Спи ко мне Лукас Ольга
– Чего так скучно-то? Я вот в Турцию поеду. Неделю буду пить, есть и купаться в бассейне.
«Чего так скучно-то?» – подумала в ответ Наташа.
Снусмумра явилась за деньгами после обеда. Оглядела кабинет. Скопом поздоровалась со всеми. И, не спрашивая разрешения, закинула в рот несколько какао-бобов из позабытой на полке пыльной вазочки.
– Что-то у вас орехи горькие, – скривилась она.
– Потому что это не орехи, а козий помёт, – невозмутимо ответила Наташа. – Стоит тут для тестовых заданий. Когда приходит новичок – мы просим его придумать, как продавать этот неизвестный продукт. Если новичок сразу тянет продаваемое в рот – мы его не берём. Настоящий профи всегда спрашивает, что за говно ему подсунули. Ну и мы, конечно, объясняем, что кушать эти орешки не надо.
– Да? А какую траву ест ваша коза, что её помёт так дивно торкает? – прислушавшись к своим ощущениям, спросила Снусмумра. – Одна хохряшка эквивалентна чашке эспрессо по курсу «Шоколадницы».
– Да ладно, это какао-бобы! – раскололась Наташа. – Хочешь – забирай себе и жуй вместо кофе.
Снусмумра достала из кармана жилетки полиэтиленовый пакетик. Тщательно обнюхала его. Высыпала внутрь содержимое вазочки и убрала добычу в другой карман.
– И как ты только не побоялась к нам прийти? – покачала головой Наташа. – У нас же тут зачумлённая атмосфера.
– А ты злопамятная, оказывается. А раньше не была такой. Вот к чему приводит работа в зачумлённой атмосфере. Но ты знаешь – за бабосами можно и в Чернобыльскую зону смотаться. Давай-ка сюда мои миллионы.
Наташа вытащила из ящика чистый конверт, отсчитала оговоренную сумму (сразу после разговора с Митей она спустилась на первый этаж, к банкомату, и сняла деньги со своей карточки) и попросила Снусмумру написать расписку.
– Своими словами? – уточнила та. Наташа устало кивнула.
Снусмумра склонилась над её столом и бойко заскрипела шариковой ручкой. Потом подняла голову и сказала:
– Ну, вот, написала. Нормально так: «Я, Снусмумра, в скобках – “Татьяна Кушнарёва” – получила от Натальи Ермолаевой три тысячи рублей наличными, как и договаривались, за то, что выступала на разогреве у нетрадиционных меньшинств из Лондона, и так их разогрела, что они три раза выскакивали на бис. Подпись, число не помню». Сгодится?
– «Я, Манька Облигация», – передразнила Наташа. – Достаточно имени и фамилии. И паспортные данные укажи. И про меньшинства вычеркни. Число я сама впишу.
Снусмумра посмотрела сначала в пол, затем в потолок. Потом присела на подоконник и выудила из-за голенища паспорт.
– Неужели на такой гонорар можно прожить? – с удивлением спросила Кэт Матроскина, когда была готова новая расписка, и Снусмумра радостно хрустела свежими пятисотрублёвками, пересчитывая их снова и снова.
– Нельзя, – живо ответила та, – но между «прожить на такой гонорар» и «отказаться от гонораров совсем» есть ещё масса вариантов. Один из них – мой!
– А ты никогда не задумывалась о старости? – осторожно спросила Наташа. – Как ты будешь жить? На что?
Снусмумра заложила руки за спину, прошлась по кабинету походкой опытного лектора.
– Мне кажется, очень многие сейчас только и делают, что задумываются о старости, – произнесла она после недолгого молчания. – Живут ради того, чтобы обеспечить себя под конец жизни. Сегодня жертвуют многим – но знают, что в старости будут полностью укомплектованы. Старость – это одновременно и пугало, и желанное время. Пугало – потому что болезни и угасание всех инстинктов. Желанное – потому что не надо будет работать, можно зажить так, как хочется – ведь вся предыдущая жизнь сдана в банк в обмен на это. Но вот беда. Очень многое из того, чего хочется сейчас и от чего люди отказываются, чтобы не выйти из гонки, к старости уже потеряет смысл и не будет иметь значения.
– Если что-то потеряет смысл – так оно и не нужно, – робко заметила Наташа.
– Оно нужно именно сейчас. Всему своё время. От старости нельзя откупиться деньгами. Она всё равно наступит – готов ты или нет. И неважно, сколько у тебя в этот момент будет миллионов – ты не сможешь стать моложе. Разве что сделать вид.
– Люди бывают разные, – вступила в разговор Мара. – Друг моего деда второй раз женился в семьдесят. Третий – в семьдесят пять. А последний – когда ему было уже под девяносто.
– Люди разные бывают, да, – кивнула Снусмумра, – но почему-то только в старости люди прощают друг другу то, что они разные. Старикам позволены чудачества и всякие милые отклонения от нормы. Но чуть только эти отклонения начинают мешать – старика объявляют недееспособным и отправляют на принудительное лечение. И не откупится он от этого – разве что выторгует себе отдельную палату с индивидуальным обслуживанием.
– Ну и что ты предлагаешь? – резко спросила Наташа.
– Я? Ничего я не предлагаю. Просто не идеализируйте и не демонизируйте вы так эту старость. Она – неизбежная часть жизни. Но часть вашей жизни, а не чьей-то ещё. К старости вы не превратитесь волшебным образом в свою бабушку и не обретёте навык печь пирожки и вязать носки, если забивали на это всю жизнь. О’кей, и носки, и пирожки можно купить за деньги. Но вряд ли вы купите за деньги желание пройтись по бульварам именно в такой вечер, как сегодня. Потому что этого вечера уже не будет. И идти по бульварам надо прямо сейчас.
– Ага. Всё бросаем и бежим на бульвары, – кивнула Наташа. – Народ, сворачиваем лавочку, нам только что истина открылась!
– Да, босс, есть, босс! – гаркнула Кэт и вытянулась в струнку. – Так точно! Филонить мы всегда готовы!
Снусмумра посмотрела на них, как на бедных умственно отсталых детей, спрятала деньги в паспорт, паспорт положила обратно за голенище и собралась уходить.
– А, стой! – спохватилась Наташа. – Тебе ещё полагается почётный аккаунт в нашей сеточке. Все твои поклонники оптом и скопом в неё записались и устроили тебе виртуальную овацию. Я и не знала, что ты у нас такая популярная. По-моему, на тебя пришло больше народу, чем на этого задохлика из Лондона. И как это ты так умудрилась?
– Ну, послушай, – ухмыльнулась Снусмумра, – если человек пятнадцать лет занимается одним и тем же, он уже может взрастить и воспитать свою аудиторию. Главное – дудеть в одну дуду и не сходить со своего места. Сначала не замечают, потом прогоняют, потом ругают, потом привыкают, потом жить без тебя не могут. У лондонского задохлика всё впереди. Если, конечно, не сторчится. Плохо, когда большие деньги приходят в самом начале карьеры.
– Странно, – пробормотала Наташа, – почему тогда вокруг тебя нет такого ажиотажа, как вокруг него? Едва открою Интернет – натыкаюсь на баннер с его физиономией. И подпись – «Шок! Это заявление просто взорвало британские СМИ!»
– Ничего странного. Я делаю только песни, и совсем забила на биографию. И уж конечно, не заявляю для британских СМИ шокирующих заявлений. А у него одних имиджмейкеров – сорок штук.
– Несправедливо! – вмешалась Кэт. – Давай я хотя бы сошью тебе шокирующий кардиган.
– Ха, спасибо. Только на шокирующий у меня денег не хватит.
– Ты ткань купи, или вместе съездим, я знаю одно недорогое место. А сошью я за так. Ты будешь в нём выступать, а я – гордиться своей причастностью.
– Правда? – переспросила Снусмумра и внимательно на неё посмотрела. – Спасибо. Только я всё же наскребу монет и заплачу за работу. И ты не привыкай ничего бесплатно делать – даже если тебе очень это нравится. Любой труд должен быть оплачен.
– Кстати, – вспомнила Наташа, – а вы потом ещё долго за кулисами с бомжом этим сидели? Он тебя не утомил своим бренчанием? Зачем ты вообще в него вцепилась?
– Зачем вцепилась – не помню. Зато потом оказалось, что это – Энский Кот. Ну, вы вряд ли знаете.
– Я знаю, – тихо сказала Мара, – он был настоящий поэт и настоящий артист. Я его песнями заслушивалась. У меня только два альбома было, я их знала наизусть – до мельчайшей погрешности плёнки. Говорили, он уехал автостопом в Москву и пропал. Я думала, он умер.
– Говорили! А он и умер. Но воскрес. У вас на глазах воскрес. Господи, да если бы вы знали, что это за человек! Это как… Не знаю, как Пушкин. Как Боб Дилан. Мы потом поехали ко мне, и он всю ночь сидел на кухне и заново собирал себя по частям. Тут – куплет, тут – проигрыш. Я не выдержала – под утро спать пошла, да ему и не нужны были зрители. Проснулась – а он себя полностью собрал и совсем вернулся. Сидит, натурально, Энский Кот, какого я на концерте видела лет десять назад. И новую песню наигрывает.
– Бывает же такое, – покачала головой Наташа. – Ну, вот он возродился. И что ему теперь – по кабакам играть?
– А что? Я же играю! – огрызнулась Снусмумра. – Сейчас будем общую программу готовить. Летом поедем по стране с концертами. Что, по-твоему, не так?
– Да всё отлично! Я просто хотела сказать, что это удивительное совпадение, – примирительно сказала Наташа. – Ты ведь могла пройти мимо. Ведь все же проходили!
– Ладно, скажу, – махнула рукой Снусмумра. – Я сразу его узнала. Я так часто воображала встречу с ним. Представляла всякие варианты, и такой тоже. Говорили, что он не умер. Кто-то видел его в Москве. И я верила, что тоже увижу.
– А вдруг это не он? – осторожно спросила Мара. – Вдруг ты так часто представляла варианты, что представила наяву то, чего нет?
Снусмумра обернулась к ней.
– А ты приходи завтра в кабак, где он будет играть. Приходи, я адрес дам. Уже пошел слух, что Энский вернулся. Завтра аншлаг будет.
– А вдруг это коллективный самообман? – продолжала Мара. – Вдруг вам всем просто очень хотелось, чтобы он вернулся?
– А вдруг я – не я? А вдруг она – не она? И все люди в мире только притворяются, чтобы однажды превратиться в страшных инопланетных чудовищ и сожрать лично тебя, чавкая и урча? Думай об этом и бойся. А мне некогда. Я Кота пойду кормить.
Снусмумра ушла. Позвонили из бухгалтерии и сказали, что в порядке исключения готовы выплатить деньги по заявке, заполненной по старой форме, если расписка в получении денег будет датирована позавчерашним днём. Наташа взяла в руки расписку Снусмумры и вписала нужную дату. «За то, что выступала на разогреве» – перечитала она. Интересно, подаст ли кто-нибудь в небесную канцелярию записку следующего содержания: «За то, что вернула к жизни человека и художника»?
– Пока я буду ходить, – повернулась к своей команде Наташа, – сделайте по-быстрому почетный аккаунт Снусмумре и этому её Энскому другу. Я думаю, им будет полезно. Для рекламы концертов.
– И полезно, и приятно! – вставила Кэт. – Хорошая ведь сеть вышла, даже хочется пригласить друзей! Даже самой писать туда хочется! Уже не по работе, а так. Я всё искала, искала что-то подобное – и никак не могла найти. И вдруг оказалось, что мы сами сделали то, что надо. Ведь правда, правда, а?
Она вопросительно посмотрела на Мару.
– Правда, – ответила та. – Если не можешь найти мир себе по вкусу – создай свой.
Глава тридцать седьмая. Робинзон звонит четырнадцатому
Перед самым пробуждением Наташа и Рыба попали в некое подобие цирка. Крошечная арена была устлана протертым в нескольких местах зелёным ковром. Ряды складных деревянных стульев, покрытых тёмным лаком, уходили вверх, в темноту. В неярком свете софитов плясали мириады пылинок. Купол отсутствовал, где-то там, наверху, шумел дождь, но капли испарялись ещё в воздухе. Кроме двух нечаянных сновидцев, других зрителей в цирке не было.
На сцену вышел печальный человек с помятым лицом. На нём была чёрная шляпа, начищенные остроносые штиблеты и белое трико в красный горошек. Человек скомкал щёки, как кусок мягкого пластилина, и неестественно растянул их в стороны. Затем поколдовал над своей внешностью ещё немного – и лицо превратилось в башню с часами, потом – в восьмигранный фонарик, потом – в блюдо с фруктами. Откуда-то из-под ног у Наташи с Рыбой циркач достал кремовый торт. Вылепил такой же торт из своей нестабильной внешности. Упал тортом прямо в торт. Встал, поклонился, смахнул всё лишнее. Вылепил из себя Рыбу. Потом – Наташу. Потом – Гогогу. Потом – какого-то неимоверно царственного дядьку с признаками вырождения на холёном лице. «Император…» – прошептал Рыба, сложил кисти рук пирамидкой, поместил нос между средними и указательными пальцами и закрыл глаза. Но пластилиновый человек уже тормошил его, подставляя свои щёки для свободного творчества. Наташа с наслаждением раскатала императора в блин – Рыба наблюдал за её действиями с некоторым ужасом – и вылепила уточку для купания. Циркач зааплодировал, хотя он вряд ли мог видеть то, что приключилось с его лицом. Следующим был Рыба. Он решительно помотал головой, отказываясь участвовать в таких глупостях, но уточка заплакала настоящими слезами. Невозможно упорствовать, когда плачет уточка. Мастер из хрупкого мира зажмурился, прикусил нижнюю губу, потом тряхнул головой, и его руки заплясали вокруг пластилинового лица.
Постепенно из плена вязкой массы показался высокий лоб, прямой, правильной формы нос, тонкие губы. Раскрылись умные, чуть ироничные глаза. Рыба замер на мгновение, привычным жестом накрыл руками почти готовый шедевр – и на высоких скулах клоуна заиграл живой румянец. Артист ущипнул себя за щеку, попробовал оттянуть её в сторону – она не поддавалась. Он достал из шляпы маленькое зеркальце, посмотрел на себя. Залюбовался. Улыбнулся. Прошелся пальцами по зубам, как по клавишам – все на месте, и такие прямые да белые – хоть сейчас в рекламу зубной пасты!
Пластилиновый человек, в одно мгновение лишившийся своего диковинного дара, ничуть не расстроился – скорее наоборот. Принял величественную и при этом естественную позу. И страстно заговорил на незнакомом певучем языке, обращаясь к невидимому собеседнику. Его новое лицо играло и жило, откликаясь на слова, которые он произносил, так, что Наташа и Рыба поняли всё без перевода. «Выбирая между жизнью и смертью, – говорил он, – я бы без колебаний выбрал смерть, если бы точно знал, что меня там ждёт. Я в любой момент готов отказаться от этого света – если мне скажут, во имя чего я отказываюсь. Здесь слишком много лишнего, им я не дорожу. Но я дорожу собой. И если там ждёт меня распад – во имя бытия я предпочту терпеть всё то, что здесь кажется мне лишним».
Артист закончил монолог. Поклонился. Ещё раз потрогал своё лицо, отдельно поклонился Рыбе. И побежал наверх, перепрыгивая через ряды. Он поднимался всё выше и выше, выше купола, выше дождя и выше крупных звёзд, высыпавших на небе.
«Если здесь наступила ночь, то у нас, должно быть, уже утро», – подумала Наташа и резко вынырнула из сна. Закружилась голова, как от перепада давления. Наташа села на кровати, потянулась – и запуталась в собственных ловушках для снов. Она не сразу поняла, что надо приложить некоторые усилия для того, чтобы освободиться. Во сне достаточно было отдать мысленный приказ: «Этот предмет, этот человек или это явление, которое мне мешает – просто сон, значит, его не существует!» И явление, человек или предмет исчезали.
Наташа и реальную жизнь наблюдала теперь словно сквозь толщу воды. Как будто лежала на дне бассейна, а там, наверху, плавали документы, телефоны, совещания, коллеги. Последние пытались бросать ей спасательные круги, квадраты и треугольники, уложения и соглашения – но те никак не желали опускаться на дно, и покачивались на волнах.
Вероломные ловушки Наташа сложила в большой мешок, чтобы отнести на работу и раздать всем желающим. В последний момент в мешок отправилась и коллекция стеклянных рыбок. Их она, конечно, не отдаст никому – пусть лежат на рабочем столе, в вазочке, в которой раньше хранились какао-бобы. Они будут лежать, а она станет осторожно их гладить.
Утро в «Прямом и Весёлом» всегда встречает тысячей неотложных дел, поэтому Наташа решила провести раздачу ловушек после обеда, а до того положить их в пустующий шкаф для одежды. Отодвинула в сторону зеркальную дверцу и увидела… Рыбу? Одно мгновение она в самом деле думала, что это Рыба – спрятался и ждёт, когда она найдёт его.
Перед ней стоял, вальяжно опершись локтем о внутреннюю стенку шкафа, манекен из «Свежих прикидов». Тот самый, с отломанной ручкой, аккуратно подклеенной. Со светло-зелёными волосами до плеч. На нём был лихой матросский костюмчик, кое-где подколотый булавками.
– Привет, – сказала Наташа и осторожно пожала старому знакомцу здоровую руку. – Когда это ты успел сменить имидж?
На её памяти манекен был брюнетом, стриженым «под горшок». Эта причёска не очень-то нравилась Наташе, и вскоре она попыталась сделать её более модной и современной. Немного перестаралась. По счастью, кто-то из поклонников «Свежих прикидов» вскоре притащил настоящий шлем лётчика, которым всеобщего любимца торжественно короновали поверх куцего парика. Так и стоял этот раб моды и стиля – в костюмах и джинсах, в шортах и шубах, но непременно – в шлеме.
Манекен звали Эй Эль Эм Двадцать Два и он был родом из Китая.
Эта информация была указана на бирке, прикреплённой к пятке благородного дона.
Буквально там значилось так:
«Славный манекен мужчины.
Место происхождения: Китай.
Имя модели: ALM-22».
Наташа звали его Эй, Элем, а потом просто – Элем. Двадцать два – это был его возраст. Вечный и неизменный.
– Нравится? – спросила Кэт, моментально оказываясь рядом со шкафом.
– А почему у него волосы зелёные? – строго спросила Наташа.
– Я же говорила – эти садюги в магазе с ним плохо обращались. Роняли, царапали. На голове вообще забор какой-то выстригли. Как будто пьяные мужики с леспромхоза топором работали. А у меня как раз был парик. Я одной дуре костюм для косплея шила…
– Для чего?
– Ну, типа, для любительского показа мод. Из японских комиксов. Я, короче, уже всё сделала, даже заказала ей на e-bay парик, чтоб был полный комплект, как на картинке. А она такая в последний момент узнала, что в таком же костюме её соперница придёт, ну и быстро новый захотела. За работу заплатила, а парик мне остался. Тем более, что его на границе долго мариновали, где-то с месяц. Когда прислали – уже весь косплей закончился. А Шлёме он в самый раз пришелся.
– Шлёма?
– Уменьшительно-ласкательное от «Шлем». Я его про себя «Шлем» звала.
– Его звали Элем. Уменьшительно-ласкательное от Эй Эль Эм.
– Так это фамилия! Полностью будет – Шлёма Эелем.
В ногах у Шлёмы стояло несколько сумок, чемодан и швейная машинка.
– А это что? – спросила Наташа, указывая на них, – И вообще, что манекен делает в нашем кабинете?
– Так мы же со Шлёмой переезжаем! – как-то очень по-домашнему сказала Кэт.
– Поздравляю. Куда?
– Ко мне, – коротко ответила Мара.
– Журналисты и поклонники одолевают её день и ночь! – быстро пояснила Кэт. – Должен же рядом стоять кто-то, вооруженный базукой, и защищать бедного художника от лишнего внимания?
– А с чего вдруг к ней – и лишнее внимание? – недипломатично поинтересовалась Наташа.
– Ты это зря спросила. Сейчас начнётся, – покачала головой Мара и натянула наушники.
– Да, начнётся! Начнётся! – воскликнула Кэт и выбежала в центр кабинета. – А почему я должна молчать? Пусть вообще все знают. Значит, вот. Почти две недели назад тут у нас был Международный фестиваль университетских театров. Всякие театральные деятели, наши и заграничные, понаехали в Москву, и давай друг с другом фестивалиться. И мне удалось пробиться к ним на читку. В смысле, пьесу подсунуть. Короче, я сама её читала. Мне говорят: «Это вы автор?» Я им: «Нет, что вы, просто автор типа стесняется, не верит в себя и всякое такое». Они говорят: «Это хорошо, что не вы автор. Вы обязательно это скажите. И читайте помедленнее». Блин, я читала как магнитофон, у которого батарейки садятся. И думала – ну всё, сейчас начнут кидать гнилые помидоры. Ну, короче, прочитала такая, поклонилась и говорю: «Напоминаю, что я не автор и вообще не профессиональный артист, просто мы, типа, работаем вместе». А зал молчит. Ни помидоров, ни аплодисментов. Я уже прикидываю пути к отступлению. И тут вышел какой-то дядя. Он, правда, очень крутой режиссёр, просто я его фамилию не могу запомнить, она у него такая… Как у настоящего режиссёра должна быть. Не то, что у меня – Попова. Вышел он такой и говорит… Тут я тоже не совсем поняла, но ему, короче, очень понравилось, и он даже набросал рисунок каждой из трёх ролей в своём походном молескине. Он, получается, ещё немного художник. И тут до меня дошло, что пьесу-то он, по ходу, берёт! А я стою с распечаткой и думаю: «Уже уходить? Или ещё постоять?» Решила такая – надо поклониться и тихо уйти. Режиссёр в центре сцены говорит и говорит. Я в сторонке кланяюсь… И вдруг всякие театральные люди в зале как начнут мне хлопать! Режиссёр решил, что это ему. Тоже поклонился. Мы с ним кланялись, кланялись, потом он ко мне поворачивается и говорит: «А давайте мы уйдём со сцены, они ведь и без нас могут хлопать». Мы и ушли. Он меня в буфете коньяком угостил. А сейчас уже ставит пьесу и на всех углах рассказывает о ней. Так прикольно рассказывает. Как будто он вдруг – раз – и сам её нашел. Шел, шел по улице, видит – пьеса лежит. Ага, конечно. Нашел бы он, если бы не я. А ещё разные киношники от его речей активизировались, хотят фильм по этой пьесе сделать. Только, сказали, название другое будет. И надо дописать две эротические сцены и одну драку.
– Слушай, Кэт, тебе надо продюсером быть, – с восхищением, смешанным с лёгким недоверием, сказала Наташа, – если у тебя всё так легко получается.
– Не особо легко. Но и не так сложно, как кажется, – ответила Кэт, – надо только приготовиться выпить очень много кофе. Сначала идёшь и пьёшь его с кем попало. Хоть с четырнадцатым по порядку номером из своей записной книжки.
– А если в книжке номеров меньше четырнадцати?
– Не бывает так. Сейчас даже у Робинзона на необитаемом острове в телефоне больше четырнадцати номеров.
– Ну, допустим. Робинзон звонит четырнадцатому, пьёт с ним кофе – и?
– Пьёт себе и слушает. Сто пудов, разговор зайдёт о человеке, который находится ближе к моей заветной цели. Нахожу его и пью кофе уже с ним. Потом – с тем, кто знает кого-то, кто знает что-то. Потом – с тем, кто знает что-то. Потом – с тем, кто это «что-то» хочет узнать, и взамен готов свести меня с нужным человеком. Нужный человек оказывается не тем, кто нужен мне. Но он знает кого-то ещё. И так – по цепочке – выходишь к цели. Но от кофе в конце пути тошнит просто нечеловечески.
– Да ладно. – не поверила Наташа. – Если бы всё было так просто… Нет, тут что-то ещё.
– Это совсем не просто. Это – время. И силы. И кофе. И – что важно – время, силы и кофе человека, не имеющего личной заинтересованности в результате, – снимая наушники, ответила Мара. – Кроме того, у нас есть один козырь. К нашим услугам – самая модная в этом сезоне социальная сеть. И все авторитетные персонажи в этой сети – тоже мы. Копируем туда речи режиссёра, а уж потом они разлетаются по всему Интернету.
– Ты ещё один козырь забыла! – добавила Кэт. – Пьеса в самом деле блестящая! Я настаиваю на этом.
– Это как раз не козырь. Когда что-то долго-долго лежит в глубоком тёмном ящике стола, блестеть оно не может, – возразила Мара.
Кэт вскочила с места, надулась, как самец жабы в брачный период, и заголосила:
– Ой, море моё Белое, ночи мои белые, заберите меня отсюда, я больше не могу уже! Ну сколько же раз можно тебе повторять, что…
– Говорим в два раза тише – это раз. И о работе – это два. А лучше не говорим, а молча делаем – это три, – остановила её Наташа. Потом положила пакет с ловушками для снов к ногам Шлёмы Эелема и отправилась на очередное совещание.
Раздать ловушки не удалось и после обеда, поэтому Наташа просто выложила их на столик секретаря на седьмом этаже, а затем отправила всем коллегам письмо, озаглавленное «тай-тай-налетай». После чего донесла до своей команды новые планы, которые были озвучены на совещании. В целях повышения корпоративной солидарности все посторонние изображения со стен кабинетов было велено убрать. И повесить на их место одобренные руководством мотивирующие плакаты.
Плакаты по приказанию Мамы смастерил Прямой. Просто не верилось, что когда-то этот человек двигал вперёд визуальное искусство. Опустим комментарии, которых удостоились его новые творения. Вдоволь наиздевавшись, Кэт, Наташа и Мара сбросили обувь, залезли на стулья, а с них – на столы. Изображения артистов кино и прочих звёзд решено было оставить на местах, и только прикрыть мотивирующей белибердой. Когда очередная начальственная блажь отступит – плакаты отправятся в макулатуру, и портреты воссияют на стенах вновь.
Во время этого незапланированного субботника раздался телефонный звонок. Не отрываясь от работы, Наташа пальцем ноги включила громкую связь.
– Ермолаева! – гаркнула она.
– Марину Безъязыкову опять спрашивает какой-то журналист, – наябедничал в ответ голос дежурного секретаря. – Соединяю.
– Слушаю! – крикнула Мара. Она не могла покинуть свой пост. Она придерживала плакат, который Наташа и Кэт пытались приклеить к стене с помощью двустороннего скотча. Пока что плакат побеждал со счетом 6:0. Как опытный мастер пикапа, он два раза приклеился к Кэт, три раза – к Наташе. Один раз Мару приклеили к стенке – а вредному плакату хоть бы что!
– Здравствуйте, – угодливо зажурчал телефон, – так сказать, очень рад, что удалось связаться с вами лично. Во-первых, хочу высказать свои восторги по поводу пьесы. Она великолепна. Это новое слово! Свежее дыхание, если можно так выразиться, которого всем нам очень не хватало! Во-вторых, мне бы хотелось познакомиться с вами поближе и записаться на интервью.
Солидный кусок скотча выпал из Наташиных рук, спланировал на пол и приклеился там.
– Ну давайте. А когда вы хотите? – спросила Мара. – И кто вы? То есть, как к вам обращаться?
– Ах, да. Я сразу к делу, конечно. Я журналист… И обозреватель… Свободный журналист и такой же свободный обозреватель. Может быть, вы читали мои опусы. Меня зовут, – пауза, – Пётр Тётушкин.
– Да-да, мы знакомы, – торопливо сказала Мара.
– Что ж, я очень рад, что вы интересуетесь. Хотя постойте… Я же обычно творю под псевдонимами…
– Петя, мы лично знакомы. «Алё, мы ищем сценарий» – помнишь? Это я, Мара.
– Тогда я к тебе на днях заеду, – голос журналиста из угодливого сразу же стал панибратским. – Это вообще все проблемы решает.
– Давай назначим точное время. Абстрактно «на днях» я могу быть занята, – мягко сказала Мара.
– Вот так со старыми друзьями, да? Стоит только чуть-чуть прославиться – и на окружающих плевать? Уж извините, что я, человек простой, без связей в высших сферах, позволяю себе… – вдруг разозлился собеседник, но тут же сник:
– Ладно, назначай своё место и время. Только не слишком дорогое место. Я сейчас несколько стеснен в средствах. И очень, очень, очень одинок.
– Здрасьте, Пётр, – Кэт не выдержала, сняла трубку и отключила громкую связь. – Где, говорите, будет размещено интервью? Ладно, это нам подходит. Давайте договариваться о встрече. Вам вечером или утром удобно? Значит, завтра в семь вечера подгребайте в агентство «Прямой и Весёлый». Постарайтесь не очень опаздывать. Адрес найдёте в Интернете, у нас на сайте шикарная схема – даже слепоглухонемой инопланетянин не заблудится. Пропуск для вас будет выписан. Мы потом угостим вас чаем совершенно бесплатно. Кто говорит? Говорит Кэт Матроскина. Все вопросы подобного рода решаются теперь через меня… И знаете ещё что? Самые крутые белые ночи – в Архангельске!
«Кажется, Кэт нашла себе персонального гения», – подумала Наташа и только тут обратила внимание на то, что они с Марой уже давно не держат плакат, а он не падает – видно, сам собой приклеился к стене и повис.
Глава тридцать восьмая. У Мамы на крыше
В середине недели, сразу после обеда, вернулся из Непала Весёлый. И тут же призвал к себе Наташу.
«Доигралась, – мрачно думала она, шагая по коридору, как на расстрел, – этого стоило ждать. Если перестаёшь думать о работе день и ночь, начальство это обязательно чует. Внимательно следит за тобой – а потом наносит неожиданный удар».
В грядущей расправе ей виделся даже некий элемент справедливости: сейчас Весёлый отругает её, может быть, даже лишит премии – а у неё зато есть Рыба, и ночью они отправятся в очередное путешествие. Куда там Тибету и Непалу до тех высот и глубин, какие они уже видели, и какие им ещё только предстоит увидеть!
Кабинет Весёлого располагался в тупичке, за переговорной. Сквозь приоткрытую дверь в коридор пробивался запах сандаловых благовоний вперемешку со звоном буддийских бубнов и колокольчиков.
Наташа вошла без стука, чтобы не помешать медитации. Со стен на неё посмотрели Далай-Лама, Ошо и какой-то вымазанный маслом культурист в красных плавках.
Весёлый сидел за столом, скрестив ноги, и занимался важным делом: вырезал в корпоративном плакате, выданном ему для «мотивации», маленькие и большие дырочки. Сквозь одну такую дырочку он поглядел на Наташу, затем чуть убавил громкость бубнов и колокольчиков и, ловко оттолкнувшись от своего стола, подъехал на стуле к дивану. Наташа присела.
– Ну, звезда моя! – вкрадчиво заговорил начальник. – Ты, как всегда, превзошла себя. Как будто бы…
Весёлый расплёл ноги, вскочил со стула и приблизился к Наташе. Торжественно простёр над ней руку. Она сидела не шелохнувшись – не в первый раз у воина духа случался такой приход.
– Да-да, – заговорил он в волнении, – как будто высшие силы направляют тебя. Словно ты плывёшь по течению реки жизни в точном соответствии со своим предназначением… И поэтому мы решили передать проект «Trendy Brand» Мите.
– Что значит – передать Мите? – тоже вскочила Наташа. – Я что-то не так делаю? С какой стати вообще?
Весёлый приложил палец к её губам, изобразил на лице глубокое душевное переживание и красиво осыпался на свой стул. Стул, не ожидавший такой резвости, по инерции отъехал в сторону, так что седок едва не влетел головой в этажерку с пузатенькими керамическими буддами.
– Вот сейчас ты противишься течению реки своей жизни, – капризно сказал воин духа и, помогая себе ногами, подкатил обратно к дивану. – Ты всё просто волшебно сделала! Проект летит, как благодарственная песня над рисовыми полями! Теперь его надо только вести под уздцы по горной тропе.
Наташа попыталась представить благодарственную песню, которую ведут под уздцы.
– А почему я сама не могу вести своюпесню по горной тропе? – строптиво спросила она.
Весёлый опять вскочил со стула и протянул руки вперёд, будто сканируя собеседника ладонями.
– Ах, ну неужели ты не чувствуешь этого? – воскликнул он, закатывая глаза. – Твоя энергия… Она создана для того, чтобы двигаться, не останавливаться, открывать новое! Иначе – застой и злокачественные изменения на тонком плане! Всё же в твоих интересах! Вот Митя – он другой. Он может находиться в покое и бездействии без вреда для собственной кармы.
– А почему – Митя? Почему не Маша или не Гогога хотя бы? – зло спросила Наташа. И поняла, что это – не сон. Ведь во сне не переживаешь так сильно из-за подобных пустяков. – Моя энергия создала этот проект, моя будет вести его дальше! И как быть с Кэт и Марой? Опять отошлём их на шестой этаж?
Весёлый закрыл руками голову, оттолкнулся ногой от пола и отъехал подальше от разъярённой женщины. Покрутился на стуле вокруг своей оси и вернулся обратно.
– Я понимаю, – сказал он тихо, – враждебная аура этого города всех вас делает недоверчивыми и злыми. Вы не хотите выслушать до конца, вы ищете подвох с первого слова. Вы начинаете разговор, только если уверены, что извлечёте из него выгоду. Любую. Унизить собеседника и его идеи и возвыситься на его фоне – выгода. Получить что-то, пусть даже ненужное – выгода. Вы захламляете свою жизнь этими выгодами, и вам становится в ней тесно.
– Так как насчет моей команды? – не отступала Наташа.
– Отличная команда. Сеть остаётся за ними, пусть работают, как работали. Но было бы негуманно заставить их писать отчеты, верно? Пусть это делает Митя, у него отлично выходит. А для тебя это уже пройденный этап. Новая вершина ждёт там, за облаками! – Весёлый плавным жестом указал на облака за окном. – В начале следующей недели мы поедем к одному очень интересному клиенту. Никто с ним справиться не может – а мы сможем! С твоей креативностью, с моим духовным зрением мы живо обломаем ему рога. Ну? Видишь, я только и думаю о том, чтобы внести в твою жизнь свежую струю и позволить твоей энергии развиваться так, как ей предназначено свыше!
Понятно. Наташа будет поднимать с нуля новый проект. Кэт и Мара продолжат работать, как раньше. А Митя станет отчитываться на совещаниях и получать деньги ни за что. Ну, хоть мешать не будет, и на том спасибо. При всех своих недостатках, он как-то удивительно тонко чувствует, где нужно самоустраниться, не вмешиваться, чтобы потом появиться на самом последнем этапе и приписать все успехи себе.
– До конца недели, – ввернул Весёлый, – подготовь для Мити отчёт по проекту. Ну, как обычно, как для интеллектуально незрелого воина. Кому звонить, если то-то. Что делать, когда это. Ты знаешь. Это к тому же и для тебя полезно – осознаешь сделанное, чтобы было легче его отпустить.
Приговор был вынесен и обжалованию не подлежал.
Вечер опустился на город и принёс с собой первый снег. Закончился рабочий день. Ушли домой Кэт и Мара, в коридорах приглушили свет. Уборщица шаркала шваброй в соседнем кабинете. Наташа не глядела на часы – она осознавала сделанное. День за днём она снова выстраивала здание проекта – теперь уже на бумаге. И ей, в самом деле, становилось легче. Кто бы мог подумать, что вся эта история закрутилась из-за одной только оговорки, и социальная сеть, в которой люди знакомятся, находят единомышленников и любимых, возникла по чистой случайности.
Телефонный звонок прорезал ватную тишину позднего вечера.
– К Маме, – коротко произнесла Ириша, личный секретарь её величества.
Наташа никогда ещё не была в запретных апартаментах на восьмом этаже. Здесь уже всё дышало предвкушением Нового года. Из-под потолка струился синеватый свет. В углу стояла белая пушистая ёлка, украшенная шарами из матового стекла. По стенам змеились гирлянды. Мама сидела за своим столом, как Дед Мороз, и подписывала заявки на премии.
– Наталья Ермолаева, – торжественно объявила Ириша.
– Хорошо, моя птичка. Ты можешь идти домой, – улыбнулась ей Мама. – Я тут всё сама закрою.
Наташа подошла поближе. Как будто не замечая её, грозная владычица продолжала рассматривать челобитные: одни подписывала, другие перечеркивала крест-накрест.
Потом она поднялась со своего места, накинула на плечи шубу, открыла стеклянную дверь, ведущую на крышу, и впустила в свои покои немного холода и снега. Наташа поспешила следом: как и всем сотрудникам агентства, ей хотелось побывать у Мамы на крыше.
Снегу намело уже достаточно. Наташа обхватила плечи руками, но холода не почувствовала. Как будто тепло над крышей удерживал специальный невидимый колпак. В закутке, недоступном для снега, тоже стояла маленькая ёлочка. Город переливался огнями, мороз стелился по нему туманом.
– Опять пробки, – нарушила молчание Мама, – опять домой приеду заполночь. Или уже остаться здесь? А завтра в девять встреча на «Полежаевской». Как начала в шестнадцать лет спать по четыре часа в сутки, так, наверное, уже не высплюсь. Сначала училась и работала. Потом вышла замуж. Работала за двоих и училась за мужа. Потом – сын родился. Муж доучился, ушел. Вышла на работу, сына в ясли. Мать отправили на пенсию, пенсии не хватало. Нашла подработку, работала на двух работах. Сын пошел в школу – кружки, секции, репетиторы, за всё плати. Мать заболела – больницы, сиделки. Плати. Работай и плати. Сын вырос – покупай компьютер, плати. Женился, развёлся – плати. Думала, на старости лет он меня кормить будет, человеком станет. Открыл бизнес, немного поработал, а потом – надоело. Девки, рестораны, снова женился, плати. Чуть не разорился – вышла к нему на работу. А теперь уже как это всё оставить?
Специальной щёткой Мама стряхнула снег со стола и стульев, за которыми летом принимала на крыше почетных гостей. Потом вернулась в тепло и закрыла стеклянную дверь. Наташа еле успела проскочить следом.
Мама углубилась в разбор челобитных. Перед Наташей легла заявка на премию для Кэт и Мары – одобренная и подписанная.
Как странно – эту заявку писала Наташа, она точно помнит, вот и серая полоска по краю листа – в принтере заканчивалась краска. Но почему заявка подписана Весёлым? Там, где была её подпись – стоит его затейливый автограф, а на месте её фамилии – появилась его.
Мама продолжала работать как автомат, и Наташа молча покинула её покои.
На седьмом этаже, возле лифта, в тишине и безмолвии танцевали Митины анимешки в нездешних костюмах и диковинных головных уборах. В каждой руке – Наташина ловушка для снов. Они молча сходились и расходились в русалочьем своём хороводе. Наташа дождалась, пока рисунок танца позволит им освободить проход, и проскочила, как корабль аргонавтов между Симплегадами. Девушки даже не заметили её. Наташа обернулась. Они танцевали с закрытыми глазами, а то, что она поначалу приняла за диковинные головные уборы, было всего лишь наушниками. Возможно, у каждой была своя музыка.
Наташа вернулась в кабинет. Отчет дописан, пора идти домой – Рыба, должно быть, заждался её в хрупком мире. Как жаль, что нельзя ему позвонить, отправить СМС или хотя бы телеграмму: «Задержана работе дурацкими делами тчк ложись поспи зпт это надолго вскл». Обычно такое отсутствие связи между двумя мирами дисциплинирует обоих – но сейчас Наташе очень не хватало телефонного аппарата с военной базы, умевшего отсылать сообщения в другие сны.
Этажом выше уронили на пол какую-то массивную тяжесть. Вздрогнули стены из гипсокартона. Зазвенели тонко стеклянные рыбки в вазочке. Повинуясь непонятному порыву, Наташа вытащила их и поделила поровну – Кэт и Маре. Прибрала стол. Положила на него отчёт для Мити и заявку на премию. Не оставляло чувство завершенности не только проекта, но и целого этапа жизни. «Надеюсь, только этапа, а не жизни вообще», – нервно подумала она.
Оделась и вышла на улицу. Оглянулась на высокое здание из красного кирпича, в котором располагалось агентство «Прямой и Весёлый», рассмотрела его, словно в первый и последний раз. Вышла на Таганскую улицу. Андроньевский монастырь в морозном тумане был похож на именинный торт с электрическими лампочками вместо свечек.
В метро всё было, как всегда, и странное, тревожное чувство отступило. Люди сидели на скамейках, опустив головы, и со стороны не отличить было усталых от пьяных.
У выхода из «Спортивной» было безлюдно, ветер гнал по асфальту снежную позёмку. Развязно подмигивали фонари. Новодевичий монастырь мерцал во тьме, как подводный замок.
На скамейке запасных, чуть присыпанные снегом, сидели вечные бабушки.
– Что ж никого на улице-то, испугались мороза, что ли? – спросила одна, когда Наташа поравнялась с ними.
– Футбол они смотрят! – уверенно отвечала другая. – Сегодня греки против англичан.
– Да что ты говоришь, тот футбол кончился давно! – вступила третья.
– Когда?
– Да в сентябре ещё.
– И кто победил?
– Не помню. Должно быть, греки.
Наташа остановилась. Совет старейшин не обратил на неё никакого внимания – впервые в жизни. Закутавшись в меха и шали, старушки увлечённо обсуждали дела футбольные.
Глава тридцать девятая. Глаза в глаза
Рыба сидел за низеньким столиком в комнате для комфортного ожидания и передвигал фигурки «Завоевателя» то за одного игрока, то за другого.
– Я думал, ты сегодня решила не спать, – сказал он.
На полу Наташа заметила несколько сухих белых листьев, исписанных, исчирканных, непоправимо испорченных. Рыба проследил за её взглядом, наступил на листья ногой и растёр их в порошок.
– Что-то случилось? Ты почему на работу не собираешься? – осторожно спросила Наташа.
– А я не пойду на работу. Сегодня у меня ничего не получается. Не дождался тебя, заснул. Найти тебя не смог, проснулся. Встал, когда было ещё темно, вышел на улицу. Мне в руки упали последние листья. Вернулся, пытался написать что-то – не смог. Достал «Завоевателя» – и, кажется, сам себя в угол загнал. Ни победы, ни поражения.
– У нас это называется «Рыба». Когда игроки в домино заводят друг друга в тупик.
– У нас «Рыба» – это бескровная победа над всеми противниками. Я же рассказывал.
– Может, ты не выспался, и тебе надо ещё поспать? – предположила Наташа и подошла поближе. – Давай приляжем. Уснём куда-нибудь. Или просто полежим. Или не просто полежим.
Она обхватила его за плечи. Он резко высвободился из объятий и отошел в сторону.
– Так надоело – засыпать «куда-нибудь»! – похоже, на Рыбу напала нешуточная хандра. – Мы засыпаем и воображаем себя всемогущими!
– Но во сне мы и вправду всемогущи. Если не забываем об этом. Вспомни, как мы…
– Всемогущи, да? А почему тогда мы просыпаемся порознь? Всякий раз – ты в своём мире, я – в своём.
– Ну, есть всё-таки и у всемогущества границы, – пожала плечами Наташа. – Не можем же мы взять и вместе куда-нибудь проснуться!
– А если можем? Если мы действительно всемогущи – просто забываем об этом?
Рыба передвинул на доске пару фигур и возбужденно продолжал:
– Сейчас ты спишь! Так? А теперь представь, что тебе надо проснуться! Там, в твоём реальном мире, они ждут тебя… чтобы… подписать деловую записку! Что ты сделаешь, чтобы проснуться быстро?
– У тебя плохое настроение, я поняла. Такое настроение надо лелеять и пестовать в одиночестве, и ты хочешь от меня избавиться. Давай я просто пойду и погуляю по городу – я давно этого не делала. Я буду гулять, а ты успокоишься. И завтра снова заснём куда-нибудь вместе.
Рыба подошел к Наташе, молча обнял её и прижал к себе.
– Когда мы вдвоём, кажется, что никого больше нет и не надо. Это иллюзия. Для того чтобы заснуть, мы закрываем друг другу глаза! – сказал он. – Закрываем глаза, закрываемся от мира. А надо – открывать!
Читать бесплатно другие книги:
