Спи ко мне Лукас Ольга
– Вообще ничего! Ничегошеньки! Коптят небо, потребляют всё подряд, другие им завидуют. Наверное, аристократы, да?
– О нет, им есть что делать. Они должны подчиняться строгим законам, жить безупречно, чтобы не уронить свою честь. Даже если ты рождён художником в семье аристократов – ты не станешь художником. Будешь плохим аристократом, который тратит все силы на то, чтобы жить по правилам. И духи к тебе не пробьются.
– Зачем же нужны такие правила?
– Аристократы принимают законы, по которым живёт вся Просвещенная Империя. Тот, кто создаёт законы для других, сам должен соблюдать ещё более строгие законы.
– Ага, значит, аристократы всё же производят кое-что – законы. Не подходит. Неужели у вас совсем нет людей, которые живут в своё удовольствие? Чтобы всё у них было, и ничего им за это не было?
– Таких я не видел. Разве что на окраинах. Если твой род, твоя семья кормит тебя, а ты упиваешься бездельем. Не могу представить себе такой род, но на окраинах чего не случится.
Похоже, для Рыбы и ему подобных «окраина» – явление несколько иного порядка, нежели Сибирь. Это миф о загробной жизни. Может быть, нет никаких окраин. А может быть, они только снятся столице Просвещенной Империи. Они ей снятся, а она в них верит.
Рыба выключил монитор и сдвинул его к потолку. Потом огляделся по сторонам и поместил пирамидку с гнёздами на свободную полку.
– Вот ты собрал эту хреновину, а дальше что? – тоскливо спросила Наташа. – Теперь ещё чашки лепить будешь, да?
Нарядные люди праздно прогуливались за прозрачной стеной. Это только с виду они такие беззаботные, а на самом деле каждый соблюдает строгие правила.
Рыба неторопливо вытер руки специальным жестким полотенцем, как он делал всегда после работы, снял свои смешные нарукавники и только после этого сообщил, что сегодня у него – день учебы. Он трезво оценил свой уровень, немного ужаснулся и теперь свободен. К тому же он подготовил для Наташи сюрприз. Сегодня один художник будет представлять в Галерее на набережной свою новую картину.
Они вышли из мастерской и влились в поток горожан, мирно текущий по бульварам и проспектам столицы.
– А к маме твоей когда поедем? – напомнила Наташа. – Неужели ты не хочешь найти путь от тебя ко мне?
– Очень хочу. Я поговорил с секретарём матери. Удивительно, но она уже знает, что у меня появилась какая-то особенная подруга. И потому настаивает, чтобы я непременно привёз к ней тебя. Каждое утро секретарь сообщает мне о свободных часах и минутах. Как только они совпадут…
Рыба говорил что-то ещё, но упоминание о «свободных часах и минутах» встревожило Наташу – словно она не доделала важную работу и напрочь об этом забыла. Маленький смерч возник где-то на периферии сознания. На него, как на катушку, наматывалось изображение – скоро смерч сметёт, вернее, намотает на себя весь хрупкий мир, а Наташу унесёт за тридевять земель. Почувствовав, что ноги её отрываются от земли, она обхватила Рыбу за плечи, прижалась к нему, закрыла глаза. Но даже с закрытыми глазами Наташа видела материализовавшееся воплощение своей тревоги. Смертельная воронка приближалась, но вращалась всё медленнее, как будто в ней заканчивался завод. Потом замерла и рассыпалась на крошечные цветные квадратики, которые растаяли в воздухе без следа. Тревога мало-помалу отступила. Наташа разжала руки.
– Представляешь, – стараясь говорить насмешливо и легко, сказала она, – Стоило вспомнить про работу, и меня чуть ветром не унесло.
– Я так и не понял, что ты делаешь на своей работе? – спросил Рыба. – Почему она вытворяет с тобой такие фокусы?
– Это сложно объяснить. Я чувствую, как жернова постепенно перемалывают меня, делая мукой для корпоративного пирога. И, о ужас, я сама своей работой привожу в движение эти жернова. Я продаю воздух. Даже нет. Я продаю представление о том, что воздух, которым можно дышать бесплатно, надо покупать. Ты каждый день делаешь своими руками что-то материальное. А я ничего не произвожу. Я – офисный планктон. Я только суечусь и молочу кулачонками воздух. Который потом пытаюсь кому-то продать. Когда я умру – не останется ничего полезного. Ничего, что помнило бы обо мне. От этого я особенно устаю. Потому что зачем я тогда?
– Когда я умру, надо мной можно будет насыпать курган из чашек, которые я сделал. Но я живу не для того, чтобы делать чашки, поверь.
– А для чего?
– Чтобы жить. Есть, пить, гулять, дышать, курить. Чтобы сниться тебе. Чтобы ты снилась мне.
Они свернули на тихую улицу. Чуть закопченные деревянные избушки, похожие на печки-буржуйки, торчали по обе стороны. Они стояли на кривеньких изогнутых ножках, обвитых серебристо-серым плющом, и казались одинаковыми, если бы не резьба: все дома были украшены по-своему. Как если бы собрались народные умельцы с разных концов земли, и каждый вырезал на вверенном ему строении свои национальные узоры. Наташа поманила Рыбу в заросли плюща. Серебристо-серые плотные листья скрывали от посторонних глаз уютную беседку с широкой скамьёй, обитой мягким материалом. До показа картины оставалась ещё масса времени.
Так бывает в хрупком мире: Наташа оглядывается по сторонам, видит дверь, которую раньше не замечала, открывает её и обнаруживает комнату, или просто матрас, висящий в пустоте. Она найдёт такой матрас даже в пустыне, если рядом будет Рыба.
По улице, мимо резных закопченных домов, прогуливались ни о чём не подозревающие граждане в нарядных костюмах. А тем временем в тайнике, совсем рядом с ними, в гуще серебристо-серых зарослей, сон и явь сливались в одно.
