Тень убитого врага Зверев Сергей

2

После – уже годы спустя, – думая о случившемся, Андрей находил, что кое-какие тревожные приметы начали подмигивать ему за несколько дней до этого. На полном серьезе он пришел к выводу, что первой такой приметой стала авария на складе: вдруг погас свет, сгорела электропроводка. Ну, починили, конечно, силами осужденных, причем негласным старшим оказался почему-то один из подручных Доктора, рецидивист по кличке Холод. Рядовые зэки-«мужики» возились с проводкой, конвойный, уверенный, что все будет в норме, отлучился по своим делам, а Холод контролировал процесс, то есть сидел на крыльце, курил, плевал сквозь зубы и мыслил о чем-то… Вдруг ни с того ни с сего он обратился к Тропинину:

– Слышь, «купец»! А ты не знаешь, случаем, что это с нашим «кумом»? Чего-то он в последние дни смурной ходит. Не в курсе?

«Кум» – это, понятно, начальник оперчасти колонии, подполковник Громаков.

– Да откуда ж мне знать?! – искренне удивился Андрей. – Я на него и не смотрю, мне тут своих забот хватает. А он что, озабоченный какой-то стал?

– Че-то типа того, – был ответ. – Недобрый знак!

Андрей и вправду не присматривался к подполковнику. Но тут он призадумался.

Такие типы, как этот Холод, впустую балаболить не станут – что-что, а это за годы, проведенные «у хозяина», Андрей усвоил точно.

– Вот как… – промолвил он озадаченно. – И что же это значит?

– А хрен знает, – пожал плечами рецидивист. – Поживем – увидим… Ладно, пойду гляну, что там эти наши трудовые резервы делают.

Потом Андрей часто вспоминал этот разговор и решил, что никакой двойной игры в словах Холода не было. Просто метким глазом прожженного блатаря он подметил изменения в повадках «кума» – чего, возможно, никто другой и не заметил бы.

Андрей навсегда запомнил, что эти ремонт и разговор были за день до того, как…

Как случилась предпоследняя встреча с Доктором.

3

Ее Андрей тоже запомнил очень хорошо.

На территории колонии, разумеется, действовал строгий порядок: перемещение осужденных только строем либо с конвоиром. И, разумеется, этот порядок негласно был отменен в отношении Доктора и двух его приближенных: Холода и Беркема, татарина откуда-то из-под Уфы. Эти трое могли ходить-бродить куда, когда и как им вздумается, администрация делала вид, что она этого не замечает. Впрочем, они этим правом не злоупотребляли, сохраняя в отношениях с официальным начальством аккуратный паритет. Андрей догадывался, что у Доктора с руководством есть и более потаенные дела, о которых не знают ни Холод, ни Беркем – но дальше себя этими догадками не морочил, полагая, что это его никак не касается…

Он ошибался.

В этот день он затеял частичную инвентаризацию комплектов зимней одежды. Забрался на соответствующий стеллаж, стал перебирать барахло – занятие неспешное, умиротворяющее… Позволил себе даже иронически пофилософствовать: думал ли он, будучи успешным бизнесменом, что когда-нибудь будет испытывать истинное удовольствие, сидя под крышей полутемного ангара и перебирая ватники, теплые штаны и шапки! А ведь и вправду удовольствие, ничего не скажешь.

Но его пресек отчетливый скрип входной двери. Андрей выглянул в проем: бог мой, Доктор с Беркемом!

Он проворно соскользнул со стеллажа, устремился к входу. Кротов заметил это, безмолвно сделал краткий жест, и его спутник, тоже молча кивнув, повернул обратно, вышел и прикрыл за собой дверь.

– Здравствуй, – сказал Вячеслав Ильич.

– Здравствуйте, – почтительно ответил Тропинин.

Кротов взглянул на него так, что Андрею стало немного не по себе.

– Есть разговор, Андрей.

Это прозвучало почти как ультиматум.

– Серьезный? – Андрей не собирался шутить, но «смотрящему» эта реплика показалась легкомысленной. Он тяжело посмотрел на собеседника:

– Уважаемый коллега! Никогда не задавайте лишних вопросов. Это в нашем деле очень важно. Ладно, все, закрыли тему. А разговор настолько серьезный, что этого ты себе, похоже, пока не представляешь.

Андрей испытал неприятное томление. Мысль сразу же метнулась к прошлому, к тем дням, что вместили в себе его, Андрея Тропинина, счастье и проклятие… и не ошиблась.

– В вашу жизнь, Андрей Павлович, – вновь зловеще перешел на «вы» Кротов, – вернулся ваш старый знакомый.

– Студенецкий, – усмехнулся Андрей всепонимающей усмешкой.

– Он самый. И не с подарком к летнему сезону… Вижу, не удивлен. Но сейчас, думаю, я тебя удивлю. Давай-ка присядем, минут десять у нас есть.

4

Для экстренной связи между формальным и неформальным владыками зоны существовал ряд условных сигналов, о которых знали только трое, и ни одна живая душа больше: триумвират «начальник» – «кум» – «смотрящий», то есть полковник Кузьменко – подполковник Громаков – доктор экономических наук Кротов. И было это совершенно как в шпионских триллерах: место машины начальника на стоянке, те или иные объявления на информационном табло… Несведущему человеку ни за что не догадаться.

Так вот в одном из своих свободных странствий по зоне Доктор увидел такой знак и понял, что предстоят события.

Начальник ИК-238 полковник Анатолий Федорович Кузьменко был старый волк тюремных чащоб, прошел все стадии служебной иерархии, начиная с вертухая на вышке. Восемнадцатилетним пацаном из украинской деревни он попал на службу во внутренние войска, ну а поскольку «хохол без лычки…», скажем так, никто, рядовой Кузьменко через год стал младшим сержантом, еще через год остался на сверхсрочную… ну а дальше, познав на себе промежуточные титулы прапорщика и младшего лейтенанта, вышел в полноценные офицеры. И своим горбом допер до полковника, прекрасно понимая, что генералом ему никогда не стать.

Надо признать, что при всей своей проницательности Доктор недооценил Кузьменко. Службу и сложности человеческих отношений в столь сумрачных условиях тот знал от и до. Умел выстраивать эти отношения так, что в колонии царил… ну если не мир, то хотя бы перемирие. В оперативной же работе, сам прослужив в «кумовьях» более десятка лет, мог дать сто очков вперед кому угодно. И потому от своего зама по оперчасти требовал лишь двух вещей: полного доверия и жесткого контроля за мероприятиями, проводимыми им самим. Первого из своих замов, вздумавшего было артачиться и проявлять самостоятельность, Кузьменко умело выжил из колонии, причем на повышение, а прибывший на замену Громаков, мужик неглупый, но без стержня в душе, быстро понял здешние расклады, понял, что под крылом полковника он приживется неплохо… словом, они поладили.

И со «смотрящими» Кузьменко сумел наладить контакт, что с Жорой Донским, что с Доктором – людьми абсолютно разными. С Жорой, не давая ему спуску, Анатолий Федорович стремился быть абсолютно честным. Что обещал – то делал, а чего сделать не мог, того не обещал. Мог обещать и неприятности, и делал их. Но никогда – исподтишка. И добился того, что старый рецидивист стал испытывать к «хозяину» нечто вроде уважения… С Доктором, человеком совершенно иного склада, и отношения сложились иные. Кротов, не отягощенный всякими воровскими кодексами, вел себя как бизнесмен или политикан, ну и полковник в ответ действовал так же – два деловых партнера, да и только.

При всем при том Кузьменко глубоко презирал обоих, да и вообще всех осужденных – это у него была какая-то классовая неприязнь, возникшая еще в годы срочной службы, притом что прекрасно замечал ответное пренебрежение к себе со стороны Кротова, никак, впрочем, не высказываемое. Ну что там какой-то тюремщик супротив магната! Замечал – и относился к этому совершенно равнодушно. Зэк не человек, это убеждение полковник никогда не высказывал вслух, возможно, и не думал даже о том, но подсознательно испытывал именно его. Непроходимую дистанцию между собой и ими он чувствовал и соблюдал железно.

Кузьменко ни на грош не верил слезливым историям многих осужденных о том, что вот-де сижу ни за что, по навету, по оговору… Наказания без вины не бывает! – твердо знал он и верил в жесткую, но справедливую правду жизни. Она сама сортирует людей по заслугам: кому орден, кому сума, кому тюрьма… кому свадьба со звоном, кому гроб с музыкой. И тех, кто оказался за решеткой, ему не жалко было ни на копейку. Хотя он был к ним справедлив. Специально никого не гнобил, но если кто подох – туда ему и дорога.

Он был начальником отряда в чине старшего лейтенанта, когда в его отряде оказался отвратительный тип – насильник и извращенец, растлевавший малолетних. Кузьменко и вида не подал, какое омерзение вызвал в нем этот гад, решив, что отрядные сами с ним разберутся как надо… Но, к некоторому его удивлению, негодяй сумел вжиться в суровые будни, ловкостью, изворотливостью, услужливостью ухитряясь оказаться нужным одному, другому… так и избегнул возмездия. У Кузьменко оказалось достаточно времени, чтобы убедиться в этом. Ублюдок стал в отряде «шнырем» и в этой роли оказался вполне в своей тарелке.

Когда Кузьменко представлял себе страдания и слезы детей, которых мучил этот гад, он сам себя пугался, ибо взгляд сразу застилало красной пеленой, а тело передергивали судороги. В этом было нечто вроде священной ярости, в которую ввергали себя берсерки, древнескандинавские воины. Кузьменко, правда, таких мудреных слов не знал, а вот ярость ощущал в полной мере.

Но он умел владеть собой. Пошел на контакт с извращенцем, и тот, охотно откликнувшись, мгновенно согласился, когда начотряда предложил ему стать осведомителем, стукачом – по распространенной терминологии. Старлей в этом и не сомневался.

Больше того, этот гаденыш оказался самым лучшим информатором, какого только знал будущий полковник за все долгие годы своей службы. Просто артист какой-то в деле шпионажа! Понятно, что и сам Кузьменко, и майор, начальник оперчасти, который, естественно, был в курсе, соблюдали строжайшую конспирацию, но и сам их подшефный оказался настоящим виртуозом двуличия… Впрочем, рано или поздно в отряде должны были догадаться, и в какой-то момент Анатолий предложил главному оперу колонии комбинацию: перевести стукача в разряд бесконвойных с сохранением оперативной связи с ним, Кузьменко (бесконвойники составляли отдельный отряд).

Нельзя сказать, что от этой идеи «кум» пришел в восторг.

– Хрен его знает… – скривившись, произнес он. – Конечно, кадр он ценный, не спорю. Но ведь подонок же, пробы ставить негде!

– В нашем деле как будто отбросов не бывает, – сентенциозно заметил старший лейтенант.

– Да я не про то, – вновь скривился майор. – А ну, как он чего натворит, за старое возьмется? Или тягу даст? Кто ж знает, что у него, сволоча, в башке!

– Да что ты, Михалыч! – совершенно искренне воскликнул Кузьменко. – Ну что ему тут творить? В деревне его и на порог не пустят, а бежать куда? До ближайшей трясины?.. – Колония находилась в глухом северном лесисто-болотном краю. – Но дело даже не в том, – неожиданно добавил он.

– А в чем?

– Если я что понял про него, так это то, что он трус и не дурак. Хитрый то есть, может, не шибко умный, но хитрый. За зоной будет вести себя смирно. И бежать ему смысла нет.

Опять же, не сказать, что младший офицер так уж убедил старшего, но последний не мог не согласиться с разумным предложением: действительно, расконвойника труднее поймать на стукачестве, хотя и отношение к ним, понятно, настороженное… Но Кузьменко был совершенно уверен, что при хитрости и изворотливости насильника информацию добывать он сумеет.

Порешили так.

Старший лейтенант оставался с «сексотом» на проводе – теперь у них была возможность видеться за пределами зоны, и они обговорили для этих встреч несколько глухих мест, благо недостатка в них в местной тайге не было. И график встреч был расписан, старший лейтенант, а вскоре и капитан (как раз получил это звание) Кузьменко старался его соблюдать, насколько возможно…

Строго по графику состоялась и эта их встреча.

5

Среди трех точек контакта, выбранных Анатолием, эта была самой удаленной и от лагеря, и от местных деревень: крохотная полянка на границе погибельной болотной топи.

Капитан прибыл первым. Сел на ствол поваленной ели, снял фуражку, стал обмахиваться ею, летом в этих северных краях бывают необычайно жаркие дни. Хорошо еще, что само лето на спад пошло – конец июля, комаров немного.

Легкий хруст ветки выдал приближавшегося стукача. Через минуту за спиной раздалось:

– А вот и я, гражданин капитан!

– Слышу, – сказал Кузьменко, не оборачиваясь.

С ним, да и вообще с начальством, осведомитель ухитрялся быть одновременно и нагловатым, и почтительным, отчего капитан испытывал особое омерзение. Но не выдавал его ни единым жестом.

– Разрешите присесть?

– Садись. – Капитан подвинулся. – Слушаю.

– Я закурю, с вашего позволения?

– Потом. Говори, у меня времени нет.

– Ну, чего говорить… Тишком такой базар пошел, будто бродяги с третьего отряда хотят на амнистию подорваться…

«Объявить себе амнистию» – на тюремном жаргоне означает совершить побег.

– Так. Кто?

– Ну… Динамит, Сумрак и вроде как Клещ. Но поручиться не могу! Хотя слушок вряд ли совсем фуфловый.

Кузьменко сразу этому поверил. Похоже на правду.

– Ясно. Разберемся. Еще что?

– Ну, так, по мелочевке…

И рассказал об этой мелочевке – действительно, пустяки, но и такие сведения даром не достаются.

– Все?

– Пока все.

– Ясно. Ладно, пошли.

«Сексот» полез в карман за сигаретами…

– Нет! – выкрикнул Кузьменко так нервно, что сам от себя не ожидал.

Тот замер в изумлении.

– Сухо… мало ли что, вдруг вспыхнет, – отрывисто бросил капитан, уже не заботясь о логике и стараясь не смотреть в глаза выродку.

– Что-то… вы как бы не в духе, гражданин капитан… – неуверенно ощерился тот.

Дрожь пробежала по спине Кузьменко. На миг он испугался, что выдаст себя, но тут же с собой справился:

– Ну, это не твое дело. Так… личное. Ладно, пошли. Пройдемся немного.

Зэк понял эти слова как извинение, бодро зашагал впереди, Кузьменко за ним. На ходу он беззвучно расстегнул кобуру.

Шаги двух человек по мягкой земле тоже были не слышны. Кузьменко зашел чуть левее.

До этого он хотел начать с вопроса: «Скажи, а тебе не снятся те дети, над которыми ты надругался? Ну хотя бы помнишь ты их лица, их глаза?..» – но теперь разводить психологический триллер было рискованно. Звериное чутье насильника уже наверняка что-то сигналило ему, и мозги бешено крутились, стараясь разгадать странную нервозность офицера…

И Анатолий решил, что пора.

– Жара… чтоб ее черти взяли, – сказал он самым мирным тоном, взглянув на небо. – А тебе сколько тут еще лет и зим?

– Ха-а! Лет-то два, да зима одна. Через год в ноябре попрощаемся, гражданин капитан!

Кузьменко вынул ПМ из кобуры и коротко сказал:

– Раньше.

– Чего… по досрочке хотите? – радостно обернулся рецидивист.

Все прочие мысли разом вылетели у него из головы. Ну а Кузьменко того и надо было.

– По другой.

– Это как?!

Капитан сделал паузу на пару секунд, не больше, потом медленно, но четко произнес:

– Я не хочу тебя обманывать. За боль, за слезы детей прощения нет. За это – смерть. Повернись!

Заключенный повернулся, и капитан выстрелил ему в грудь.

Время вдруг почти застыло.

Кузьменко увидел, как на лице смертельно раненного выражение недоумения сменяется страдальчески-покорным… и это было так странно, настолько он этого не ожидал, что его остро резанула жалость, и он поспешно выстрелил второй раз – в голову.

Капитан все рассчитал верно. Труп упал с берега в трясину, сразу почти утонув, хотя пришлось все же вталкивать его вглубь сухой здоровенной валежиной, которую затем, размахнувшись, он постарался зашвырнуть подальше в болото. После этого собрал гильзы, тщательнейшим образом осмотрел берег. Чисто! И на поверхности болота скоро не будет видно ничего…

И капитан Кузьменко навсегда покинул место убийства.

На поверке, естественно, отсутствие осужденного выявилось, поднялся шум, в колонии был введен чрезвычайный режим. Кузьменко пошел к «куму» с повинной:

– Михалыч, виноват! Мой «косяк» полностью, признаю.

– Садись, – велел майор, а сам встал.

Дело было в его кабинете.

Зам по оперработе с лязгом открыл дверцу сейфа, вытащил оттуда бутылку без этикетки, хлеб, сало, головку чеснока. И два стакана.

– Спирт, – пояснил майор хмуро, кивнув на бутылку. – Давай так, по-простому…

Выпили, закусили.

– Можешь не оправдываться, – неожиданно сказал «кум». – Я давно все понял.

И замолчал. Кузьменко тоже выжидательно молчал.

– Это правильно, – вдруг добавил майор. – Я тоже об этом думал. У меня дочке младшей десять лет…

– Знаю.

– Да. Ну и вот, представил себе… – Он не договорил, скрипнул зубами и взялся за бутылку.

– Я не буду, – предупредил Кузьменко.

– По чуть-чуть, и все. Сам больше не хочу. Я вот как мыслю: вряд ли этот таракан в бега ушел, кишка тонка, это ты прав. Поди, забрел куда по дурости, да и ухнул в топь. А тут ведь кричи не кричи, зови не зови… Как думаешь?

– Думаю, все так и было, – кивнул капитан.

На душе было смутно и погано. Спирт малость рассеял эту муть, но Кузьменко сознавал, что больше пить не стоит, не поможет.

– Ну а раз так, то и хрен с ним. С начальством решим, как и что. Голову с нас за это не снимут… ну а выговором больше, выговором меньше – такая уж у нас судьба в погонах.

– Верно, – согласился Кузьменко и взялся за стакан.

При всем своем пиетете к лычкам-звездочкам он не колеблясь рискнул бы карьерой ради справедливости, как он ее понимал. И, несмотря на муть в душе, ни разу не усомнился в том, что наказал подонка ровно так, как тот того заслуживал.

Что там между собой перетерло высокое руководство, начальник отряда, мелкая сошка, не узнал, но дело явно постарались замять, жизнь потекла своим чередом. С «кумом» они больше к подобным разговорам не возвращались… ну а потом служба раскидала по городам и весям и они расстались навсегда.

И за все свои годы Кузьменко никогда и никому, включая своих самых близких, об этом ни слова не сказал.

Но все до последней мелочи помнил.

6

И когда через много лет перед ним встала похожая моральная дилемма, память легко нарисовала ему те дальние события – словно они были вчера. Чутьем он безошибочно понял, что надо бы пойти прогуляться одному. Так и сделал, а по завершении прогулки уже знал, что принял решение. И уже не колеблясь позвонил Громакову.

Тайны оперативной работы вынуждают к излишней, может быть, осторожности, которая со стороны покажется смешной… но люди, причастные к этому, знают, что перестраховка здесь если и не всегда на пользу, то никогда не во вред. У начальника колонии с замом по оперчасти были кодовые фразы, по которым оба распознавали, когда и где нужно встретиться. В данном случае встретились на квартире у Громакова: сослуживец зашел в гости к сослуживцу, все совершенно естественно. Для натуральности и стол накрыли, только Громаков в нужный момент властно глянул на жену, и та послушно испарилась из комнаты.

И пошла серьезная тема.

Для Громакова она оказалась полной неожиданностью. Кузьменко поведал ему, что на него вышел некий человек. Адвокат. Предъявил лицензию, все в порядке. И выдвинул он глубоко конфиденциальное предложение: устранить одного из осужденных ИК-238, некоего Тропинина Андрея Павловича.

Громаков был не институтка, школу жизни прошел суровую, но тут и он вытаращил глаза:

– Да ты чего, Федорыч? А если того… провокация?!

Анатолий Федорович на это лишь усмехнулся:

– Засланный казачок? Нет, милый мой, на это у меня глаз алмаз. Вмиг бы раскусил, и никаких разговоров! Ступай, хлопче, подобру-поздорову, вот и весь сказ. Нет, тут все по правде.

Подполковник помолчал, отчаянно соображая, затем проговорил:

– Ну ладно. И что дальше?

А дальше, естественно, деньги. Адвокат предлагает за это деньги. Большие. Очень большие.

– Можно сразу службу оставить, – подмигнул подчиненному Кузьменко. – Жить на проценты с капитала.

Это он толково рассчитал. Громаков был мужик скаредный, на эту наживку клюнул сразу.

– А сколько? – жадно спросил он.

Кузьменко назвал суммы и честно добавил:

– Первое – мне, второе – тебе.

Но и от этого второго можно было подполковничьей голове пойти кругом. Она и пошла. А сам он поднялся и заходил по комнате.

– Так… – заговорил он вслух. – Так… Слушай… А как это дело с моральной точки? Тропинин-то этот, он кто? Не преступник же, так… бизнесмен, пожадничал просто, хапнул не по росту. Так вот и сидит по глупости. Хотя и не дурак.

– Ну, – сказал Кузьменко, – наказания без вины не бывает. Я его дело помню. Раз не дурак, тем более нечего было глупости делать. Вот и присел на свою голову… Но вообще ты прав.

– В каком смысле?

– В моральном. Не люблю я эту публику, но разница между ними, конечно, есть. И справедливость должна быть. Такое наказание для него чересчур. Не заслужил.

Громаков задумчиво кивнул. Видно было, что он усиленно соображает.

– А этот-то, адвокат? Он же посредник, наверное? – наконец спросил он.

– Конечно. А заказчик, ясное дело, тот, кто Тропинина сюда и сподобил.

– Да уж, бизнес… – усмехнулся подполковник. – Хуже волков. Тропинин-то, небось, и честнее их был, вот и загремел…

– Жалко его? – странно сощурился Кузьменко.

– Не без этого, – признался «кум».

– Но и грошей упустить не хочется, верно?

– То есть? – осторожно переспросил Громаков.

– Да ты меня понял, – вдруг жестко сказал Кузьменко.

Чего уж тут не понять? Как и бабки срубить, и греха на душу не взять?.. А очень просто: отчитаться перед заказчиком, что кончили Тропинина, а в самом деле кончить вместо него какую-нибудь сволочь, что недостойна жить.

– Есть в нашей богадельне такая мразь, которую только могила исправит?

– Да каждый второй, – хмыкнул «кум».

Полковник с этим теоретически согласился, однако вопрос надо было решать практически. Но и здесь Громаков надолго не задумался.

– Ну, тогда пусть Жареный. Эту тварь ни одна живая душа не пожалеет. И наши урки его на «перо» посадят с радостью.

Кузьменко чуть наклонил голову в знак согласия.

– Так. – Громаков вновь встал и заходил по комнате. На ходу ему лучше думалось. – Значит, так. В принципе решили… Теперь надо решать в деталях.

– Надо. – Начальник тоже поднялся. – Да, придется поработать. Но нерешаемых вопросов не бывает.