле – и теперь просто вспомнили это.
Глава сороковая. Пусть будет хорошо
Хозяйка чайной лавки принесла цветочный отвар, целую палитру джемов и вазочку с сухим печеньем. Удивительно вкусно было грызть эти пресные хрусткие квадратики – просто так, без всего. В них чувствовались тонкие, обычно неприметные оттенки – как после долгого воздержания от пищи.
Спустя две полных чашки первая радость узнавания сменилась смутной тревогой.
– А вдруг я – это он? – спросил Рыба и указал на человека в костюме слесаря. – А ты – вот она? – он повернул подбородок в сторону хозяйки чайной лавки, выглянувшей на веранду, чтобы проверить, не надо ли посетителям чего ещё.
– А может быть, я сейчас проснулась в своём мире и забыла тебя, а ты заблудился в том сне, где нас спутали с богами, помнишь?
– А вдруг я – это ты, а ты – это я? А если мы в любой момент можем исчезнуть?
– А если нам нечем будет заплатить за чай? – вдруг спохватилась Наташа и пошарила по платью в поисках карманов. Карманов не было, а значит – не было и денег. Рыба нашел карманы на своей одежде, но там было пусто.
– Предпримем наш патентованный маневр? – спросил он. – Уснём отсюда, не расплатившись? Как Бонни и Клайд? Словно распоследние варвары?
Они посмотрели друг на друга, как два заговорщика. Со стороны могло показаться, что эта парочка собирается грабануть чайную лавку. Глаза в глаза. «Это ты и я – нет никаких сомнений», – читалось во взглядах.
– Отбой тревоги, – выдохнула Наташа, – я вспомнила. Мы же после полудня сюда пришли.
– После, – подтвердил Рыба.
– А те, кто пьёт чай после полудня, всегда делают это на деньги тех, кто пил до полудня. Такое правило. Те старушки, что сидели здесь до нас, чаевничали с самого утра. Теперь мы можем потребовать хоть целиком зажаренного слона – и всё равно платить не нам.
– Слона давай пощадим, – попросил Рыба. – Но можно тогда заказать ещё чаю. Так вкусно, будто я несколько лет ничего не пил.
Хозяйка принесла новый чайник и новые чашки.
– Наконец-то я вижу твой настоящий цвет, – сказал Рыба и погладил Наташу по волосам, – светло-мышиный, благородный. Такой редкий в хрупком мире. И самый мой любимый.
– А у тебя… Ой! – Наташа присмотрелась повнимательнее. – Ты хоть и стриженый, но всё равно какой-то… зеленоватый.
– На солнце будет заметнее – вспомни. В ясный полдень кажется, что мои волосы – зеленее зелёного.
– Да, правда. Теперь вспоминаю. Кстати, почему ты проснулся не рядом со мной, как хотел?
– Я совершенно забыл, где твой дом. Поэтому проснулся на окраине города, возле Широкого шоссе. И знаешь где? В туалетной будке. Я словно заснул там, а проснулся, потому что в дверь барабанил водитель огромного фургона. Он страшно ругался на того, кто засел внутри – и, пока он ругался, я вспомнил, что означают все эти слова. И многое другое тоже. Когда водитель сделал свои дела и подобрел, он оказался хорошим парнем и даже подвёз меня немного. Вышло так, что я совсем забыл этот город, помнил только про площадь, ну, где встречаются. Я спрашивал у людей дорогу, и шел туда спокойно и уверенно. Пока не увидел своё отражение в витрине. Оно было незнакомым. И я испугался, что мы не узнаем друг друга.
– Я тоже испугалась. Но потом я вспомнила… Нет, я сейчас вспомнила – но кажется, будто я вспомнила это тогда… Да, пожалуй, всё-таки тогда – как мы узнали друг друга в первый раз.
– Просто подошли и заговорили, как будто всегда были знакомы, – подсказал Рыба.
– Ага. А потом сидели здесь, на веранде, только это было до полудня. И ты заплатил за всё очень шикарным жестом. Хотя это были твои последние деньги.
– А потом мы пошли к тебе и получили то, чего нам обоим хотелось тогда больше всего. Но получили слишком быстро. Сначала мы не успели, а потом не захотели узнать друг друга, и заснули. Заснули так крепко, что долго не могли проснуться.
– Может быть, всё было, как ты сказал. Да, почему не предположить, что всё было именно так? Кажется, я припоминаю это. Примем за основную версию – если не вспомнится объяснение получше.
Чай закончился, а оставшиеся кусочки печенья Рыба предусмотрительно завернул в бумажную салфетку и положил в карман рубашки. Наташа помогла хозяйке собрать чашки – так было принято, – и сама отнесла их на мойку. Рыба ждал её на улице.
Они вышли на мощёный тротуар и неторопливо пошли вперёд, доверившись городу. Переулок вросших в землю, чуть замшелых двухэтажных домиков сменился довольно широким проспектом, с нарядными четырёхэтажными зданиями. С виду они казались одинаковыми, но если приглядеться, можно было заметить у одного круглое окошко, у другого – эркер, у третьего – затейливый изгиб крыши или водосточную трубу, вокруг которой обвился декоративный сторожевой кот. Навстречу неторопливо шагали люди. Рабочий день у многих уже закончился, и они прогуливались, потому что ранний вечер выдался тёплым.
– Это Москва, – неожиданно сказала Наташа, – Москва, которой нет и не было. Но как мне всегда хотелось, чтобы она была такой – степенной, однородной, чуть сонной. Как будто не было всех этих войн, революций, бунтов. Как будто каждый год – урожайный. И самая главная проблема – чем удивить туристов, чем порадовать гостей, чтобы они не заскучали в этой вечной сытости.
– Это Мико, – вторил Рыба, – если бы он остался срединным городом. Два одинаковых дома рядом, простые крыши. Люди выходят на улицу, чтобы повидать друг друга, а не похвастаться новыми нарядами и украшениями. Город растёт сам по себе, по своей воле, и каждый хозяин сам выбирает форму окон и высоту ограды. В детстве мне снился такой Мико. Простой и радушный.
– Кто такой Мико? – переспросила Наташа.
– Столица Просвещённой Империи. Так звали мой город… несколько сотен лет назад. И это его настоящее имя.
– Впервые слышу.
– Это очень нежное, интимное имя. Раньше я осмеливался называть его Мико только про себя. Но теперь можно. Кажется, я больше никогда его не увижу.
Незаметно дошли до пляжа. Песчаный берег отлого спускался вниз, а наверху, у дороги, держали землю на своих корнях высокие деревья, напомнившие Наташе одновременно и дубы, и сосны. Рыбе показалось, что на солнце их листья-иглы отливают благородной синевой.
На песке, у самой воды, раскинув кружевные покрывала, загорали бледные красавицы. Храбрые купальщики ныряли в ещё холодные волны и широко загребали руками. Дети в разноцветных соломенных шляпках бесшумно, но весело лепили из песка замок. Слепой старичок безмятежно грелся на солнце, а у его ног почтительно сидел, обвив лапки пушистым хвостом, ученый кот-поводырь. Дородные матроны укрылись под зонтиками и пили освежающий лимонад.
– Так ноги устали, – призналась Наташа. – Давай присядем, вот хоть под этим деревом?
Они опустились на траву на самой границе пляжа и прижались спинами к шершавому стволу, нагретому солнцем. Плеск воды, тихие голоса и свежий воздух подействовали как хорошее снотворное.
Наташа открыла глаза – Рыба заново расставлял на доске фигурки «Завоевателя». Всё та же комната для комфортного ожидания. И даже исписанный сухой лист лежит на полу там, где она его уронила.