– Ну вот, теперь я готова к встрече с искусством! – объявила Наташа, помогая Рыбе освободиться из объятий плюща. Застёгивая свои крючки, он основательно запутался и чуть не остался в беседке навсегда, в качестве детали интерьера.
Они миновали квартал избушек на курьих ножках и вышли на набережную. К воде сбегали ступени, у причала стояли яхты, чем-то похожие на двухэтажные колымаги, что двигались по улицам города. Но всё-таки средства водного транспорта больше отвечали требованиям безопасности. Хорошо, что здешние жители понимают хотя бы это: лучше прослыть владельцем не самого оригинального корыта, чем уйти на дно вместе с тремя тоннами завитушек. А может быть, все самые нелепые лодки утонули, и это – естественный отбор?
– Хотел бы я знать, в каком мире останется душа наших отношений. – задумчиво произнёс Рыба.
– Почему – «останется»? – удивилась Наташа. – Что за пессимизм?
– Но ведь однажды – может быть, очень нескоро – мы умрём. И душа наших отношений будет искать воплощения.
– Брр. У вас же, вроде бы, нет никакой религии, кроме той, что художники – суть шаманы.
– Шаманы?
– В нашем мире ваших художников иногда называют шаманами. То есть наших тех, кто как ваши художники. Неважно. Так значит, вы тоже верите в души? И у вас есть свои на этот счёт теории? Или это какая-нибудь эзотерика с другого континента? Что такое для вас – душа отношений? Может быть, у нас тоже такое есть, только называется иначе.
– Душа отношений – в любом мире душа отношений. Представь, что два человека начинают общаться как-то особенно ярко – любить, уважать, ненавидеть, поклоняться. Не важен градус, не имеет значения направление. Важна взаимная избранность. И в тот момент, когда двое выделяют друг друга из толпы – зарождается душа отношений. И пока отношения живы – душа растёт и наполняется силами. Даже у отношений двух государств может быть своя душа. И у отношений двух групп людей. Но любые отношения однажды заканчиваются.
– И душа умирает?
– Нет. Душа готова воплотиться. Воплотиться в младенца.
– Значит, сначала появляется душа, а когда умирают те, кто её породил – она рождается уже у других людей, в виде ребёнка?
– Ну, если грубо вырубать из камня – то да, именно так.
– А когда человек умирает, куда воплощается его душа? В нового человека?
– Этого никто не знает. Может быть, она уходит в другой мир. Или воплощается в дерево.
– А как же жизнь после смерти? В хрупком мире никто в неё не верит?
– Есть много сказок про оживших мертвецов. Это выдумки, созданные рассказчиками-мастерами для увеселения. Они развлекают, но не рассказывают о том, что есть на самом деле.
– Жутковато жить, если после смерти тебя ожидает неизвестность. Мне больше нравится верить в переселение душ.
– Во что бы ты ни верила – ты не можешь этого знать наверняка. А значит, тебя всё равно ожидает неизвестность, – ответил Рыба.
С залива налетел порыв ветра, вероломный и внезапный. Пронёсся, как сверхзвуковой самолёт, вырвал с корнем синие ромашки, разметал горку расписных подушек, сушившихся на солнце, сорвал с Наташи шляпу, зашвырнул её далеко от набережной – и снова всё стихло.
– Бежим за ней, скорее! – крикнула Наташа.
– Так ветром же унесло, – отвечал Рыба, не трогаясь с места.
– Ну так я и говорю – бежим!
– Забудь. То, что уносит ветер, надо забыть.
И про шляпу больше не вспоминали. При следующей встрече Рыба подарил Наташе новую.
Сильный ветер был в хрупком мире редкостью. Чуть позже Наташа заметит, что с ветром здесь не состязаются, не спорят, не мерятся силами. Если что-то сделал ветер – значит, такова его воля.
Теперь прояснился смысл выражения «Чтоб тебя ветром унесло». Всё, что уносил ветер – забывали. И когда ветер уносился прочь – забывали и о нём тоже.
Галерея, в которой был намечен показ картины, оказалась небольшим скромно украшенным зданием с высокими куполообразными потолками. Оно чем-то походило на католический храм – обнаружились даже деревянные скамеечки для прихожан. Наташа поискала глазами орган – но он был задёрнут занавесью из небеленого холста, не разукрашенного даже какими-нибудь дешевыми стразами.
Все, кому повезло достать билеты на премьеру, приехали заранее и, должно быть, расселись по своим местам. Наташа видела тени, слышала обрывки разговоров, даже различала некоторых людей – немногих. Наверное, большинство из тех, кто пришел сюда, думают о картине, а не о том, как показать свои наряды.
– С-садись, – прошептал Рыба. Он очень волновался. И все тоже очень волновались. Это был первый показ работы, которую художник создавал двадцать лет. Последняя его картина до сих пор остаётся непревзойдённым шедевром.
«Интересно, – подумала Наташа, – что в наше время можно рисовать двадцать лет? Это же не “Явление Христа народу”. И каково это – каждый день, двадцать лет подряд, вставать, идти делать что-то одно? Одно и то же? Какое же это творчество? Это рутина, станок почище любого другого. Ведь уже вписался в это, и нельзя уйти. И каким уверенным надо быть. А вдруг ты двадцать лет подряд делал не шедевр, а фуфло?»
– Простите, место занято, – сказал куда-то в пустоту Рыба и положил руку Наташе на колени.
Наташа постепенно постигала причинно-следственные связи, царившие в хрупком мире. Любая встреча с произведением, созданным художником, будь то музыка, живопись, литература, декламация, танец – да что угодно, – происходила в одной из специальных галерей. Искусство нельзя было снять с полки и поставить обратно, нельзя было включить его и отвлечься на приготовление пищи. Каждое свидание с творением художника обставлялось как праздник.
– А если мне очень хочется послушать музыку, когда я готовлю обед? – спросила Наташа. – Мне что, самой себе петь?
– Почему? – удивился Рыба. – Никто не запрещает слушать музыку, сделанную мастерами.
– Ой, нет, всё. На сегодня теории хватит. Давай уже сюда своё искусство!
Постепенно в галерее стихли все шорохи. Освещение сделалось как в пасмурный июльский полдень, когда все небо аккуратно и ровно затянуто тонкими белыми облаками.
– Картина называется «Закат над Зеленым морем», – шепнул Рыба на ухо Наташе.
Невидимая рука дёрнула занавесь, та поползла в сторону, но вместо ожидаемого органа за ней обнаружилось огромное – метров пять в ширину – видение, нарисованное масляными красками, и при этом подвижное, словно живое.
Травянисто-зеленые волны спокойно дышали во сне. Красное солнце опускалось за горизонт, даря небу и морю оттенки, которые невозможно передать с помощью самой совершенной видеокамеры.
Время застыло и при этом двигалось. Все собравшиеся в зале оказались разом и зрителями, и частью картины. Постепенно скрылась из вида солнечная рыжая макушка, по небу побежали изумрудные облака, море стало тёмно-зелёным и вдруг отхлынуло, обнажив песчаное дно. На небе, не вполне утратившем изумрудный оттенок, повисла зеленоватая луна. Прорисована была не только каждая песчинка, но и каждый лунный отблеск на этой песчинке. Нервы – а может быть, какие-то мышцы, отвечающие за восприятие прекрасного, – напряглись до предела. Хотелось закричать: «Пожалуйста, поставьте на паузу или сделайте чуть похуже, это слишком хорошо, я больше не могу смотреть!»
Но закричать Наташа не смогла, как не смогла оторвать глаз от чудесного видения. Картина, как торопливый разговор на иностранном языке, была понятна в общих чертах, но ускользала в нюансах и деталях. Сил на понимание уже почти не осталось – но откуда-то взялись силы на то, чтобы запоминать.
Море царственно вернулось в своё ложе. На тёмных волнах покачивалась лунная дорожка. По небу двигались прозрачные облака, но различить их можно было только в самой освещённой точке неба – когда они, как тени привидений, проплывали под зеленоватой луной. И вдруг всё замерло. Теперь на картину можно было смотреть без тоскливого ощущения собственной недолговечности на фоне головокружительной необъятности мира.
В зале включили свет, кто-то откашлялся, кто-то всхлипнул, и тут раздались аплодисменты. Наташа хлопала в ладоши вместе со всеми. Она не видела этих людей, но разделяла их восторг. Овация постепенно прекратилась, лампы чуть пригасили, и тени замелькали перед картиной, освещённой словно бы изнутри, своим собственным светом.
– Подойдём туда. Теперь уже можно, – шепнул Рыба. – А в соседнем зале, на специальных экранах, показано каждое мгновение.
– Не надо в соседний зал. Я не смогу это… Ещё раз… Видимо, слишком велико искусство – его нелегко перенести.
– Так ведь для того оно и нужно. Человек должен уметь стойко переносить не только тяготы жизни, но и величие искусства.
– Жалко, что я художника не вижу. Опиши, какой он. Где стоит или сидит. Принимает похвалы? Раздаёт автографы? Это мужчина или женщина? Какого цвета волосы?
– Художник? А его здесь нет. Художники не показываются на людях, если можно этого избежать.
– Так странно, – помолчав, сказала Наташа. – Я мало что поняла, но такое ощущение, что я ненадолго тоже стала художником. Хочется петь, летать, танцевать вместе с духами. Кажется, они не будут против. А ты? Что ты ощущаешь?
– Наверное, то же, что и ты. Отец говорил, что сталкиваясь с чем-то масштабным, с тем, что на порядок крупнее нас, мы сами невольно становимся больше, поднимаемся выше. И даже если ты пока ещё не можешь всё постичь – напитывайся впрок, наполняй закрома, делай запасы. Вспомнишь и поймёшь, когда придёт время. И поднимешься ещё выше. Не прилагая к этому никаких усилий.
Море на картине было неподвижным, но от него исходил какой-то особый свет, создававший в воздухе тонкую вибрацию. Следом за Рыбой Наташа подошла поближе. И так стояла, глядя на лунную дорожку, пока в её сон не ворвался будильник. Картина вновь ожила, волны с шумом отхлынули, обнажая песчаное дно. Наташа открыла глаза, но всё ещё слышала шум волн. Она окончательно проснулась, но шум не стихал. Это соседи, жившие этажом выше, с утра пораньше наполняли водой ванну.
Глава девятнадцатая. Круговорот грехов
Ушел один осенний месяц, пришел другой. В «Прямом и Весёлом» подбили результаты сентября, провели итоговое совещание, длившееся всего каких-то четыре часа. Гогога, неожиданно для всех, но в первую очередь – для себя, оказался лучшим сотрудником месяца. Его Вирус Алим стал главным героем рекламной кампании, посвящённой новому лекарству от гриппа, и это принесло агентству несметные прибыли.
«Вирус Алим – сегодня вечером на Первом! – обескуражено твердил Гогога. – То ли я опопсел, то ли они в консерватории что-то подправили».
– Да всё с тобой в порядке, – не выдержала Вундеркинд Маша. – Ты нарисовал доброго обаятельного вируса, так?
– Так.
– А лекарство в костюме супергероя что с ним делает?
– Убивает.
– Сегодня вечером на Первом. Супергерой с нечеловеческим лицом убивает обаятельного персонажа. Всё с тобой в порядке. И радуйся, что убивают не тебя.
Гогога – лучший сотрудник. Надо быть к нему поближе. Вундеркинд Маша всегда знает, как завоевать чью-то дружбу. Хотя бы и на месяц.
Наташа вернулась в свой кабинет, рухнула за стол, включила телефон и с тревогой спросила у Кэт и Мары:
– Меня никто не потерял тут? На мобильном куча неопознанных пропущенных звонков. И двенадцать штук от родителей. Они меня не искали?
Оказалось – искали, ещё как. Закрутили целую историю с привлечением иностранных разведок.
Маме Наташи иногда снились дурные сны. Просто – дурные сны. Она просыпалась, тянулась к соннику Нострадамуса под редакцией народной целительницы из Конотопа и убеждалась в том, что сон действительно предвещает беду. У народной целительницы не было хороших толкований. В конце каждой страницы был помещен адрес её сайта и телефон, по которому можно записаться на приём, чтобы изменить свою судьбу народными средствами. Целительница из Конотопа была вездесуща и лично вела приём в двенадцати городах и тридцати восьми районных центрах. Но Наташина мама не верила в её целительские способности. Она верила только соннику.
Первый тревожный звонок перехватила Мара. Городской телефон на столе руководителя проекта надрывался около минуты, и она решила снять трубку и спросить, не случилось ли чего.
Случилось! Ещё как случилось! Ермолаевой-старшей приснился дурной сон. Она тут же позвонила дочери, и что же – Наташа не отвечает. Всё сходится.
– Наташа на совещании и мобильный отключила, – робко сказала Мара.
– Да? Она сама вам это сказала?
– Все так делают.
– Значит, вы не знаете, а говорите. Так вот что я вам скажу. Моя дочь никогда не отключает телефон. Она выключает звук! И всегда перезванивает. Или пишет СМС!
– Вы подождите, она перезвонит вам.
– Ждать – это терять драгоценное время!
В последний раз родительница теряла Наташу в пятом классе. Когда та, начитавшись приключенческих романов, подбила Светку вдвоём отправиться на Ленинские горы, искать сокровища.
С тех пор номер Светки – на всякий случай – всегда был у Наташиной мамы в телефонной книжке. Вот и на этот раз она первым делом позвонила в Германию и убедилась, что Наташи там нет. Эльза и Светка всполошились: они недавно читали в газете о том, как в России всё неспокойно! И сами попробовали дозвониться до Наташи. Дозвонились с первого раза. Трубку снял незнакомый человек. «Телефон я нашел в канаве, – сказал он, – иду на базар, продавать».
Фрау Ермолаеву поставили перед фактом. Попытались ещё раз связаться с новым владельцем телефона, чтобы узнать, где именно находится злополучная канава. Но абонент, конечно, уже не отвечал.
Мать снова позвонила Наташе на работу. Мара и Кэт, выслушав по громкой связи трагическую историю о найденном в канаве телефоне, побежали к переговорной, чтобы выяснить, куда дели их Наташу.
По очереди заглядывая в замочную скважину, убедились, что руководитель проекта в полном порядке. Стоит, уперев руки в боки, и что-то выговаривает Мите, который в ответ только мило улыбается.
Мара и Кэт вернулись на место и перезвонили Наташиным родителям. Но к этому моменту всё уже разъяснилось: оказалось, что Светка от волнения набрала не тот код и с обладателем телефона из канавы связалась по чистой случайности.
По всему миру протрубили отбой тревоги. Наташа не в канаве лежит убитая неизвестно кем, она на совещании. И телефон отключила, чтобы никто не мешал ей встать посреди кабинета во весь свой прекрасный рост, уперев руки в боки, и кричать на Митю, который опять завалил или вот-вот завалит всю службу.
В промежутках между переговорами с фрау Ермолаевой Мара собирала материалы для научно-познавательного сообщения в социальную сеть и выяснила, что аккурат на том самом месте, где находится сейчас агентство «Прямой и Веселый», только шестью этажами ниже и парой метров глубже, некогда располагалось чумное кладбище.
– То-то Снусмумра сказала, что у нас тут зачумлённая обстановка, – припомнила Наташа, – а Гогога даже вирусы начал рисовать. Но это ведь не опасно?
– Это было очень давно, – успокоила Мара.
– К слову о чуме! – оторвалась от работы Кэт. – Мне сегодня такой сон приснился! Вообще чума! Я даже во сне делала скриншоты и выкладывала их в Фейсбук, чтоб похвастаться. Только теперь найти не могу.
– Ты должна была выложить их не в Фейсбук, а в нашу сеть! – строго сказала Наташа.
– Ну так во сне же! – растерялась Кэт. – Я что, и во сне должна работать? А ты работаешь во сне?
Тему замяли.
На следующий день Кэт объявила, что этой ночью она снов не видела, скриншотов не делала и вообще не спала, потому что читала и перечитывала пьесу Мары. Пыталась всем её пересказать, но поскольку не выспалась, то путалась в сюжетных поворотах и добавляла от себя персонажей, так что слушатели решили, будто она пересказывает им последнюю серию «Шерлока». Потерпев поражение в устном жанре, Кэт потребовала, чтобы Мара и Наташа позволили ей выложить пьесу в социальную сеть «Trendy Brand».
– Это порвёт всех в лоскуты и размажет в сопли! – объявила она. – Клянусь вампиром семи богов!
– Чем-чем клянёшься? – переспросила Наташа.
– Вампиром. Семи богов.
– Это ещё что за чудище?
– Это страшная клятва. Уже не помню, где я её слышала.
– Пиром, – поправила Мара. – Клянусь пиром семи богов. Вам. Вам клянусь пиром. Вам пиром клянусь я.
– Да какая разница, чем я клянусь? Главное, что клянусь!
Но клятва не подействовала. Наверное, все семь богов разом сели на диету, и пир их оскудел.
Сначала – где-то с неделю – пьесу как будто не замечали вовсе, хотя статистика прочтений увеличивалась день ото дня. Мара заранее настроилась на неудачу и, видя, что прогнозы её сбываются, только мрачно посмеивалась. Наташа хмурилась – работать надо, а не глупостями заниматься. Кэт не сдавалась. Она разместила прямую ссылку на главной странице. Статистика посещений стала увеличиваться интенсивнее. Комментариев всё не было. А когда они появились, Кэт объявила их недействительными. Потому что такое могут написать только роботы-инопланетяне.
Наташа полистала эти отзывы: интересно знать, какие мысли посещают искусственный инопланетный разум. Но мысли были вполне обычные, земные.
«Привет всем ценителям прекрасного! У меня можно купить билеты в “Театр антрепризы у Кузнецкого моста” за полцены. Пишите в личку».
«а чего так много букв янипоняла? а почему нет картинок? кто-то осилил до конца? и как? стоит читать?»
«Респект, камрады! Долой копирайт!!! Вот здесь можно скачать все современные пьесы одним файлом (ссылка заблокирована как потенциально вредоносная)»
«А чо, мне понравилось. Только не понял, где смеяться».
«Пишет учительница из Самары. Хорошие люди, подскажите простую пьесу, которую можно поставить с шестиклассниками в драмкружке. Пожалуйста!!!»
«Автору необходимо добавить в сюжет зомби, секса и наркотиков. Диалоги – ОК».
«Насчёт билетов в “Театр у Кузнецкого” – если лень писать в личку, то вот моя почта и телефон (почта и телефон)»
Эти комментарии никак не отражали суть пьесы, и Наташа решила ознакомиться с нею сама. «Двойник двойника» – что за название? Действующих лиц всего трое: мужчина, женщина и проводник поезда. Наташа заранее заскучала и без особого интереса начала читать.
Очень скоро ей показалось, будто она вернулась в свой сон, в Галерею на набережной, и снова видит «Закат над Зелёным морем», и желает, чтобы зрелище это поскорее закончилось, и чтобы оно не заканчивалось никогда. Мужчина и женщина оказались не теми, за кого себя выдавали. Да и проводник неожиданно перевернул всю историю с ног на голову.
Пьеса, конечно, закончилась. Прошло два часа, рабочий день перевалил за середину. Наташа сидела за столом и чувствовала необыкновенный прилив сил. Ей казалось, что концерт она организует идеально. Да что концерт! Вот дайте ей парашют – прыгнет с парашютом, дайте крылья – на крыльях полетит.
– Ну, ну? – не выдержала Кэт.
– Я, конечно, не специалист… – помолчав, ответила Наташа. – Но, по-моему, это очень сильно!
– Ещё как очень! – уверенно заявила Кэт. – А если понятно только специалистам – то это сильно, но не очень.
– Как приятно внезапно оказаться в обществе знатоков искусства, – ни к кому не обращаясь, сказала Мара.
– Мы – твой первый худсовет! – объявила Кэт.
– Очень уж худ ваш совет, – отрезала Мара.
– Знатоки искусства нужны мёртвым художникам, – неожиданно для себя сформулировала Наташа, – а живым важнее поддержка. Поддержка – это мы.
– Ну, ну, ты ведь тоже почувствовала, как это гениально, правда, правда? – от переизбытка эмоций Кэт запрыгала на стуле.
– Почувствовала, но ты поосторожнее там с акробатикой. Сломаешь дорогостоящую мебель – будешь сидеть на коробках с полиграфией, – предупредила Наташа и, повернувшись к Маре, осторожно спросила:
– Слушай, но тогда зачем тебе наше чумное кладбище? Тут же это никому не нужно.
– Никому вообще ничего не нужно. Нужно только уметь расписываться в общем журнале в графе «Правила техники безопасности на рабочем месте – прослушал». И непременно синей ручкой, а если чёрной, карандашом, или какой-нибудь зелёной – это значит, что ты не соблюдаешь безопасность. Но когда начинаешь расписывать ручку, сперва непонятно, синяя она или чёрная. Я думала, меня здесь распишут, и я стану, как все, синяя. Но я – чёрная. Без вариантов.
– Так, кто будет приставать к тебе с правилами – отсылай ко мне! – распорядилась Наташа. Силы переполняли её, и сейчас она была готова воевать даже с Мамой.
– Или ко мне! – высунулась Кэт.
После этого разговора Кэт и Мара быстро спелись. Они блестяще справлялись с поставленной перед ними задачей, и социальная сеть набирала обороты.
Однажды Наташе на стол легла служебная записка с приложением нескольких чеков, списком ссылок и обоснованием трат. На казённые деньги Кэт и Мара купили пачку сигарет, бутылку водки, упаковку презервативов и сделали фотоколлаж.
Коллаж назывался «Круговорот грехов» и прилагался к записке и чекам.
На первом кадре была изображена пачка сигарет. Вместо предупреждения «Курение приводит к различным заболеваниям» к ней была прикреплена сходным образом оформленная табличка «Курение приводит к выпиванию». От этого кадра к следующему этапу грехопадения вела стрелка. На втором кадре красовалась бутылка водки, снабженная надписью «Выпивание приводит к спонтанному сексу». Неумолимая стрелка не останавливалась на этом, а указывала на третий кадр с изображением упаковки презервативов, информировавшей, что «Спонтанный секс приводит к курению». Таким образом, круг замыкался. И стрелка, выходящая из третьего кадра, вновь приводила к первому – с сигаретами.
К картинке было приколото несколько страниц с указанием ссылок на этот материал (а значит, на социальную сеть) в различных источниках.
– Налицо проблемы с логикой, – внимательно рассмотрев коллаж, сказала Наташа. – Вообще-то курение к выпиванию не приводит. Скорее – наоборот. И нет такого слова – «выпивание». А к курению приводит любой секс, не только спонтанный. Но приводит только тех, кто курит.
– Безупречная логика приводит к тоске и скуке, – ответила Кэт. – А наш коллаж приводит к веселью и перепостам!
– Допустим. А зачем было распечатывать все эти ссылки? На бумаге они не имеют смысла – на них ведь не кликнуть.
– Так бухгалтерия требует, – кротко пояснила Кэт. – Для отчета.
– Понятно. Ну, а что вы планируете делать с… хм… фотомоделями?
– Как большие – поделим по-братски! Босс выбирает первым, – подмигнула Кэт, указывая на полку, где отдыхали после утомительной фотосессии бутылка, презервативы и пачка сигарет.
– Нет-нет, это вы уж как-нибудь сами.
– Наш босс – безгрешный ангел! – сказала Кэт, обращаясь к Маре.
Можно было провести беседу об уважении к руководству, соблюдении субординации и прочих скучных вещах. Но на это ушло бы полчаса, а при невероятном умении Кэт уводить в сторону даже самый линейный разговор – и все сорок минут. Увеличить рабочий день на сорок минут ради нотаций, от которых вряд ли будет какая-то польза? На сорок минут позже встретиться с Рыбой? Ищите другую дуру! Наташа больше не из таких.
– Да, и прежде чем приступите к близкому знакомству с нашими фотомоделями, придумайте конкурс, чтоб взбудоражить публику, – вспомнила она. – Заказчик сказал, что у всех бывают конкурсы. И нам тоже нужен, чтоб он видел, как мы прислушиваемся к его советам.
– Не вопрос, – козырнула Кэт. – Призы в студию – и будет конкурс.
– Так… – Наташа окинула кабинет безумным взглядом: канцелярские принадлежности? Не то, и мало их, Мама удавится за каждую скрепку. Скидочные купоны? Это не призы никакие вовсе. Бутылка, сигареты? Пожалуй, не стоит. Всё-таки молодёжная сеть при поддержке КПМПМП, могут возникнут неприятности. – А в коробке там у нас дисков не остались?
– Мы их уже вернули на радио, – отрапортовала Кэт, – как было предписано!
– Поспешили… Э-э-э… тогда пиши. Победители получат стильные майки… Эксклюзив. Хенд мейд.
– А бюджет на этот хенд мейд у нас есть? – с сомнением спросила Мара. – А то нам же потом придётся раскошеливаться. Гогога мне жаловался…
– Есть сами майки. И будет здорово, если их действительно кто-то выиграет и станет с удовольствием носить.
Глава двадцатая. Краткая история «Свежих прикидов»
Итак, в начале двухтысячных Ермолаевы распрощались с вещевым рынком и арендовали помещение в торговом центре. От прежних владельцев им осталось наследство: бывалый лысый манекен с отломанной и подклеенной липкой лентой левой рукой, да три мешка разноцветных футболок и топов. Манекену подобрали новый парик, подрисовали расплывшиеся глазки и оставили на службе. Что делать с остальным богатством, было непонятно. Футболки и топы выглядели слишком просто, а Наташа настаивала на том, чтобы «Свежие прикиды» никогда не опускались до стандартов вещевого рынка. Потом она вспомнила школьные годы, купила на первом этаже того же торгового центра краски для росписи по ткани и усадила за работу сестру Аню.
На каждом предмете появился уникальный рисунок или надпись. Сначала Ане понравилась затея, и она перерисовала на футболки десяток любимых персонажей из диснеевских мультиков. Потом бессердечная Наташа потребовала рисовать что-нибудь посерьёзнее, и несколько маек было испорчено старательно выведенными надписями «Наташка дура дурацкая», «Жопа с ручкой», «Моя сестра злая ведьма» и так далее. К слову сказать, эти вещи, так же, как и «диснеевская серия», продались мгновенно. Но потом у Ани начался период творческого поиска, и она ударилась в абстракцию. Странные линии и фигуры разных цветов, разбрызганная, размазанная краска – всё это было для покупателей в диковинку. И они растерялись. «Мне нужна ещё одна футболка с Русалочкой. Что это за каляка-маляка?» – гневно вопрошала какая-то мадам, разглядывая футболку на просвет, словно ожидая увидеть разъясняющие замысел художника водяные знаки. «Это не маляка, а эксклюзивный хенд мейд! – отбивалась Наташа. – У нас продаётся интересная, уникальная одежда! А русалочек на любом вещевом рынке полно!» «Это точная информация? Пойду тогда на вещевой рынок, а то ребёнок без Русалочки на порог не пустит».
Анины художества немного повисели в самом дальнем углу магазина. Каждую неделю на них снижали цену, но это не помогало. Наконец, отец предложил просто дарить расписные майки каждому, кто купит более трёх вещей. Но некоторые покупатели отказывались брать эксклюзивный хенд мейд даже в подарок. Не доросли.
Чтобы «каляки-маляки» не занимали место, их вернули в те же мешки, в которых они лежали раньше (один мешок всё-таки удалось распродать, это окупило затраты на краску для росписи по ткани), и увезли домой, где сложили на антресолях.
Больше таких проколов у «Свежих прикидов» не было. Наташа сама выбирала, что будут носить в этом сезоне их завсегдатаи. Вещи заказывали по каталогам. Весь дом был завален журналами, почтовыми извещениями, рекламными буклетами. Вскоре отец освоил заказы через Интернет, и магазин начал активно торговать одеждой и обувью для представителей разных субкультур.
Наташа кое-как закончила институт, положила диплом на полку и забыла о нём, как чуть раньше забыла про «эксклюзивный хенд мейд».
Тучные годы, когда магазин процветал – о, что это было за время! Чистое счастье, каждый день – как целая неделя. Сколько всего происходило, какие люди приходили, какие истории рассказывали! Проснуться – и скорее туда, нырнуть в этот мир, где красивые необычные вещи находят идеально подходящих им людей. Здесь одевались молодые артисты и музыканты, и даже один пожилой контркультурный фрик. «Душенька, вы просто самородок, – говаривал он. – Вам непременно надо почитать что-нибудь по истории моды. Передайте-ка мне вон то кимоно и эти чудесные римские сандалии. А кардиганы в клеточку не годятся, нет. Прошлый век, дурновкусие и американщина». Он приносил журналы со своими интервью и рисовал автограф во всю страницу. За это Наташа делала ему скидку чуть не в половину стоимости. В благодарность контркультурный фрик рассказывал о «Свежих прикидах» на всех тусовках и вечеринках.
Разные люди бывали, некоторые бродили от полки к полке, как в музее, но ничего не брали и даже не трогали. Для них у выхода поставили стойку со всякой мелкой всячиной. Такие же точно серёжки, заколки, бусы, очки, значки и запонки можно было купить в любом подземном переходе. Это несколько противоречило общей идее эксклюзивности и оригинальности, зато никто не уходил из магазина с пустыми руками.
Каждый день до самого вечера Наташа носилась от кассы к примерочной, со склада в торговый зал. Какая она была стройная, какая красивая – и совсем без косметики! Некогда было краситься. Вперёд, вперёд! Глядя на неё, оживали наёмные работники, что-то менялось в их скучающих лицах уже через пару дней, и всё летело, искрилось, цвело, шумело и дышало. За час до закрытия в магазине чуть приглушали свет, включали медленную музыку, под потолком начинал вращаться шар, обклеенный осколками зеркала. Однажды на музыку прилетел местный охранник Саша, и они с Наташей танцевали в торговом зале, совсем одни. Вторая продавщица утирала слёзы умиления, спрятавшись в примерочной, чтобы не мешать.
С охранником Сашей было очень хорошо, но вскоре он купил автомобиль, бросил пить пиво и стал скучным. Потом хорошо было с кем-то ещё. Тратить время на флирт, ломаться и кокетничать было некогда – работа звала. «Ты – пойдёшь со мной!» – говорила Наташа. Парни посмеивались, но шли.
Родители занимались закупкой и логистикой, в идеологию магазина не вмешивались. Наташа подчинила всех – кроме Ани, у которой всё никак не заканчивался переходный возраст. Из чувства протеста она первой в классе влезла в школьную форму, которую снова решили ввести в обиход, потом записалась в районной библиотеке в кружок краеведения и на языковые курсы при шведском культурном центре. Она хотела изучать японский, но это стоило в три раза дороже, и Аню поставили перед выбором: либо шведский, либо не валяй дурака.
Вся жизнь Наташи протекала в торговом центре. На втором этаже – пять ресторанов на выбор. Есть кинотеатр, боулинг и игровые автоматы. Маникюр, парикмахерская, солярий. Тысячи огней, акции, скидки, суета, бесконечное пиршество потребления. Смену сезонов определяли по оформлению витрин. Если снег и ёлочки – значит, зима и скоро Новый год. Сердечки повсюду – Валентинов день и женско-мужские международные праздники, близится весна. Солнышки в зеркальных очках налеплены там и сям, манекены переоделись в купальники (все, кроме почётного инвалида труда из «Свежих прикидов», не подверженного сезонной моде) – лето. Оранжевые кленовые листочки и ребятишки с ранцами – это осень. А что на улице? Да какая разница. Утром – ещё темно. Вечером – уже темно. Раз в две недели Наташа устраивала себе выходной. Спала, ела, спала. Даже непокорная Аня ходила в такие дни на цыпочках, и получала за хорошее поведение до ста баксов «на карманные расходы».
Но однажды что-то щёлкнуло, переклинило, замкнуло в голове у владельца торгового центра. И в месяц январь, когда дела и так обстоят кисло, он без предупреждения повысил арендную плату.
Семейный бюджет пошатнулся, но выстоял. «Свежие прикиды» не сдавались. Наташа провела беседу с продавцами, но они и без того работали на износ. На помощь пришел текущий бой-френд Вадик. Он заманил в магазин весь свой офис (более пятисот человек), и благодаря этому беспримерному деянию задержался в Наташиной жизни на пару месяцев дольше, чем мог рассчитывать.
В феврале арендная плата возросла ещё немного. И потом ещё чуть-чуть в марте. В начале апреля пришла непонятная «Комиссия по трудовой гигиене» и наложила штраф. Отец кое с кем выпил, потом кое-кому «дал на лапу». Оказалось, что место, занятое «Свежими прикидами», приглянулось сети магазинов молодёжной одежды. Её владельцы уже подписали договор аренды на соседнее помещение, а заодно решили захватить и это, намоленное.
Ермолаевы собрались на семейный совет. Каждый выдвигал свои идеи спасения маленькой лодки. «Выслушайте сначала, не перебивая, – начала мать, – а потом кричите и топайте ногами. Нас приглашают поработать в магазине, который… ну, они всё равно займут наше место, нам с ними не тягаться». «Конечно, если мы заранее сдаёмся – то займут!» – не сдержалась Наташа. «Я же просила – сначала выслушайте. Всё будет как раньше. Как сейчас. Деньги – те же. Место – то же. Торговать будем молодёжной одеждой, а не брендовыми унитазами. Забот поубавится. Времени свободного – прибавится. Ты ведь буквально живёшь там! Подумай». «Всё не будет как раньше! – отрезала Наташа. – Мы не рабы!» Отец согласился, что работать на подлого захватчика как-то унизительно. Зато он нашел несколько павильонов на цивилизованных вещевых ярмарках – можно перебраться туда и начать всё заново. «Вешняки? Братеево? Покровское-Стрешнево? – нервно засмеялась Наташа. – А почему не Марс, Луна, Юпитер? Люди идут к нам именно сюда! Какой дурак попрётся за эксклюзивной одеждой на вещевой рынок? Мы затеряемся среди турецких абибасов и китайских луи виттонов!»
Аня, которой слова вообще-то не давали, тоже выступила с предложением. Она заявила, что умнее всего будет отказаться от помещения, но открыть Интернет-магазин. Тогда вопрос с арендой отпадёт сам собой, а «Свежие прикиды» с их культурой и идеями – останутся. Она сама готова побегать курьером, и одноклассников привлечёт к делу, недорого. «Какой Интернет? Кто там сидит, в твоём Интернете? Извращенцы и уроды, которым никто не даёт! – перебила старшая сестра. – Иди лучше учи уроки. Тоже мне, Чингачгук – вождь курьеров!» Наташа жила слишком насыщенной реальной жизнью – и потому о возможностях Интернета имела смутное представление.
Незваным гостем на семейный совет проник сосед – тот самый, который когда-то получал зарплату трусами и футболками. «Я слышал… это… у вас… ну, это…» – жадно поглядывая в сторону бара, промямлил он. Ему налили. Сосед ухнул стопку, другую, раздухарился, потом объявил, что готов оказать протекцию в субаренде ларька на Савёловском рынке. Около самого входа. Место бойкое, а мобильные телефоны нужны всем. «Какие телефоны? При чём тут телефоны? У нас эксклюзивная одежда!» – устало сказала Наташа, убрала со стола бутылку и закрыла бар на ключ. «Как хотите, – пожевал губами сосед. – Около самого входа ларёк. Бойкое место. Ну, не буду вам мешать. Поднимусь к Слонимским. Их тоже вроде увольняют». Захлопнулась за ним дверь, и Наташа сказала зло: «Видели, во что мы превратимся, если сдадим своё дело? Будем болтаться от двери к двери и по соседям побираться! Поэтому – никаких Савёловских рынков! Никаких новых точек или Интернет-магазинов! О работе на захватчика и речи быть не может! Всё обязательно наладится. Вот увидите. Не может не наладиться. Ведь правда – на нашей стороне! Будем стоять насмерть. Я спать там могу, в подсобках. С охраной вопрос решу».
Участники семейного совета разошлись в угрюмом недоумении. Зачем было собираться? Но командир ещё не исчерпал лимит доверия – ему поверили и на этот раз.
А что же командир? На самом деле, у Наташи просто не было сил на то, чтобы начинать всё заново – в том или ином виде. Принять один из предложенных вариантов – значило признать своё поражение. Предать «Свежие прикиды», постоянных покупателей, манекен с подклеенной рукой, пожилого контркультурного фрика. Поезд развил максимальную скорость и нёсся к пропасти в надежде перемахнуть её. Остановиться он уже не мог. Свернуть – тоже. За ним была правда. Впереди маячила надежда, кувыркалась в воздухе, корчила рожи, время от времени сдёргивала маску и оборачивалась безнадёгой.
Наташа боролась из последних сил, придумывала акции, генерировала идеи. Вадик не выдержал этой гонки и ушел – не к кому-то, а просто ушел. «Потому что тебе никто не нужен, кроме этого магазина!» – в сердцах сказал он на прощание. «Инфантильный эгоист, иди поплачь на плече у своей мамочки!» – ответила она. И добавила пару непечатных слов. Сейчас, когда жизнь висела на волоске, он не смел лезть с выяснением отношений! Слово за слово. Стало понятно, что после этого они уже не помирятся. Значит, не так были и важны друг для друга, и Вадик всё сделал правильно.
Прошло ещё две недели непрерывной горячки. Днём – стоять за прилавком и обдумывать стратегии выживания, ночью – обдумывать стратегии выживания и дремать вполглаза. Наташа стала похожа на ведьму и на сумасшедшую – глаза горят, не стриженные два месяца чёрные волосы с отросшими светлыми корнями торчат в разные стороны, на ввалившихся щеках – болезненный румянец.
Она и в самом деле заболела. Слегла в мае с ОРЗ, потом подскочила температура, следом пришла ангина, начались осложнения. На «Скорой» в больницу, там – отдельная палата, капельница, тишина и сон.
Несколько лет без отпуска. «Зачем мне отпуск, у меня каждый день – как карнавал на Кубе!» Полгода постоянного напряжения. «Они нас не закроют! Мы что-нибудь придумаем!» Вся усталость, всё, что накопилось, выходило с кровью, потом и мокротой.
После больницы – постельный режим дома. Аня превратилась в заботливую сиделку. Приехали на месяц Светка с Эльзой – одинаковые, как сёстры-близнецы: коротко стриженные, в дорогих очках, лёгкие, подвижные. Они-то и удержали Наташу от всех непоправимых шагов разом, когда Аня проболталась, что магазин сдали.
Как только Наташу увезли в больницу – отец ударил кулаком по столу и сказал: «Хватит! Наигрались в семейный бизнес! Надо ребёнка спасать, а не партизанить!»
Устроили прощальную распродажу. На торги выставили даже манекен с рукой, подклеенной липкой лентой, но администрация нового магазина в последний момент решила оставить его себе. Так он и наблюдал закат «Свежих прикидов», стоя на своём пьедестале, уже переодетый в какой-то неброский спортивный костюм.
Нераспроданные вещи привезли домой и отдавали по номинальной цене соседям и знакомым. Наташа не участвовала в этом. Она вообще ни в чём не участвовала.
Светка забежала перед отъездом. «Поправишься – и давай к нам, мы тебе приглашение вышлем. Отдохнёшь, забудешь. У Эльзы старший брат – холостой, владелец маленькой фармацевтической фирмы. А правда восторжествует. Правда, потом. Как завещал кто-то великий».
«Приеду, – пообещала Наташа, – как только восторжествует. Всё, иди, на самолёт опоздаешь!»
Ей было стыдно, что её видели больной, разбитой, раздавленной.
Правда и в самом деле восторжествовала, но эта правда имела довольно затейливый вид. Щука, слопавшая карася, недолго плавала в пруду этакой королевой. Пришло время, появилась акула – и нет больше щуки. Теперь весь этаж – и тот крохотный зальчик, где когда-то располагались маленькие несгибаемые «Свежие прикиды», и зал побольше, в котором до поры до времени царила молодёжная марка-захватчик, и ещё три помещения сверх того перекупил мировой бренд «Trendy Brand». Та самая суперсила, продвижению которой Наташа посвящает сейчас всё свободное ото сна время. Карася, конечно, уже не вернуть. Но щуке – поделом. Интересно, найдётся такой транснациональный кит, который однажды проглотит акулу и арендует весь торговый центр под собственные нужды?
После предательства родных – а Наташа восприняла это именно так – она отдалилась от них. Уходила из дома утром, возвращалась вечером. Шлялась без дела по улицам. Пробовала пить – невкусно. Курить – невкусно. Объедаться – тяжко. Шаг за шагом. До Кремля и назад. По Арбату и во дворы. По бульварам кругами. По набережной до Белого дома. Комнату они всё ещё делили с сестрой, но Аня заканчивала школу и собиралась уехать учиться в Стокгольм, по направлению от шведского культурного центра. Ну а что – зря она язык учила, что ли? Экзамены вступительные то ли сдавала, то ли уже сдала – и теперь дожидалась результатов.
Читать бесплатно другие книги:
