Красные курганы Елманов Валерий

— Отчего же, сын мой, ты не дождался своего посольства, которое было тобою отправлено к наместнику Христа в Рим? — осведомился он.

Константин чуть было не сказал, что оно туда вовсе не направлялось.

«Вот было бы забавно поглядеть на его недоумевающую рожу, — даже хихикнул он мысленно, но тут же строго одернул себя: — Не вздумай. Похоже, Альберт до сих пор судит о тебе по тем посольствам, которые ты отправлял к нему в Ригу, вот и пусть дальше остается при своем мнении».

— Я подумал, а хорошо ли это — отвлекать столь великого человека от высоких дум и обращать его взор на земные низменные дрязги? — вместо этого ответил рязанский князь. — Мое посольство успело добраться лишь до Конрада Мазовецкого и Лешко Белого, так что обратная дорога получилась у них совсем короткой.

«Не вышло, — досадливо крякнул епископ. — Попробуем зайти с другого бока».

— А скажи-ка мне, сын мой, — вновь начал епископ. — На днях все мы видели на стенах замка подлинное чудо. Хотелось бы знать, несчастный владетель Кукейноса, который одарил нас своим замком, действительно погиб или… это был живой человек?

— Он почти прорвал кольцо моих воинов под Ростиславлем, — медленно начал Константин. — Получил несколько ран, но еще бился. Затем силы окончательно оставили его, он упал с коня и… — не договорив, рязанский князь благочестиво перекрестился и тяжело вздохнул. — Но вообще-то для меня это большая новость. Служитель церкви, а не верит в чудеса. Ведь если бы Вячко был жив, то разве мог где бы то ни было появиться его призрак?

— А ведомо ли тебе, князь, что свой град он передал мне? — осведомился епископ.

— А я слыхал другое, — задумчиво произнес Константин. — Что он предложил тебе, отче, половину доходов от своего княжества и града Кукейноса, если ты защитишь его от литовцев, чего ты, кстати, не сделал.

— Нет-нет. Это всего лишь слухи, — заторопился епископ. — Да у меня и подлинная грамота имеется, собственноручно им подписанная. Вот она. — И с этими словами он протянул Константину свернутую в трубочку грамоту со шнурком, на котором сиротливо болталась большая вислая печать. — Вообще-то их две. Одна — на вашем языке. Это та, что ты в руках держишь. Вторую же я оставил на хранение в Риге.

Константин развернул документ.

— Это он сам писал? — уточнил на всякий случай.

— Писано в Риге, но не его рукой, — покачал головой епископ. — Неужто, сын мой, ты считаешь, что слуга божий может лгать?

— А как же pia fraus?[49] — осведомился Константин.

— Находясь in partibus infidelium,[50] мы порою и впрямь вынуждены к ней прибегать, — покорно согласился епископ. — Но делаем это лишь по отношению к злобным язычникам, закосневшим в грехе и мраке заблуждения. Тогда-то qui cum Jesu itis[51] и прибегают к этому. Но тебя, человека, носящего на груди крест, я бы постыдился обманывать. А если ты не веришь той грамоте, что у тебя в руках, то вот и другая, которую составили мы с Всеволодом, князем Гернике. Посему должен сказать, что овладел ты этими замками не по праву и не по закону.

— А вы, значит, по закону? — раздраженно фыркнул Константин.

— Именно так, — склонил голову епископ.

— Ну, хорошо. Давай-ка мы ее вначале почитаем, — предложил Константин. — Во имя святой и нераздельной троицы.[52] Аминь. Альберт, милостью божьей епископ рижский, смиренный слуга народов в вере. Чтобы со временем не постигло забвение того, о чем необходимо сохранить память навеки, предусмотрительное тщание современников знает целительное средство в письменном свидетельстве…

Читал он долго, запинаясь и спотыкаясь на завитушках старательного писца, и наконец текст закончился.

— Та-а-ак, — протянул рязанский князь, протирая усталые глаза и откладывая грамоту в сторону.

— Там дальше еще есть подписи. Его, моя и множества свидетелей, — почтительно подсказал епископ.

— Верю, — кивнул равнодушно Константин. — Но любопытно получается, святой отец. Вначале вы напали на град, разграбили его подчистую, захватили в полон жителей, саму княгиню, после чего подожгли и ушли. А к князю послали гонцов с сообщением о том, что он сможет получить семью обратно лишь в том случае, если отдаст Гернике тебе. Выходит, подписана она Всеволодом по принуждению, следовательно, законной силы не имеет.

«Все знает, — вздрогнул от неожиданности епископ. — Но откуда?!»

— Ты не совсем знаком с обстоятельствами того времени, — начал он неспешно, лихорадочно собираясь с мыслями. — Первым начал вражду князь Всеволод. Он постоянно связывался с литовцами и вредил нам как только мог. У меня не было другого выбора. А как бы ты сам поступил на моем месте? — лукаво осведомился он.

— Во всяком случае, я бы не лицемерил, прикрываясь именем божьим, как это все время делаешь ты, епископ, — ответил Константин. — Да и с Кукейносом тоже получилось, мягко говоря, нехорошо. Отдавать за военную помощь половину даней, получаемых с княжества, — это одно, а отдать земли — совсем другое. Выходит, что ты мне опять лжешь. К тому же ты занял весь замок.

— Но только после того, как он уничтожил целый отряд рыцарей, напав на них без малейшей причины, — нашелся епископ.

— А разве то, что месяцем ранее этот отряд обманом захватил Кукейнос, не причина? — не скрывал насмешки рязанский князь, презрительно взирая на своего собеседника.

— Я вручил ему дары, загладив тем самым вину моих людей. К тому же они в моем присутствии пожали друг другу руки, простив тем самым все, как и подобает добрым христианам. Чего же еще? — недоуменно пожал плечами епископ, начиная злиться.

— Ну, хорошо, — вздохнул Константин. — Ты хочешь по закону? Изволь. Всеволод и Вячко не имели права дарить тебе даже части своих владений, ибо они лишь пользовались ими, а принадлежало все полоцкому князю. Посему, святой отец, эти грамотки ты можешь засунуть себе под рясу и… — Константин не договорил, но и без того рекомендация была достаточно ясна.

— Но у тебя тоже нет на них никаких прав, — хмуро возразил епископ.

— Отчего же. После смерти полоцкого князя по русскому лествичному праву стол его, равно как и все прочие владения, перешли к его брату. Когда тот погиб под Ростиславлем вместе с еще одним братом, их владения унаследовал князь Вячко. Будучи полноправным властителем он и завещал мне свои земли, включая не только Полоцк, но также Гернике и Кукейнос. А вот и грамотка, им самим составленная.

— Стало быть, под Ростиславлем ты взял его в полон и вытребовал у умирающего это дарение, — констатировал отец Альберт. — Чем же ты лучше меня, князь?

— Еще раз повторюсь: тем, что не лицемерю. Если бы я решил посвятить себя служению богу, то никогда не водил бы воинов с мечами и копьями на мирных людей. Я бы не радовался тому, что удалось убить сотни невинных и взять богатую добычу. Разве ты добрый пастырь после этого? Ты — волк. Нет, даже хуже. Намного хуже, — поправился Константин. — Волк — животное благородное. Он режет овец, это так, но только тогда, когда ему нечего есть, и столько, сколько необходимо. Вы же готовы вырезать тысячи, чтобы напялить свои дурацкие кресты на десяток оставшихся в живых. Так что ты и твои люди, епископ, намного хуже зверей, — разошелся он не на шутку.

— Да христианин ли ты?! — изумился побагровевший от злобы отец Альберт. — Какой ты веры, княже?!

Константин уже успел мысленно обругать себя за эту внезапную вспышку, прекрасно сознавая, что ничего хорошего такая откровенность не сулит. Однако делать было нечего. Сказал «а», говори и «б».

Поэтому он уже более спокойным тоном, но досказал до конца:

— У нас с тобой разные боги, епископ, и разная вера. Ты поклоняешься богу зла и ненависти, принося ему в жертву человеческую кровь. Я людоедам не кланяюсь. Христос завещал иное, а о таких, как ты, сказал: «Multi sunt vocati, pauci vero electi».[53] Так что ты, епископ, не относишься к числу избранных.

— Себя же ты, несомненно, причисляешь к последним, — криво усмехнулся епископ.

— Господу виднее. Во всяком случае, у нас на Руси не понуждают человека сменять своих богов на тех, в кого он верить не хочет, угрожая при этом мечом.

— А я слышал, что твой предок, князь Владимир, делал иначе, когда крестил твоих соплеменников.

— Это его грех, — пожал плечами Константин. — И он тоже был не прав. Каждый должен сам выбирать себе богов.

— Есть только один истинный, — возвысил голос отец Альберт. — Остальные же — ложны, и не боги они вовсе, а идолы. Ты видел их капища? Как могут боги быть вырезаны из дерева? Один удар топора, и нет этого бога.

— Один удар топора по иконе, и нет твоего бога, — парировал князь. — Впрочем, я много слышал о тебе, а потому давай оставим богословские споры на другой раз.

— Могу я узнать, что же ты слышал обо мне? — осведомился епископ.

— Ты уверен, что тебе это нужно знать?

— Люди злы. Возможно, что кто-то, разгневавшись на меня, сказал тебе неправду. К тому же всегда полезно знать, что о тебе думают другие.

Константин прищурился и в который раз за этот день поблагодарил свою память, хранящую все те латинские высказывания и поговорки, которые он некогда выучил еще в институте.

Пристально глядя на епископа, он произнес:

— Mel in ore, verba lactis, fel in corde, fraus in factis.[54] Достаточно? — спросил с усмешкой.

— Вполне, — кивнул епископ.

Багровый румянец злобы уже сменился на его лице мертвенной белизной ненависти, и, уже отбросив всяческую осторожность, отец Альберт прошипел сквозь зубы:

— Я пойду на все, чтобы вернуть эти земли. Ты еще не знаешь, князь, всей мощи римского престола, который незримо возвышается за моей спиной. Сюда придут рыцари из Полонии, Германии, Франции, Англии, Италии, Кастилии.

— Стоит ли изгонять волка из овчарни с помощью медведя? — усмехнулся Константин. — Или тебе мало датского короля Вальдемара, который ныне наложил лапу на всех эстов?

— Я только хотел сказать, что никогда не смирюсь с этим захватом, — взял себя в руки епископ. — Тебе никогда не будет покоя на этих землях. Так что тебе гораздо выгоднее было бы просто уступить их мне. Разумеется, по праву победителя тебе надлежит дать выкуп. Изволь, я готов заплатить тысячу марок.

Константин только усмехнулся в ответ.

— Я имел в виду тысячу за каждый замок, — мгновенно поправился оживившийся отец Альберт, и было с чего, если дело дошло до торга, то можно считать, что он наполовину уже победил.

Однако улыбка на лице рязанского князя стала еще шире.

— Ну и, разумеется, еще пятьсот марок за земли. Всего у нас получается три тысячи. Это очень много, — вздохнул епископ, уверенный в том, что схизматик не устоит. — Но я добр и щедр…

— Когда деваться некуда, — перебил его Константин.

«Хотя, может, и правда продать их ему? Уж очень много денег понадобится в ближайшие годы, — мелькнуло у него в голове. — Тогда и Миньку на Урал гонять не надо. Да и найдет ли он еще это серебро с железом, а то, может, лишь проездит зря. А-а, ладно. Продам, — решил он. — Но уж и обдеру его как липку».

— Только за обиду, причиненную моим людям, и за сожженный град Великий Устюг булгары подарили мне десять тысяч рязанских гривен, — произнес он. — Я же тебе уступаю сразу два княжества.

— Ты хочешь больше? Скажи сколько? — раздраженно уточнил епископ.

— Пятьдесят тысяч за Кукейнос и столько же за Гернике. Еще по пятьдесят за земли. Всего — двести тысяч. Учитывая, сколько ты собрал с них даней за десять лет неправедного пользования и сколько еще соберешь, — получается совсем дешево. — Константин мило улыбнулся и предупредил: — В иное время ни за что бы не продал, но гривны позарез нужны, так что пользуйся случаем, святой отец.

От такой наглости у отца Альберта даже дыхание перехватило. Он еще немного поторговался, но, видя, что рязанец не намерен уступать, попытался зайти с другой стороны:

— Я мог бы взять все твои долги на себя. Тебе же нет разницы, кто будет платить, а мне было бы полегче с расчетами.

— У меня нет долгов, — лаконично ответил Константин. — Но мне предстоят большие расходы.

— Ты что-то собираешься купить? Назови, и я расплачусь нужными тебе товарами, — загорелся епископ, но его собеседник был неумолим:

— Только гривны.

— Ну, хорошо, — вздохнул отец Альберт. — Сделаем так. Ты в течение трех дней освобождаешь замки. Я пишу долговое обязательство, которое помимо меня подпишут десять самых знатных рыцарей. Они же станут и моими поручителями. Не позднее рождества Христова я обязуюсь доставить тебе эту сумму прямиком в Рязань или туда, куда ты скажешь. Так пойдет?

— К рождеству так к рождеству, — покладисто согласился Константин. — Как только ты привезешь гривны, так я сразу съеду.

— Нет, — упрямо мотнул головой епископ. — Тебе надлежит освободить захваченные замки через три дня, от силы — через неделю. Это самый больший срок, который я могу обождать. Иначе наша сделка не состоится.

— Ну нет так нет. Быть посему, — хлопнул по резным подлокотникам кресла Константин, легко поднимаясь со своего места.

С наслаждением наблюдая, как лицо епископа плывет в сдерживаемой с огромным трудом улыбке, князь со столь же милой, безмятежной, чуть ли не ангельской улыбкой пояснил:

— Не состоится так не состоится. Тогда и говорить не о чем.

Покосившись с некоторым сочувствием на отца Альберта, впавшего чуть ли не в полуобморочное состояние, Константин пожалел о том, что нет сейчас рядом с ним князя Вячко. Уж он бы оценил по достоинству эту гримасу, состоящую наполовину из тихого бешенства, наполовину из ярости и сверху густо посыпанную почти неприкрытой звериной ненавистью.

— Тебе нехорошо, отче? — выражая беспокойство, спросил он, продолжая наслаждаться торжеством победы, вкус которой он оценил только теперь, разглядывая отца Альберта.

— Нет-нет, благодарю тебя, князь. Беседа с тобой была для меня истинным наслаждением, — нашел в себе силы ответить епископ, но, не удержавшись, добавил: — Отныне я буду молить господа лишь о том, чтобы он удостоил меня еще одной столь же приятной беседы с рязанским князем и я смог бы по достоинству угостить его в своих скромных рижских покоях.

— Как знать. Может, и заеду погостить на денек-другой, — не переставая улыбаться, поддакнул Константин и сделал окончательный вывод относительно умственных способностей своего собеседника: «Не дурак, конечно, но и гением не назовешь», забыв, что недооценка врага бывает во сто крат хуже переоценки.

— До встречи, — позволил себе епископ многозначительное обещание, но, очевидно, чем-то выдал свои чувства, поскольку улыбка с лица русича мгновенно сошла.

«Ну и ладно, — подумал отец Альберт. — Так даже лучше. Пускай знает схизматик, — но тут же поправился: — Не-ет, он намного хуже. Он не схизматик и даже не язычник. Те хоть не ведают, что не хотят принимать, а этот… богоотступник».

— До встречи, — эхом откликнулся Константин, машинально повторив слова епископа и размышляя про себя, насколько круто пересолил он в разговоре с ним и как это может аукнуться в дальнейшем.

Однако почти сразу он отмахнулся от этой мысли, здраво рассудив, что как бы то ни было, а ничего уже не изменишь.

Через два дня было заключено перемирие до лета 1222 года. Полчища крестоносцев, повинуясь договору, неохотно двинулись восвояси, очищая земли Кукейноса — до Гернике они так и не дошли — от своего смрадного присутствия. Настроение у рыцарей было прескверным. Впервые за долгие годы пребывания в этих местах им нанесли тягчайшее оскорбление — не дали себя победить да еще и отняли увесистый кусок владений, составлявший чуть ли не половину всех земель вдоль Двины.

Если бы не упорство немецких купцов, терявших из-за войны свои доходы от несостоявшихся торговых сделок, то магистр ордена еще поспорил бы с епископом, но давление было ощутимым, и он скрепя сердце тоже поставил свою закорючку под договором, превратив его тем самым в трехсторонний.

Казалось бы, пути епископа Ливонии и рязанского князя разошлись всерьез и надолго. Обоим было некогда, оба лихорадочно трудились в совершенно разных местах — один в Прибалтике, а другой — на Руси. Отличие было лишь в том, что если Константин напрочь выбросил из головы отца Альберта — ему и впрямь было не до того, то епископ о рязанском князе не забывал ни на минуту, стремясь тщательно подготовить их следующую встречу, которую он считал неизбежной.

Вот только теперь она должна была состояться там, где будет угодно именно ему, смиренному слуге божьему, а не проклятому схизматику. Отец Альберт хорошо помнил, что есть время собирать камни и время разбрасывать их, время для посева и время для жатвы. И он терпеливо ждал своего времени — времени убивать. А когда наступит время любить, он не интересовался.

Две самых главных движущих силы толкают человека на великие деяния, кажущиеся со стороны невозможными: любовь и ненависть. Остальные — суть производные этих основных страстей. И если епископ Ливонии ехал на переговоры, не испытывая особо сильных чувств к рязанскому князю, то возвращался он с них, питая к русичу самую чистую и горячую ненависть, какая только могла вспыхнуть в его холодном сердце.

Отныне и навсегда он поклялся в душе сделать все возможное и даже невозможное, чтобы точно так же втоптать Константина в грязь, улыбаясь ему в это время столь же мило и радушно, как это делал рязанский князь почти на всем протяжении их бесплодной беседы и даже в момент прощания.

Едва прибыв в Ригу, он, позволив себе передохнуть только остаток вечера, уже на другой день незамедлительно вызвал к себе своего верного секретаря Генриха.

Каждый раз, заходя к епископу, молодой лэтт не уставал простодушно восхищаться скромностью и непритязательностью внутреннего убранства комнат отца Альберта. Пожалуй, пробст рижского собора Святой девы Марии Иоанн жил попышнее. Да что там пробст, когда даже иные горожане, как, например, судья Филипп, позволяли себе и ткани для обивки стен побогаче, и мебель покрасивее, всю в резных узорах, и кухонную утварь из серебра.

Епископ же жил, совершенно не задумываясь ни об уюте, а уж тем более о том, чтобы пустить кому-то пыль в глаза. Только одна всепоглощающая страсть владела этим низеньким лысоватым человеком, чем-то внешне похожим на апостола Павла, — власть.

Причем власть, никак не сочетаемая с ее внешними пышными атрибутами. К чему они? Ко всей этой блестящей мишуре он относился равнодушно и даже пренебрежительно. Конечно, если бы ему предложили сан архиепископа, то он не отказался бы. Более того, он и сам жаждал им стать, но для чего? Да лишь для того, чтобы ему не могли помешать в святом деле обращения столь многих народов к свету истинной веры.

Заветная его мечта, которую он никогда не открывал ни одному человеку, тоже никаким боком не касалась ни богатств, ни почестей. Отцу Альберту очень хотелось, чтобы после смерти его канонизировали, то есть сделали бы святым. Стать мучеником он бы тоже решился, хотя и не так охотно. Что ни говори, а ранг святого будет намного выше.

Именно поэтому он не просто согласился поехать в дикую Ливонию, но даже сам вызвался туда отправиться. Когда архиепископ Бременский еще только думал и гадал, кого именно отрядить в те далекие пустынные края, у его каноника Альберта уж был готов ответ: «Меня!»

Епископ хорошо знал, как щедро платит церковь тем, кто расширяет ее территорию и увеличивает паству. Причем неважно, какая именно церковь. Цена и у католиков, и у православных одинакова. Если ты бросил на алтарь целую страну, так тут и вовсе можно стать равноапостольным, невзирая на руки, обагренные кровью. Именно так произошло с императором Константином в Византии и с великим князем Владимиром на Руси.

Разумеется, платила церковь не одинаково, многое зависело от щедрости самого дара. Число славян было намного больше, чем тех же норвежцев, у которых и земель и людей не ахти, а посему рассчитался римский престол с королем Норвегии Олафом II поскромнее, назначив его не равноапостольным, а всего-навсего святым.[55]

Впрочем, короли есть короли. Им даже не обязательно обращать свою страну в христианство, чтобы получить такой титул. Достаточно лишь соблюдать предписания церкви и всячески ей покровительствовать, даже если это идет вразрез с интересами собственного народа, чтобы получить звание святого. Или правильнее сказать — титул? Впрочем, один черт.

Зато, если ты простой человек, то тут предстоит немало потрудиться на почве миссионерства, причем опять-таки желательно еще и быть в высоком духовном звании, не ниже епископа. С последним у отца Альберта все было в полном порядке — нужный минимум он имел. А вот с обращением туземцев-язычников в христианство дело обстояло значительно хуже.

Основная проблема заключалась в том, что здешние народцы — те же лэтты, ливы, селы, семигаллы или закосневшие в своем невежестве эсты, куроны и эзельцы — упорно цеплялись за своих старых богов.

Если бы не буйный, своенравный и жестокий нрав рыцарей, то положение дел как-то можно было бы исправить. Однако те своими зверствами и неразумным стремлением выжать из новых подданных все разом вызывали одно восстание за другим.

Сколько раз он повторял упрямцам, что овца дает шерсть ежегодно, но мясо — только однажды. Если подсчитать стоимость того и другого, то сразу станет ясно, что гораздо выгоднее стричь, нежели резать. Однако втолковать такие простые и, казалось бы, совершенно очевидные истины ему так и не удалось.

Да и кому там втолковывать? Почти все рыцари, прибывшие в Ливонию за отпущением грехов, отличались буйством, неповиновением и своеволием.

Время от времени отец Альберт брал в руки записи Генриха, которые молодой лэтт продолжал делать, и, читая их, недовольно морщился от кратких характеристик, даваемых его рыцарям. Морщился, но ни разу не делал замечания по этому поводу. Да и что тут скажешь, если Генрих был еще деликатен, называя одного лихоимцем, другого — неправедным судьей, третьего — бесчестным нарушителем договора, четвертого — предателем.

Впрочем, что уж там говорить про рыцарей, когда даже лица духовного звания, вроде Бернарда из Липпэ, ставшего епископом у семигаллов, в молодости был в той же Германии «виновником многих битв, пожаров и грабежей». И с этими людьми, предпочитающими резать, а не стричь своих овец, ему предстояло трудиться, потому что других просто не было.

Да тут еще такие помощники, что никаких врагов с ними не надо. И винить в этом некого. Тех же меченосцев, которые сейчас грызутся с ним из-за дележа земель, сам же отец Альберт и породил. И не только их одних.

Это ведь он, рижский епископ, со слезами на глазах просил короля Дании Вальдемара оказать помощь молодой ливонской церкви, подвергаемой сильнейшим гонениям со стороны язычников-эстов и русских схизматиков. А что получил в результате? Да, сейчас уже две трети Эстляндии покорены, но для кого? Для короля Вальдемара.

Более того. Датчане ухитрились испохабить даже самое святое — обряд крещения. Ну как можно додуматься до того, чтобы передавать в деревни святую воду, чтобы каждый из поселян побрызгал ею себя и своих домочадцев? И датские священники всерьез называют это кощунственное действо святым таинством крещения?! Да лучше бы они вовсе не крестили людей, чем так издеваться над обрядом.

Ну разве можно с такими, как они, договариваться о каких-либо совместных действиях против тех же русичей! О чем вообще можно говорить с Вальдемаром, если все дело крещения под угрозой, а «помощь» датского короля заключается только в том, что он в этом году не выпустил из Любека и Гамбурга ни одного корабля с пилигримами? Да что там пилигримы, когда он вот уже с полгода удерживает его родного брата, отца Германа, рукоположенного Альбертом в сан епископа Эстляндии, не давая ему выехать из Германии.

Отец Альберт в своем раздражении дошел бы и до того, чтобы предложить рязанскому князю напасть на людей Вальдемара, которых он оставил у эстов, и разнести по камешкам град Ревель, поставленный датским королем на морском берегу, если бы не понимал одной простой истины: русичи стали намного опаснее датчан. Те далеко, плыть и плыть, так что много людей они на кораблях не доставят, а вот Полоцк да Смоленск под боком. Особенно Полоцк, откуда Константин уже не просто грозит его землям, а начинает их захватывать.

Так легко ни Гольм, ни Венден,[56] ни прочие замки ему уже не взять, но одно то, что теперь большая часть русских владений сосредоточилась в одних руках, уже страшило дальновидного епископа.

Он зябко передернул плечами и пересел поближе к ярко пылающему камину, широко раскрывшему свою прожорливую пасть в ожидании новой порции дров.

«Да-а-а, — подумал он. — А эти схизматики не так уж неправы, что предпочитают обходиться печками».

Отец Альберт пару раз наведывался не только в Полоцк, но и в Киев и знал различие между тем и другим. Да и в доме, выстроенном из дерева, значительно теплее, чем в каменных покоях.

Умница Генрих застыл за столом в ожидании того, что епископ вот-вот начнет диктовать ему свои письма, но епископ не торопился. Он справедливо считал, что мысль нельзя подстегивать. Когда женщина рожает до срока, ничего хорошего ждать не приходится. Так и здесь. Нельзя обрывать яблоки, если они еще не созрели.

Пока ясно было одно: необходимо бить во все колокола, призывая на помощь христианских рыцарей, особенно братьев из воинствующих монашеских орденов.

«Святых мест, включая Иерусалим, уже не вернуть, — цинично подумал Альберт. — Так что пора обернуть их взоры сюда. Конечно, за помощь придется платить, но уж как-нибудь поладим. Во всяком случае эти — свои, а рязанский князь — чужой. И лучше иметь дело с кем угодно, нежели с ним».

Ergo,[57] получалось, что помимо святого престола необходимо было написать магистрам всех рыцарских орденов, но в первую очередь во Францию, адресовав просьбу о помощи великому магистру тамплиеров,[58] а также братьям немецкого дома,[59] тем более что с магистром ордена Германом фон Зальца он знаком лично.

— Пиши, Генрих, — наконец прервал он свое раздумье и начал медленно диктовать текст письма.

Слова, искренние и проникновенные, наконец-то нашлись. Отец Альберт не забыл даже о таких мелочах, как цвета одежд, диктуя письмо для тамплиеров:

— Наш орден Братства воинства Христова настолько близок к вашему, что даже имеет сходные цвета в одеянии — как у плаща, так и у креста.[60] Одно это говорит о нашей неразрывной духовной близости, более тесной, нежели у родных братьев. И кто же должен прийти на помощь рыцарю в тяжкий час испытаний, как не его же брат-рыцарь?

Отписывая Герману фон Зальца, епископ Ливонии попытался надавить на иные чувства:

— Оказавшись в окружении мерзких язычников, схизматиков и богоотступников, к кому же нам и взывать о помощи, как не к своим же братьям по крови, единственным, чей родной язык является и нашим родным языком![61]

Он хотел было добавить еще что-то, но затем устало махнул рукой, решив, что написано достаточно.

— А теперь, Генрих, мы с тобой немного порассуждаем, — обратился отец Альберт к своему секретарю.

* * *

Такая формулировка означала, что рассуждать будет только епископ, а не Генрих, чьим уделом было внимание и молчание.

— Итак, что мы имеем на нынешний день? Утерян Кокенгаузен, Гернике, и утрачены все земли по средней Двине. Это, конечно, плохо. Хорошо другое: Константин остановился и заключил с нами перемирие, опасаясь разбить лоб о наши каменные твердыни. Наивные схизматики, как правило, остаются верны своему слову, и можно быть уверенным, что в ближайшие два года он не предпримет никаких попыток напасть на нас. Более того, он ждет того же и от нас. Однако мы вправе не сдержать своего обещания, ибо дали его даже не схизматику, но богоотступнику, который равнодушно взирает на то, как селы, ливы, семигаллы, литы и прочие язычники ныне отреклись от истинной веры и снова принялись поклоняться своим идолам. Но это потом, когда мы наберем достаточно сил для могучего удара, перед которым ему не устоять. Однако за это время он может еще больше усилиться, если сумеет уговорить всех князей на Руси объединиться под своей рукой.

— А он разве уже не король? — робко переспросил Генрих.

— Ты немного путаешь, мой мальчик, называя в своих хрониках всех русских князей королями, — усмехнулся епископ. — Я не виню тебя, поскольку разобраться в их лествичном праве и впрямь тяжело. К тому же каждый из них правит самостоятельно и никому не подчиняется. Если смотреть с этой точки зрения, то тогда и он — король, и смоленский Вальдемар,[62] и киевский Мстислаб, и волынец Даниил, и Мстислаб из Галича. Пока там много королей, сам Константин нам еще не так страшен, хотя и весьма опасен. Но ныне он хочет окончательно подвести под свою руку всех прочих русских властителей. Вот тогда он усилится настолько, что нам с ним, пожалуй, и вовсе не справиться.

— Даже с божьей помощью? — вновь робко спросил Генрих.

— Она хороша, когда твоя рука крепко сжимает меч, а за твоей спиной стоят тысячи и тысячи братьев-рыцарей, — вздохнул епископ. — Так что теперь нам надлежит сделать все, чтобы этого объединения не произошло. Поэтому запиши сейчас имена тех купцов, которых ты тайно призовешь на беседу ко мне, чтобы мы смогли попытаться повлиять на решение остальных князей, причем не в пользу Константина.

— А кого бы ты, святой отец, хотел видеть на троне? — полюбопытствовал Генрих.

— Никого, — быстро ответил епископ. — Вообще никого. Этого объединения в любом случае допускать нельзя, иначе мы и здесь, в Риге, долго не продержимся.

— За каменными стенами? — не поверил Генрих.

— Увы, но это так. Наши стены оставались хороши для глупцов из Новгорода и Пскова, которым неведомы камнеметы. Но воины Константина хорошо умеют ими владеть. Да что я тебе рассказываю, когда ты и сам прекрасно видел, что они вытворяли под Кокенгаузеном. И еще об одном не следует забывать. У схизматиков месяц назад скончался митрополит Матфей.[63] Я больше чем уверен, что рязанский князь захочет поставить на его место кого-то из своих послушных епископов, чтобы иметь возможность влиять на остальных князей еще и с этой стороны. Об этом нам надо также позаботиться заранее.

— Купцы, — понимающе кивнул Генрих.

— Не только, — усмехнулся отец Альберт. — Мы отпишем папе римскому, чтобы он через своих легатов[64] связался с патриархом Константинопольским, который сейчас сидит в Никее…

— Но константинопольский патриарх сидит в Константинополе, а не в Никее, — перебил Генрих. — Ты ничего не спутал, святой отец?

— Там сидит наш патриарх. Схизматики Руси ему не подчиняются, считая истинным того, который находится в Никее, — терпеливо прояснил епископ. — Он и только он имеет право утвердить русского епископа, избранного митрополитом, в его новом сане. Или… не утвердить, — заключил он с угрозой в голосе.

— Но что могут сделать легаты папы? Разве схизматики выполнят их повеление?

— Повеление — нет, — покачал головой епископ. — А вот рекомендацию… Дело в том, что сейчас римский престол намекает, что при определенных уступках готов заключить унию со схизматиками. К этой унии склоняется и сам константинопольский патриарх и многие из его окружения. Так вот, если папский легат порекомендует не утверждать в сане митрополита русского епископа, а дать им своего грека, то к нему должны прислушаться. Схизматики непременно пойдут навстречу, чтобы тем самым показать всю серьезность своих намерений относительно предстоящей унии. Хотя я надеюсь, что до этого дело не дойдет, — протянул он задумчиво.

Генрих молчал, выжидательно глядя на своего духовного наставника.

— Мы постараемся, чтобы был избран кто-то другой. Ну, скажем, архиепископ Новгородский или епископ Смоленский. Словом, любой из числа тех, чья епархия не входит во владения князя Константина. И тогда на княжеском совете против объединения подаст голос особа самого высокого духовного звания.

— А если новый митрополит все равно будет за то, чтобы они объединились, но только под началом другого князя?

— Пусть, — беззаботно махнул рукой отец Альберт. — Так даже лучше, потому что в этом случае против такого выбора встанет сам Константин и объединение точно не состоится. Более того, все прочие князья оскорбятся, поняв, что все его слова о благе Руси есть ложь и лицемерие. На самом же деле он хочет только одного — короны.

— Они нападут на него, — подхватил Генрих. — Победят и отнимут все его владения, а потом еще раздерутся между собой, деля добычу.

— Это навряд ли. Уж слишком силен рязанский князь, — сокрушенно вздохнул епископ. — Но хорошо уже и то, что они ни в чем, даже в самой малости не станут его поддерживать, а, напротив, будут всегда поступать вопреки. Да и сам Константин будет вынужден действовать с опаской, ожидая получить удар в спину.

— И чем хуже будет Константину, тем лучше для нас, — подхватил Генрих. — Мы сможем вернуть Кокенгаузен и Гернике под твою руку. А там…

— А там и до самого Полоцка недалеко. К тому же если нам удастся захватить князя Вячко живым, я попытаюсь убедить его в том, что он ошибся, подарив рязанскому князю свои владения. Возможно, после моих слов он захочет переписать свою грамоту в пользу ливонской церкви. И когда у русичей начнется междоусобица, наши рыцари войдут в Полоцк и другие города этого княжества на законных основаниях, потому что они будут не завоевателями, а правопреемниками полоцких князей. Иногда очень важно соблюсти законность, Генрих, — наставительно произнес он. — Но остальные дела мы отложим на завтра, чтобы решить их со светлой головой.

* * *

Многие из русичей в замке Кокенгаузен, который они немедленно переименовали на своем варварском языке в Кукейнос, были ранены стрелами и еще больше убито, но упорные люди не прекращали сопротивления, хотя и не могли принести рыцарям того вреда, который бы хотели причинить.

Однако видя многочисленность войска ливонского и те опасности, что подстерегали их каждый день пребывания в осаде, русичи стали просить мира и разрешения поговорить с епископом.

И так умолял его рязанский князь Константин, что епископ сжалился над ними и уговорил остальных, включая магистра Волквина, простить им. Прибыв в замок Кокенгаузен, он заставил князя рязанского целовать святой крест, поверив его обещанию никогда не нарушать спокойствия на епископских землях.

А жажда мира так прочно царила в сердце боголюбивого епископа Ливонии, что он, видя горести войны и тяготы бедствий, которые обрушились на его паству, поспешил немедленно заключить мир.

Войско же со своей добычей вернулось в Ливонию, принося благодарность Богу.

Криводушный же народ ливов и лэттов, живший в этих местах, немедленно отверг веру Христову, насмеялся над благодатью крещения, смыв его с себя в мутных речных водах, и не убоялся вновь оскверниться языческими обрядами.

Генрих Латыш. «Ливонские хроники». Перевод Российской академии наук, СПб., 1725

* * *

Трудно сказать, насколько преувеличивал тенденциозный средневековый хронист и как тяжело было положение осажденных в Кукейносе, однако с уверенностью можно отметить лишь одно: наступление Константина на Прибалтику в 1220 году было окончательно сорвано.

Причин тому несколько. Во-первых, по всей видимости, произошла недооценка сил противника (имеются в виду войска не только епископа Ливонии, но и отряды рыцарей-меченосцев). Во-вторых, имела место недостаточная численность собственных сил. К тому же она усугубилась неумелыми действиями рязанских воевод, которые вначале позволили себя запереть в замках Кукейнос и Гернике, а затем предпринимали вялые попытки обороняться в них.

Лишь мужество рядовых ратников, стойко отбивавших все атаки немецкого войска, позволило заключить почетный мир, оставивший за Рязанской Русью все территориальные завоевания.

Ответ на вопрос, почему же епископ Ливонии не предложил осаждать Кукейнос до победного конца, кроется в сложной ситуации, сложившейся в том регионе. На обладание землями Прибалтики, особенно Эстляндии, претендовали сразу три крупные силы: сам епископ, братья ордена меченосцев, а также датский король Вальдемар II Победитель, и была немалая опасность, что оставленные без защиты замки будут немедленно захвачены последним.

Именно в этом заключается основная причина того, что епископ вынужден был заключить с князем Константином перемирие и отвести свои войска от этих княжеств.

Словом, что бы там ни писали русские летописи, ясно одно — это было поражение. Во всяком случае, в глазах самого рязанского князя. Доказывает же мое утверждение его дальнейшее поведение.

Константин настолько разочаровался столь малым успехом задуманного, что просто махнул на Прибалтику рукой. Только этим можно объяснить его бездействие и равнодушие при практически поголовном обращении коренного населения к своим прежним языческим богам. Этим, да еще временной политикой задабривания туземцев, которые и без того были счастливы, скинув со своих плеч груз тяжкого немецкого гнета.

Албул О. А. Наиболее полная история российской государственности. СПб., 1830. Т. 3, с. 22.

Глава 6

Что делать, когда с тобой не согласны

• О, все до случая честны,
• До случая умны отменно!
• Но государь мой, неизменно
• Умны, да не во всем умны!

Лопе де Вега

— А ты уверен, княже, что тебе и впрямь нужно туда ехать? — хмуро уточнил Вячеслав. — Я, конечно, понимаю, что дело нужное, но вот место сбора мне что-то совсем не по душе.

— Киев богат и с почетом примет дорогих гостей. Но у меня тоже есть сомнения, — задумчиво произнес Эйнар. — Мои люди храбры. Я знал таких, которые бесстрашно охотились на кашалотов. Но я не знаком с теми, кто пытался голой рукой пересчитать у акулы ее острые зубы, потому что ни один из них не пережил подобной затеи.

Константин устало вздохнул. Совет, собранный им в малой гриднице, упрямо высказывался против поездки в Киев, затеянной рязанским князем.

Знали бы они, чего ему стоило договориться об этой встрече, сколько пришлось дать обещаний, распинаясь в братской дружбе и отсутствии злых намерений, иначе бы заговорили. Ну хотя бы из уважения к его трудам.

— Ныне заканчивается лето шесть тысяч семьсот двадцать восьмое от сотворения мира,[65] — произнес он негромко. — Я уже сказывал вам, почтенные бояре, тысяцкие и воеводы, какое великое испытание ждет нас через два года. Враг, который придет на наши земли, неумолим и безжалостен. Ему будет сладок дым наших горящих домов и приятны вопли плачущих женщин. Они сильны в бою, с ними гораздо тяжелее управиться, нежели с половцами.

— Зачем нас пугать? Мы тоже сильны, — заметил Попович.

— Пусть они попробуют управиться в честной схватке с любым твоим дружинником, — хмыкнул Добрыня, расправляя богатырские плечи.

— Каждый из вас сильнее любого из их воинства, — согласился Константин. — Но это в битве один на один. Однако если произойдет сеча, то сражаться в ней станут десятки тысяч с каждой стороны, а это совсем иное дело.

— По-моему, если с каждого боку от меня будут стоять такие же ратники, то наша общая сила только увеличится, — не согласился Добрыня. — Я готов спорить на свой золотой пояс.

Жертва, что и говорить, была немалой. Сам дружинник отличался редкостным добродушием даже к врагу, особенно если он был уже повержен. Но вот любовь к красивым дорогим нарядам и доспехам была своеобразным пунктиком рязанского богатыря.

Достаточно сказать, что синее корзно обошлось Добрыне почти в годовое жалование, а его пояс и вовсе отличался такой роскошной отделкой, которой мог похвастаться далеко не каждый князь. Ныне этот раритет уже слегка пообтрепался, а золоченая нить изрядно потускнела от времени, но когда-то именно за него рязанского богатыря так и прозвали в Ростове — Золотой Пояс.

— Только если мы будем держаться заодно, — ответил Константин.

— А как же иначе? — удивился Добрыня.

— А так, — подал голос тысяцкий Лисуня. — Вроде и вместе, а каждый порознь. Тогда и пояса можно в одночасье лишиться.

Умен был Лисуня, полностью оправдывая свое прозвище. Когда-то именно его уговорил рязанский князь принять под командование тысячу пешцев вместо конной дружины, и он согласился. Были, конечно, поначалу с его стороны колебания, но все-таки он их принял, потому что чуть ли не самым первым среди ростовских удальцов понял, какие необозримые дали и выси скрываются за этим несокрушимым строем, который при хорошем обучении может сдержать даже напор конницы.

Один на один — нет вопросов. Разумеется, всадник сильнее. Но если вести речь о войсках в целом, то тут сила пехоты и конницы постепенно начинает уравниваться. Конечно, и здесь все в немалой степени зависит от обучения. Зато если выучка отличная, то пешие одолеют конных. Разве что догнать потом не смогут, но это уже дело десятое.

Да что далеко ходить. Когда на Рясском поле русские полки ломали хребет былого половецкого могущества и на самом опасном участке верховный воевода Вячеслав поставил пеших ростовчан Лисуни, то — Перун свидетель — выстояли его вои.

А ведь Котян двинул на левое крыло русских ратей чуть ли не половину своей орды, причем самую отборную. Равенства в численности и в помине не было. На каждого пешего русича приходилось не по одному — по три, если не по четыре половца. Чуть ли не по колено в своей и чужой крови дрались ростовчане, но не дали прорвать собственные ряды.

Рядом же полк Дубака из Дмитрова точно такого же натиска выдержать не сумел. Лопнула нитка, и просочились половцы сквозь дыру. Хозяйственным был Дубак. Чего греха таить, именно этим своим качеством да еще расторопностью и услужливостью сумел бывший тысяцкий Дмитрова подкупить сердце Вячеслава. Только услужливость плохо сочетается с ратным искусством. Никудышным воякой оказался Дубак. И сам был ранен, и людей своих не уберег.

А ведь на них и не наседали с такой силой, как на ростовчан. Да и половцев на их участке от силы тысячи полторы было. Но Дубак, как выяснилось, обучил своих парней лишь смирно стоять в строю. Едва же налетела лава, как они с отчаянными воплями кинулись врассыпную. Хорошо, что рядом стояли опытные полки. Те же ростовчане и себя защитили, и беглецов уберегли, приняв под свое надежное крыло.

Только с тех пор не стало Дмитровского полка в войске рязанского князя. Не потому, что его воины погибли. Таких было как раз не больше сотни. Потому что опозорились. Всех дмитровцев да москвичей раскидали кого куда, частично к звенигородцам, частично — в коломенский полк.

— Так не бывает, — замотал головой Добрыня. — Как можно порознь? Видишь, что товарищу смерть грозит, так хоть помри, а подсоби. То покон[66] любого воя, а не только дружинника.

— Когда каждый порознь, так и получится, — заметил князь. — И сам сгинул, и товарищу не помог. Если ты, Добрыня, против любого другого на ристалище выедешь, то тебе цены нет. Достойных с тобой сразиться даже из сидящих в этой гриднице перечесть если, пальцев на одной руке хватит, а то и останутся, — польстил он самолюбию богатыря.

— Знамо, — довольно откинулся тот.

— А вот если ты с конными против того же Лисуни и его людей тягаться учнешь, то тут, пожалуй, я бы твой заклад принял и даже своей сабли бессерменской не пожалел бы.

— Не жаль отдарка купецкого? — ухмыльнулся Добрыня.

— Если б Лисуня супротив тебя встал бы? Или Пелей с его полком? Да нет, не жалко. Могу и Юрко Золото с ряжцами. Будешь биться об заклад? — лукаво поинтересовался Константин, намекая на недавно произошедшее сражение как раз между ряжскими пешцами и конными дружинниками, в число которых входил и Добрыня.

Разумеется, оружие на учениях было только деревянное, включая мечи, а наконечники копий обвернуты тряпками, хотя все равно без легких ранений не обошлось. Но дело не в этом. Главное заключалось в том, что пеший полк Юрко так и не позволил конным дружинникам прорвать свои ряды.

— Ну, тут да. — Добрыня вытер со лба мгновенно выступивший пот и протянул руку к своему именному кубку, на котором по ободку было четко выгравировано его имя и даже прозвище, чтобы уж никто не сомневался в том, кому этот кубок принадлежит.

Такой же именной кубок стоял перед каждым из присутствующих. Этот обычай с полгода назад завел сам Константин, придавая еще больше почета новоявленной знати Рязанской Руси. Каждый не на шутку гордился тем, что его удостоили включения в число этих избранных.

Для случайных же людей, попадавших в княжий терем, будь то хоть князья, доставали иную посуду. И пусть она иногда была даже золотой, но никто из сидящих здесь, в малой гриднице, ни за какие гривны не согласился бы променять свой серебряный кубок на любой другой. И даже если тот другой будет весь изукрашен самоцветами — честь стоила дороже и весила намного больше. Она порою и жизнь перевешивала, так что уж там о гривнах говорить, хотя рязанский князь на них тоже не скупился.

А куда деваться, коли ни у одного из тысячников не было деревенек и селищ, ни один не имел реальной власти над смердами, разве только при сборах ополчения и в боевых походах, но никак не в мирное время. Надо ж на что-то все это заменить. А на что? Да только на честь, то есть видимый почет, а также на гривны. Иначе было нельзя.

Гражданская сила повсюду была в руках тиунов, но опять-таки не полная, а лишь в части сбора налогов или, как ее еще называли в те времена, — дани. Но они не могли покарать смерда, заточить его в поруб или отобрать имущество. Такие дела решала третья сила — судебная.

То есть, по сути дела, у каждой из этих трех сил имелась лишь часть власти, но не вся полностью. Это ранее она практически целиком замыкалась в одних руках — боярских. Скорее всего, если бы на месте нынешних тысячников сидели бояре из прежних, старых, то мирно решить этот вопрос и не получилось бы даже на первых порах. И заговор давно бы созрел, и князя с престола скинули бы. Но в том-то и дело, что они все были из новых и этого упоения своим всевластием не ведали вовсе.

«Хотя оно тоже до поры до времени, — реально оценивал ситуацию Константин. — Пока мои тысячники и этим довольны, а потом, особенно насмотревшись на соседей в том же Киеве или Смоленске, непременно захотят большего. И что тогда? Значит, нужно срочное объединение, чтобы некуда было глядеть и некому завидовать, а иначе… иначе мне и на рязанском престоле не удержаться».

— Что да, то да, — сознался Добрыня, осушив до дна свою чару, которую тут же сам вновь наполнил доверху из пузатой братины.

— И как оно в тебе помещается? — вполголоса заметил ему сосед Осаня. — Шестую выдуваешь.

Страницы: «« « 12345678 » ... »»