– Привет, – сказала Наташа. – А говорил, что больше никогда не увидишь Мико.
– Тсс, – Рыба покраснел, – это очень личное имя. Когда ты здесь, в столице Просвещенной Империи, его можно произносить только мысленно, и только когда ты один.
– Извини, не знала. Ну ладно. Мне, наверное, пора просыпаться. До встречи.
Рыба уже двигал вперёд первую фигурку. Он даже не попрощался – словно Наташа исчезла раньше, чем открыла глаза.
Вечером она забыла задёрнуть занавески, и в сером утреннем свете было видно, как ветер раскачивает во все стороны деревья, ещё не утратившие красно-желтый убор.
– Это в конце ноября-то? – вслух спросила Наташа и вскочила на ноги. На календаре был сентябрь. Ежедневник напомнил о том, что сегодня днём у неё встреча в клубе «Б2» – насчет концерта в поддержку социальной сети.
– Тогда я прямо сейчас позвоню в «Такси Вперёд!» и закажу машину! Ага? Ага! – сказала Наташа своему отражению в маленьком зеркальце на стене. – Надеюсь, удастся добраться без пробок и приключений.
Э, нет. Без пробок – и уж тем более без приключений – добраться не удастся. Постепенно воспоминания – или остатки сна – вернулись к ней. Так всё это был сон? Встреча с зеленоволосым незнакомцем, который вывел её из лабиринта строек? Хрупкий мир, чтоб его ветром унесло? Кэт и спасённый манекен из «Свежих прикидов»? Мара и успех её пьесы? Триумф Снусмумры на концерте? Забулдыга, превратившийся в Энского Кота? И Рыба, его руки, его губы, жар его разгоряченного тела? Множество миров, в которые они засыпали вдвоём? И тот, последний, совсем настоящий, в котором они проснулись? Зря проснулись.
Наташа с самого начала знала, что хрупкий мир ей только снится. Но получилось, что ей снилось всё – всё, что составляло смысл и радость её жизни в последние месяцы. Стоп – а этих месяцев что, не было?
Запоздало прозвенел будильник. Наташа схватила его и, размахнувшись, швырнула в стену, на которой висела ловушка для снов.
Метательный снаряд не успел достичь своей цели, а она уже открыла глаза. На щеках ещё не высохли слёзы. Было раннее утро. Тихое, немного зябкое. Рыба укрыл её своей курткой, а сам дрожал рядом.
То же дерево. Тот же пляж. Только пусто, никого нет, лишь вдалеке бегут по берегу упитанный папаша и четверо его толстеньких деток – мал мала меньше.
– Я так испугалась, что ты, и всё это – только сон, – чуть хриплым голосом сказала Наташа, – но теперь я вспомнила. Там, в этом сентябрьском кошмаре, в моей комнате на стене висело зеркало. Такое маленькое, в широкой деревянной рамке. У меня никогда не было такого зеркала. И занавесок. Таких – тоже не было. Так ведь не бывает, чтобы снова вернуться в день, который уже прожит? Скажи, не бывает?
– Во сне – бывает. Тебе это просто приснилось.
– А как же мои? Там, без меня? Допустим, для меня это был сон. Но у них – всё по-настоящему. Они так старались, они заслужили это! Пусть у моих всё будет хорошо, пожалуйста, пусть будет хорошо! Ну, скажи: «Пусть будет!»
– Пусть у твоих всё будет хорошо, – послушно повторил Рыба.
– Я должна увидеть. Я хочу точно знать.
Наташа закрыла глаза, прижалась затылком к стволу дерева, словно пытаясь слиться с ним в единое целое. Шелест волн, крик какой-то морской птицы, порывы холодного ветра – всё отвлекало, удерживало в здесь-и-сейчас, как будто не желая отпускать обратно в объятия кошмара. «Ну, пожалуйста! Мне надо знать. Я просто хочу увидеть их, хоть ненадолго!» – твердила про себя Наташа. Прохладная ладонь Рыбы прикоснулась к её горячему лбу, накрыла веки. И лёгкий утренний сон распахнул перед ней завесу того, что, казалось, навсегда осталось позади.
Знакомый – до чёрточки – кабинет. Никаких лишних деталей. Всё кажется таким чётким, как будто смотришь через очень хороший бинокль с очень дальнего расстояния. За окном кружит превосходная белая метель. Кэт и Мара с удивлением рассматривают стеклянных рыбок, приплывших к ним неведомо откуда. Чуть поодаль размахивает руками Митя: видно, говорит что-то командообразующее. Сквозь приоткрытую дверь в кабинет заглядывает глумливая физиономия Гогоги, который Митю очень похоже передразнивает.
Наташа наблюдала за происходящим со стороны, словно смотрела на своих бывших коллег глазами какой-нибудь знаменитости с фотографии, которую не успели ещё заклеить мотивирующим корпоративным плакатом. Она не слышала голосов, но понимала, что им, там – совсем не плохо. И то, что было – было. Во сне или наяву – но было. У неё – было, а у них – всё ещё есть.
Угол обзора сменился, сменилось изображение. Маленькая комнатка, обшитая вагонкой. Скошенная крыша. На окне – кружевные занавески. За окном – заснеженный сад. Родители всё-таки установили скайп и, сидя перед компьютером на деревянном диване, разговаривают с Аней. Там, у себя, она подносит к видеокамере авиабилет – видимо, в доказательство того, что на Новый год прилетит домой.
Ещё одна смена кадра и смена ракурса. Полупустая комната: матрас на полу, тумбочка в углу, через всю комнату протянута верёвка, на которой сушится одежда. На окне нет занавесок, виден пустой балкон и дом напротив. Прямо на полу, скрестив ноги, друг напротив друга сидят с гитарами Снусмумра и бывший уборщик из клуба «Б2», а теперь – снова Энский Кот. Оба ударяют по струнам, встряхивают волосами. Мелодии не слышно – но вся скудная обстановка словно озаряется каким-то тёплым светом. А может быть, это восходит солнце.
Наташа открыла глаза. Рыба сидел рядом и глядел на неё испытующе и тревожно.
– У них всё хорошо, – улыбнулась она, и тыльной стороной ладони вытерла слёзы. Как глупо, как смешно выглядят страхи, когда пересказываешь их внимательному и любящему человеку. Вскоре они вдвоём уже хохотали над Наташиным «возвращением в сентябрь».
– А знаешь, – отсмеявшись, призналась Наташа, – я всегда боялась, что где-то кто-то может обойтись без меня. Что меня где-то не будет – а ничего не рухнет, понимаешь? Потому что иначе – какой во мне смысл? Если можно и без меня. А теперь так хорошо, что они там справляются сами…
Она выдернула травинку и стала её покусывать. Потом продолжала:
– А вот как же, хотелось бы мне знать, все эти аристократики бедненькие жить будут теперь без твоих чашек?
– Найдут такого же другого, – отрезал Рыба.
– Правильно. А я другого такого не найду, – согласилась Наташа.
Рыба тоже сорвал травинку, попробовал укусить, но, видно, нашел её несъедобной и выплюнул. Провёл рукой по коротко остриженным волосам – причёска другая, а привычка никуда не исчезла, – и заговорил:
– А ведь и мне приснился кошмар с возвращением. Я даже успел добраться до своей мастерской и крушил уже готовые чашки. Был в ужасе от того, что делаю, но не мог остановиться. Крушил, понимаешь? Вообще-то они прочные, но в том сне разлетались вдребезги. И знаешь… По-моему, огня в них никакого не было. Как будто я никогда ничего не умел, и всё это мне только приснилось. Потом я проснулся здесь. Ты – рядом, и солнце восходит. Пока ты спала, я бродил туда-сюда, чтобы согреться. Там, у воды, нашел что-то похожее на материю. Ну и не удержался, стал лепить. Слепил.
Рыба усмехнулся невесело и достал из-за дерева дощечку, на которой расползалась беспомощная поделка из сырой глины, отдалённо похожая на чашку.
– Наверное, надо было обжечь, – подсказала Наташа.
– Раньше я обжигал их изнутри.
– Ты больше не знаменитый мастер драгоценных чашек?
– Получается, что нет.
Рыба посмотрел на свои руки – на руки, которые его предали, – и тихо произнёс:
– Мне всегда так важно было думать о себе: «Я принадлежу к почтенному лару. Я – не последний человек в этом ларе! Я – столичный мастер». И теперь я – как безродный житель окраин. Даже хуже. Теперь я никто. И я ничего не умею.
– И я ничего не умею. Мои московские контакты и наработки вряд ли пригодятся здесь. Но это не значит, что я – никто. Ты думаешь, что ты – это твоё умение лепить чашки с огоньками? Неправда! Ты – это ты! С чашками или без чашек. А я – это я. С красными волосами, розовыми волосами, с пепельными волосами или совсем без волос.
Рыба взял в руки предательский комок глины и начал нервно перекатывать его между ладонями. Потом спросил с тревогой:
– Но сейчас мы точно не спим, а? Я проснулся, потому что замёрз – здесь замёрз, под этим деревом. Накрыл тебя курткой, а сам бегал вокруг, как подстреленный в… э-э-э… спину варвар. Но вдруг мне приснилось, что я замёрз? А вдруг мы никогда не сможем окончательно проснуться? Что если окончательно проснуться – значит умереть? Или умереть – это окончательно уснуть?
– Всё это мы узнаем со временем, – беспечно ответила Наташа. – Но сейчас мы – живы! Мы проснулись. Мы проголодались. А нам ещё надо придумать или вспомнить, что тут едят на завтрак и чем за это платят. Как живут. Какие правила соблюдают. Поэтому давай просто условимся что ты – это ты. Я – это я. Сон – это сон. А сейчас – это сейчас. И если нам надоест, мы условимся как-нибудь по-другому.
Рыба всё ещё задумчиво мял в руках кусок глины, не пожелавший быть чашкой. Наконец отложил его в сторону, так ничего не добившись, и в сердцах произнёс:
– Да чтоб тебя ветром унесло!
Тяжелый маслянистый глиняный комочек вздрогнул. Потом медленно, словно его надували с помощью велосипедного насоса, стал раздаваться вширь. Наташа и Рыба молча наблюдали за этой трансформацией. Сравнявшись в размерах с крупным арбузом, глиняный шар поднялся над землёй и, неуверенно покачиваясь, как лодка без вёсел, попавшая в сильное течение, поплыл по воздуху. Налетел порыв ветра и подтолкнул его. Воздушный шар, слепленный из сырой глины, летел навстречу неизвестности, не подчиняясь законам физики.
– И стало по слову его, – прошептала Наташа, провожая взглядом глиняный дирижабль, – Поздравляю с переходом на новый уровень. Но чего-нибудь погрызть всё равно хочется.
Рыба достал из кармана рубашки печенье, прихваченное в чайной лавке – оно сохраняло прежний тонкий аромат, разве что немного раскрошилось. Потом легко встал на ноги и помог подняться Наташе.
Грызя печенье и вдыхая утренний, ещё прохладный воздух, они шагали по берегу в сторону чего-то, что было похоже на город. Очень скоро показалась крытая веранда чего-то, что было похоже на ресторан. Хотя, может быть, это была палуба двухмачтового корабля. Или арена цирка. Или терпящий бедствие магазинчик, нуждающийся в их помощи. Или площадка для выгула декоративных цветов. Всё зависело от того, как они условятся, когда подойдут поближе.
Читать бесплатно другие книги:
