Алатырь-камень Елманов Валерий

Глава 9

Мертвые волхвы

Царь вздрогнул, резко обернулся и увидел старика с посохом. В своем черном бесформенном балахоне, доходившем ему чуть ли не до пят и в точности повторяющем покрой обычной рясы, старик явно походил на какого-нибудь монаха-отшельника, если бы не одно отличие. Не было и не могло быть на настоящей рясе такой красивой цветной окантовки, шедшей по всему подолу и тремя волнами — спереди и по бокам — поднимающейся вверх, до рукавов и глухого ворота.

— И тебе здоровья на долгие лета, мил человек, — медленно произнес Константин, пристально вглядываясь в лицо, наполовину укрытое капюшоном. К тому же пышная седая борода на пол-лица надежно закрывала все остальное.

Лишь с большим трудом, да и то после напряженного разглядывания, причем ориентируясь как раз на рясу с цветной окантовкой, а не на лицо, он все-таки признал в этом старике своего давнего знакомого.

— Разговор к тебе есть, государь. Да я думаю, ты и сам все понял.

— Должок?.. — спросил Константин и остановил не на шутку разошедшегося Вячеслава, распекавшего дружинников за то, что они проворонили чужого человека, сумевшего средь бела дня незаметно приблизиться вплотную к царской карете.

— А если бы он с недобрыми намерениями крался?! И добро бы молодой какой-нибудь, а то ведь старика недоглядели! — бушевал воевода, распалившись в праведном гневе.

— Не вини их. Ты бы его тоже не заметил. А что до молодости, то этот старик попроворнее двадцатилетних будет. Лучше прогуляйся пока, да царевича с собой прихвати.

— Вперед-то ходу нет, — ворчливо отозвался Вячеслав, продолжая с подозрением поглядывать на старика. — Назад, что ли, гулять-то?

— Ну почему же нет. Вон, молодцы твои едут, и ничего, — поправил его старик, указывая на дружинников, чьи кони уже спокойно трусили вперед как ни в чем не бывало.

Вячеслав осекся, озадаченно посмотрел на всадников, затем перевел взгляд на старика, открыл было рот, но так ничего и не произнес. Вместо этого он вскочил на коня, и вскоре они вместе со Святославом уже догоняли остальных.

— Ну, здравствуй еще раз, Градимир, — произнес Константин, влезая вслед за стариком в карету. — Ты уж извини, что я тебя сразу не признал. Сколько минуло с тех пор, как мы виделись? Лет пятнадцать?

— Осьмнадцать, — поправил его Градимир. — Но это не столь важно. Главное, что вспомнил.

— Немудрено, — усмехнулся Константин. — Умеете вы встречи обставить, чтоб они не забывались…

Первый день пребывания в крепости ушел на ознакомление с шурфами и штольнями, которые в основном были заброшены, поскольку заговор — это одно, а пещеры под землей, наполненные неведомыми ужасами, — совсем другое.

И вообще, может, для действенности божьей защиты необходимо, чтобы творец лично взирал на человека, мог видеть его с неба? А как он увидит рудокопа, если тот залез в шахту, где со всех сторон его окружает не небо, а только земля и суровые серые глыбы камня, безжизненно холодные, как сама смерть.

Практически весь вечер оказался занят у друзей обсуждением всего того, что творилось как близ самого поселения, так и возле него, особенно под землей. Судили и рядили со всех сторон, но так и не пришли ни к какому выводу, который напрашивался только один: «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда».

Оставалось одно — лезть под землю самому, разглядывать все эти привидения воочию и уже на основании этого думать дальше.

— Только если безголовый попадется и станет нам пальцем грозить — сразу сматываемся, — предупредил Минька. — Иначе запросто под обвал угодим.

— А что, там еще и с головами привидения имеются? — удивился Константин. — Ты о них вроде бы ничего не говорил.

— Если обо всем рассказывать, то до утра просидим, — мрачно ответил Минька другу. — И так вон светает уже.

Собственное бессилие и неумение объяснить происходящее злило изобретателя до такой степени, что он уже не мог этого скрывать. Если бы все это происходило хотя бы под открытым небом, а то… Обстановка в штольнях и без того не располагала к умиротворению, а тут еще и нечисть.

На дворе из-за тумана не было видно ни зги. Правда, был он не кроваво-красным, а посветлее, причем значительно, но и розовый тон тоже радости не внушал.

— Это тебе только начало, — буркнул Минька устало. — Ладно, пошли отдыхать, а уж потом в штольню, призраками любоваться.

— Может, их там и не будет, — возразил Константин. — Или они каждый день по ним шляются?

— Смотря какая шахта, — многозначительно произнес изобретатель. — В Проклятой, например, дня не проходило, чтобы их там не увидели. Ее, правда, давно забросили, но в качестве эксперимента…

Непонятный страх и ощущение какой-то скорой беды навалилось на них уже в самые первые минуты пребывания под землей. Низкие своды почти физически давили своей тяжестью. Факелы в руках дружинников потрескивали при каждом шаге, отбрасывая на стены причудливые тени, извивающиеся в какой-то нелепой причудливой пляске. Воздух был неприятно сыр, душен и в то же время холоден, будто исходил из какой-то могилы.

Собственные шаги глухо и странно, почти угрожающе звучали в пронзительной тишине, а нарушать ее каким-либо разговором людям не хотелось. У всех возникло какое-то инстинктивное опасение, что звук их голосов разбудит что-то и вовсе ужасное, и уж тогда спасения и впрямь не будет.

Впрочем, все это происходило и раньше. Не зря ее прозвали Проклятой. Она была первая, где обнаружились признаки руды, и она же стала первой, в которой появились призраки.

Для особо тупых или бесстрашных спустя несколько минут после появления привидений свод штольни начинал угрожающе потрескивать, грозя обрушиться на головы рудокопов. Да еще наваливалась какая-то тяжесть, ощущаемая почти физически. Именно она, вкупе с волной панического ужаса, захлестывавшего человека, и становилась последним фактором, окончательно добивавшим людей. Словом, последние из находившихся там в конечном счете бежали к выходу значительно быстрее первых, которых они успевали догнать, а то и перегнать, молниеносно выскакивая наружу.

Следом за царем и великим изобретателем так никто и не пошел, за исключением тех дружинников, что прибыли с Константином и еще не испытали всех ужасов, нагоняемых неведомыми силами. Но эти парни, взятые из числа спецназовцев, уже были приучены к разного рода неожиданностям, могли быстрее отреагировать на тот же обвал, если он произойдет, словом, шансов на спасение, если что, у них было гораздо больше, чем у обычных людей, не прошедших обучение у воеводы Вячеслава.

Светлое пятно входа, вселяющее хоть какую-то надежду, уже давно скрылось за их спинами, когда в абсолютном безмолвии, изредка прерываемом тяжелыми крупными каплями, шлепавшимися с потолка, они увидели первого призрака. Как ни странно, тот был с головой, причем довольно-таки симпатичной, насколько разглядел Константин. Да и прозрачным его тоже нельзя было назвать. Скорее уж железным, потому что зеленовато-серая одежда привидения явно отблескивала чем-то металлическим.

Немного склонив голову набок, призрак несколько секунд разглядывал остановившихся, а затем приветственно махнул людям, приглашая их следовать за собой. Почти сразу послышался топот, стремительно удаляющийся в сторону выхода. Это бравый русский спецназ без боя сдавал свои позиции.

Бросив беглый взгляд через плечо, Константин убедился в том, что бежали не все. Двое из пяти оставались стоять, будто их пригвоздили к месту, хотя вояки из них в настоящее время были все равно аховые. У Торопыги рука, державшая факел, тряслась так сильно, что было не ясно, как он еще не выпустил его из рук. Званко выглядел поспокойнее, но только на первый и самый поверхностный взгляд. Одно только мокрое пятно, расползающееся между его ног, свидетельствовало о многом. Пожалуй, даже о слишком многом.

Впрочем, Константину и самому было не по себе.

— И чего нам с тобой делать? — спросил он у друга.

Тот облизнул пересохшие губы и неуверенно произнес:

— Надо бы следом за ним пойти. Тем более что я и сам таких еще не видел. Ты сам-то как?

— А ты? — в свою очередь спросил Константин.

— Попробую, — жалко улыбнулся Минька. — Один бы ни за что, а вместе можно, — и он сделал робкий шаг вперед.

— Погоди, — остановил его Константин. — Надо хоть факелы взять.

Он с трудом разжал пальцы Званко, вынул из его руки горящий факел и двинулся следом за Минькой. Однако через несколько шагов храбрецам пришлось остановиться. Призрак, повернувшийся к ним, четко показывал один палец. Это был явный намек на то, чтобы за ним следовал кто-то один из друзей.

— И что делать? — вновь произнес в раздумье Константин. — Идти мне или как?

Первоначальный, самый сильный испуг немного отступил, невесть куда делось тревожное ощущение скорой беды, поэтому и разговаривал он значительно спокойнее.

— А если он специально заманивает, чтобы поодиночке с нами расправиться? Ну уж фигушки ему — вместе пойдем! — расхрабрился Минька и смело шагнул вперед, но тут же опять остановился.

Полупрозрачный призрак не сдвинулся с места и сделал какой-то жест, от которого сразу повеяло чем-то недобрым. К шлепкам водяных капель тут же добавился еще один звук, гораздо более страшный. Он раздавался сверху, это потрескивал каменный свод над головой.

— По-моему, мы приплыли, — затравленно оглянулся назад Минька. — К выходу уже не успеем, — констатировал он обреченно.

Но тут призрак вновь взмахнул рукой, и зловещее потрескивание прекратилось.

— А знаешь, мне кажется, она намекает на то, что прибить нас с тобой может в любой момент, — сделал вывод Константин.

— Она?

— Ты сказки Бажова в детстве читал? — осведомился Константин у друга. — Тебе эта особа никого не напоминает?

— Хозяйка… — неуверенно начал изобретатель.

— Ага, медной горы, — подхватил Константин. — Конечно, в кино она не совсем так выглядела, но если брать в целом, так сказать, общий сюжет…

— Но это же сказки, — возмутился Минька.

— А призраки? — осадил его Константин. — И вообще, я за то время, что здесь пробыл, успел таких сказок насмотреться. Одной больше, одной меньше — мне уже без разницы. Неужели ты намека не понял? От таких настойчивых предложений не отказываются. Так что придется тебе остаться и подождать меня. А еще лучше возвращайся-ка ты, дружище, на свежий воздух. Здесь боковых ходов нет, так что заблудиться невозможно, даже если мне на обратном пути не дадут провожатых. О, смотри, — ткнул он пальцем в сторону привидения, которое кивало в такт словам Константина, словно подтверждая их.

В опрометчивости своего заявления о том, что заблудиться на обратном пути даже при отсутствии провожающих невозможно, Константин успел убедиться через полчаса. Вначале он нырнул следом за призраком в какой-то небольшой низкий лаз, где идти было можно только согнувшись в три погибели.

Проход не был прямым, а все время изгибался то в одну, то в другую сторону. Он изобиловал перекрестками, причем, оглянувшись как-то назад, Константин заметил, что если идти обратно одному, то он запутается уже на первом из них. Каждый из перекрестков имел не меньше четырех, а то и пяти-шести ответвлений. О том, куда они вели, оставалось только догадываться, а где среди них тот, который правильный, — одному богу известно.

С каждой минутой, проведенной в пути, становилось все холоднее. Дорога все время шла под уклон. Наконец они остановились. Константин не считал, сколько перекрестков осталось к тому времени за плечами. Знал только одно — много. О том, чтобы одному вернуться назад, теперь и речи быть не могло.

Затем Хозяйка медной горы, как он мысленно окрестил ее, резко повернулась и двинулась к Константину. Тот невольно попятился назад. Привидение тут же остановилось, с укором показало открытые руки, словно говоря, что оно отнюдь не собирается причинять ему вреда. Продемонстрировав таким образом свое дружелюбие, оно немного подождало, изучающе глядя на своего спутника, и вновь, но уже гораздо медленнее, двинулось к нему.

— Ну что ж, семь бед — один ответ, — вздохнул Константин. — В конце-то концов, если бы тебе понадобилось, так ты меня просто бросила бы и все. А сам я обратно все равно бы не выбрался. Да и симпатичная ты, а красота убивать не может, ибо это противоестественно.

Последняя нравоучительная сентенция предназначалась главным образом для собственного успокоения, да и не была она верна. Но думать об этом не хотелось, да и вообще — назвался груздем, полезай в кузов, а коли уже залез, в смысле забрался под землю, так сиди там и не чирикай.

Впрочем, легкое прикосновение к его одежде действительно симпатичной, да что там — просто красивой женщины и впрямь не таило в себе ничего страшного. Честно признаться, Константин больше всего боялся того момента, когда ее рука, плавно поднимаясь вверх, дойдет до его лица и он ощутит мертвенный или какой там еще описывают в книжках холод, исходящий от ее пальцев. Он даже затаил дыхание, сдерживая бурные эмоции, но рука была теплой и ничем не отличалась от обычной человеческой.

Константин пригляделся повнимательнее, но и в лице своей провожатой тоже не увидел ничего необычного. Да, одежда по-прежнему слегка отсвечивала чем-то металлическим, и волосы у молодой женщины — на вид лет двадцати пяти, не больше — имели какой-то медный отлив, а в остальном…

Точеный, словно вырезанный из мрамора нос, большие, слегка раскосые глаза, внешние уголки которых поднимались чуть вверх, создавая впечатление чего-то южного, экзотического, полные сочные губы… Все говорило о том, что это обычная женщина из плоти и крови.

Однако внимательным рассмотрением занимался не только он. Хозяйка медной горы тоже во все глаза смотрела на Константина. Смотрела изучающе, будто… «Будто раньше людей никогда не видела», — мелькнуло у него в голове.

После пристального осмотра его лица она, не отрывая взгляда, отошла чуть в сторону.

«Ну прямо тебе фото на память, — совсем успокоившись, подумал Константин. — В фас щелкнула, теперь за профиль принялась». Но стоял спокойно, давая возможность оглядеть себя со всех сторон и сам украдкой оценивая то, что его окружало. Наверное, при нормальном освещении тут было бы на что глянуть, а вот при слабеньком свете догорающего факела…

Высокие своды терялись в темноте. Ту стену, что находилась метрах в семи от Константина, разглядеть тоже не представлялось возможным, зато на ближней, метрах в трех, что-то виднелось. То ли это были узоры, то ли какие-то знаки загадочного письма — трудно сказать, поскольку освещения катастрофически не хватало.

Зато удалось заметить иное. Сам камень, который окружал его, уже не был столь грубо обработан, как в тех коридорах, которыми они шли сюда. Отчетливо виднелись следы тщательной его шлифовки, нет, даже полировки, особенно в местах, окружавших неведомые знаки.

Женщина между тем, полюбовавшись профилем гостя, зашла к нему со спины, легонько коснулась пальцем его шеи, несколько секунд помедлила, а затем сильно толкнула его вперед.

— А вот это уже лишнее, сударыня, — укоризненно заметил Константин.

От неожиданного толчка он сделал пару шагов вперед и с трудом удержался на ногах, споткнувшись обо что-то на полу.

— Так и навернуться можно запросто, — произнес он, оборачиваясь, и осекся.

Женщины не было. Нигде. В какой проход из четырех, замеченных Константином, она могла нырнуть, оставалось только догадываться. Идти же наобум в один из них было безумием. Куда они ведут и вообще ведут ли?

— Та-а-ак, — протянул он, не зная, что и подумать. — Это что же — старая сказка на новый лад получается?

— Скорее уж новая, но на старый, — раздалось за его спиной.

Константин вздрогнул и резко обернулся. В двух метрах перед ним стоял человек в черной одежде, похожей на рясу, которая… Да, действительно, она тоже отсвечивала чем-то металлическим. Тусклой желтизной отливала и витиеватая красивая цветная окантовка, на которую не пожалели золотой нитки. Узор шел по всему подолу и тремя волнами — спереди и по бокам — поднимался вверх, до рукавов и глухого ворота.

Верхняя часть лица его, до глаз включительно, скрывалась под наброшенным капюшоном. Если судить только по седой длинной бороде, то это был старик, хотя щеки его не изобиловали морщинами, почему Константин тут же убавил его годы на пару десятков.

Но тут бородач откинул капюшон, и глаза его задорно блеснули, после чего Константин мысленно сминусовал еще двадцать лет. Не должно было быть у старика или просто у пожилого человека таких ярких живых глаз.

— А прочесть ты их зря пытался, — кивнул седобородый на стену.

— Это тайна? — спросил Константин, лихорадочно пытаясь вспомнить, где, когда и при каких обстоятельствах он его уже видел.

В том, что встреча с ним у него не первая, он почему-то был уверен.

— Никакой тайны. Просто руны очень древние, так что напрасно будешь ломать голову, — спокойно пояснил тот. — Ну а теперь здрав будь, княже. Или тебя теперь по-другому величают?

— И тебе здоровья на долгие лета, мил человек, — медленно произнес Константин, продолжая пристально всматриваться в лицо собеседника. — А величают меня ныне царем, иногда — государем или величеством, но не обижусь, если просто по имени-отчеству. А вы, простите, кто будете?

— Неужто не признал?! — чуточку сфальшивил в своем изумлении седобородый. — Ну и ладно — мы не из гордых. К тому же я и тогда тебе своего имени не назвал.

«Не назвал… Значит, все-таки правильно я подумал, что мы виделись. А как же он ухитрился не представиться?» — удивился Константин, и тут же его осенило.

Перед глазами всплыл суровый зимний день, небо, сплошь затянутое свинцовыми тучами, лениво посыпающими землю маленькими снежинками, яркий костер на опушке соснового леса и этот мужчина. Только тогда у него еще не было этой бороды, а с ним находились еще два человека.

— Каиново озеро, — произнес он и уже более уверенно добавил: — Мертвые волхвы.

— Вспомнил, — скупо улыбнулся седобородый. — Ну, тогда я и промолчать мог, а ныне, коли ты в гости приглашен, хозяину назваться следует. Зовут же меня Градимиром. Только вот что, — он недовольно поморщился. — Ты больше этого слова не упоминай — мертвые. Негоже так. Сам чувствовал поди, когда тебя Мстислава наша оглаживала, что не покойница она, да и на упыря не похожа. Ежели ты Вассу не забыл — никакого сравнения.

— Ты и про нее знаешь? — удивился Константин. — Откуда?!

— А тебе не все едино? — усмехнулся волхв. — Только про Всеведа ты зря думаешь — не его это работа. Давай-ка лучше присядем где-нибудь. Да вон хоть там, — указал он на противоположную стену, тонувшую во мраке. — Скамья там, правда, жестковатая, но деревянная, так что ничего не отморозишь. А огонь свой убери. Тут хоть и подземелье, но в темноте не окажешься.

С этими словами он небрежно взмахнул рукой, и факел в руке Константина тут же послушно погас. Константин поморгал глазами и с удивлением обнаружил, что Градимир не лгал. Зеленоватый свет, непонятно откуда берущийся, скупо освещал всю залу. Был он неярким, скорее — тусклым, но и лицо собеседника, и даже неширокая скамья с деревянными подлокотниками по краям, щедро украшенными затейливой резьбой, к которой они направились, виделись достаточно отчетливо.

— Вот так вот и жизнь устроена, — философски заметил Градимир, усаживаясь. — Пока факел в руке держишь, иного света и вовсе не замечаешь. А он ведь понадежнее будет, хоть и не такой яркий. А все почему? Торопятся люди, норовят побыстрее да попроще, а нет чтоб задуматься — как лучше. Пусть подольше, зато на века, чтоб на всех хватило. Вот сам ты зачем в эти края пришел?

— Будто и сам не знаешь, — отозвался Константин. — Урал — это железо и серебро, малахит и уголь, асбест и…

— Не хватает, стало быть, — усмехнулся Градимир. — А ты бы поскромнее, глядишь, и уложился бы.

— Я бы рад. Да мне самому ничего особо и не надо, — откликнулся Константин. — Вот только соседи попались буйные. Не завтра, так послезавтра непременно в наши земли прискачут. Вот я и готовлюсь… для пира.

— А почему ты решил, что сумеешь здесь все это найти? — поинтересовался волхв, но тут же сам и ответил: — Хотя да — тебе же будущее ведомо. Ты вон даже заповедное название этих гор знаешь. Только чего же ты так торопился, что даже у хозяев дозволения не попросил в их земле поковыряться?

— Это ты по праву первого считаешь? — возразил Константин. — Только когда вы сюда пришли, здесь уже люди жили. Так у кого мне спрашивать было — у них или у вас?

— Все они потом здесь появились, — спокойно пояснил волхв. — Так что мы как раз и есть первые. Да и не пришли мы, а… вернулись.

Константин опешил от такого поворота.

— Я и сам где-то читал о заброшенных городах на Урале, — промямлил он. — Только их найдут через восемьсот лет. Выходит, это ваши?

— Можно и так сказать, — вздохнул Градимир. — Хотя правильнее будет — наших пращуров. Ушли-то мы отсюда с благими помыслами. Хотели людишек из дикости вытащить, вот только по пути растеряли многое, и как это вышло — сами доселе не поймем. Потому и вернуться пришлось, дабы оставшееся сохранить. Но ты не ответил, — его голос вновь посуровел. — Почто ты у хозяев дозволения не спросил? Или счел ненужным? Мол, у тебя дружинники с мечами да копьями острыми, луки со стрелами калеными — что нам людишки, кои по пещерам схоронились. Так, что ли?

— Ты и сам знаешь, что нет, — подавив в себе раздражение, растущее от такого агрессивного напора, спокойно ответил Константин. — Если бы я знал, где вас отыскать, то непременно спросил бы.

— Ну а коли не дозволили, тогда как? — слегка усмехнулся Градимир.

Судя по вопросам и ироничному тону, ему явно нравилось поддразнивать своего собеседника.

— Тогда попытался бы договориться. Предложил бы что-нибудь взамен.

— А если бы в цене не сошлись? — продолжал волхв. — Силой взял бы?

— Опасно. С вами враждовать — хлопот не оберешься, — мотнул головой Константин. — Да ты и сам знаешь, что не люблю я силой. Разве что когда деваться некуда.

— А с пруссами да литвой тебе тоже деваться было некуда? — насмешливо спросил Градимир. — Да и раньше, с теми же ливами, семигалами и прочими? А еще раньше взять — с князьями, которые на тебя пришли? Землю родную боронить — святое, только ты ведь не угомонился, когда их полки отбил, а сам к ним в гости подался, да так, что хозяевам после и места в своих хоромах не нашлось. Они же и вовсе не твои были, включая и Галич, который ты под свою длань подмял.

— А тебе иной способ ведом, чтоб Русь объединить и себя от соседей обезопасить? Тогда скажи, а я подумаю. Может, и исправлю что-нибудь. Я ведь не спорю, что, скорее всего, и другой выход имелся, а то и не один. Вот только я их не видел.

— Может, и имелся, — задумчиво протянул волхв. — Но это дело прошлое. Незачем нам к нему возвращаться попусту. Оно уже свершилось, так чего уж теперь. Так ты толком не сказал — что делать станешь, если мы твоим людям воспретим в нашей земле ковыряться?

— Скажу, что от этого ничего хорошего не будет, причем обеим сторонам, — мрачно отозвался Константин.

— Ишь ты, — мотнул головой Градимир, и было неясно, то ли он возмущается подобным ответом, то ли восхищается смелостью сказанного, то ли продолжает насмехаться. — Грозишь, стало быть? — уточнил он.

— Нет, предупреждаю. Ты же сам знаешь, что мне ведомо будущее. Если ты сегодня меня на Урал не пустишь, то гости дорогие на Русь все равно придут, а встретить их мне будет нечем. Не смогу я столько угощения для них найти, чтобы удоволить их жадность. Они же обидчивые — побить за это могут.

— А может, и нет, — перебил его Градимир.

— Может, и нет, — покладисто согласился Константин. — Но то, что русской крови гораздо больше прольется, — это точно. Я от Всеведа слыхал, что вы давно сюда ушли. Чего не поделили, кто прав, а кто виноват — не знаю, да и не о том сейчас речь. Я иное у тебя спросить хочу. Неужто вы так оторвались от своей родины, что вам ее ничуть не жаль?

— Что ты понимаешь, Константин Володимерович, — с раздражением заметил волхв. — Не мы от Руси оторвались, а она нас от себя отторгла. С мясом вырвала и выкинула. Думаешь, не больно нам было?

— Думаю, что очень больно, — последовал ответ. — Но хорошо ли от матери отворачиваться, даже если она и обидела в чем незаслуженно?

— Если обидела — нехорошо. А если прокляла?

— А тут еще разобраться надо, она ли проклинала или глупцы, которые на ней жили, — не уступал Константин. — К тому же, если мои люди полягут, беды не одолев, придет время — и вам тоже аукнется. Тогда ведь сюда не я, а иные придут. Они уговариваться с вами не станут — сами попробуют взять. Это я хочу все миром уладить.

— А сыны твои? А внуки? О дальнем потомстве я уж и вовсе не говорю, — голос волхва стал строгим. — Они как поступят?

— За них поручиться не могу — это так. Однако завет свой я им оставлю и уж постараюсь, чтоб глас их деда и пращура погромче прозвучал. Погромче и посуровее.

— Ну-ну, — протянул Градимир. — Впрочем, что это я о будущем, когда мы и о настоящем не уговорились. Чем ты сейчас готов расплатиться за то, чтоб всеми нашими богатствами попользоваться? — и он пытливо посмотрел на своего собеседника.

— Вначале свою цену назови, а там уж видно будет, — уклончиво ответил тот.

— Разумно, — одобрил Градимир. — Ты, помнится, сказывал, что и железо и серебро не тебе, а Руси надобны. Просишь нас своим покоем ради нее поступиться. А сам-то готов кое-чем своим ради нее пожертвовать?

— Отчего же, — осторожно отозвался Константин. — Но опять-таки смотря чем. Ты прямо говори, что тебе от меня нужно, а там поглядим.

— Тогда прямо с даров и начнем, кои мы в свое время тебе преподнесли, — загадочно усмехнулся Градимир. — Уговора о том, что они навсегда к тебе переходят, — не было. Ты их, конечно, волен не отдавать, но тогда нам с тобой и говорить не о чем. Согласен ли ты забыть слова моего пророчества?

— Раз надо, то согласен, — пожал плечами Константин.

— Ладно, — кивнул Градимир и неторопливо провел рукой возле лица своего собеседника, после чего Константин с удивлением обнаружил, что почти ничего из того, что тот некогда ему говорил, не помнит. Или помнит?

Он напряг память, и некоторые строки всплыли на поверхность, однако все они были посвящены тем событиям в его жизни, которые уже произошли, — про мертвую кровь, про мрак внутри, про свет во тьме. Честно говоря, он раньше не особо и задумывался над ними, только теперь поняв все их значение и истинность.

«Надо было записать все, авось и пригодилось бы, — мелькнуло запоздалое сожаление. — Но что уж теперь. Снявши голову, по волосам не плачут».

— И ты согласен на то, чтобы белый ворон Хугин к тебе с весточкой-предупреждением больше никогда не прилетел? — спросил Градимир.

— Ты же все дары забираешь, так чего уж тут, — пожал плечами Константин.

— Не забираю, а принимаю обратно, исходя из твоей доброй воли и согласия на то, — поправил его волхв. — Так ты согласен?

— Принимай и Хугина, — ответил Константин.

— Остался перстенек, который яды распознает, — и Градимир протянул ладонь.

Перстня было жалко. Отдавать его ни за что ни про что очень не хотелось, но куда тут деваться. Константин со вздохом снял перстень и неторопливо вложил его в руку волхва.

— Что ж, теперь можно поговорить и о цене, — невозмутимо заметил Градимир. — Ты пока что у нас гостюешь. А нас к себе пригласить желания нет? Только не в гости — навсегда, — опередил он вопрос.

— Если кого из своих в заповедные рощи Перуновы пришлешь, то я возражать не стану. Да и у литвы с пруссами тоже, думаю, места для вас найдутся, — последовало осторожное предложение.

— Это все хорошо, только хотелось бы, чтоб и в самой Рязани наше капище стояло, да и не в ней одной, — заявил волхв.

— А вот этому не бывать, — мотнул головой Константин. — Ты, Градимир… прости уж, что по отчеству не величаю — неведомо оно мне.

— Буланком отца моего кликали.

«Прямо как коня, — подумал Константин. — Хотя что это я — просто это масть или цвет, так что ничего особенного в таком имени нет».

Вслух же он произнес:

— Так вот, Градимир Буланкович, такого я позволить не могу.

— А что так? Ты ведь, насколь мне ведомо, в вере своей не тверд, если не сказать больше. Распятому поклоны бьешь, потому как звание твое царское этого требует, а не от души. Твоя бы воля, так ты бы в церквях и вовсе не появлялся. Да и книгам, кои ваши жрецы священными величают, тоже не больно-то веришь. Впрочем, и впрямь мудрено эти нелепицы на веру принимать, ежели собственная голова хоть малость мыслить может. Опять же ты и сам к старым богам расположен, иначе не стал бы участие в наших обрядах принимать.

— Это ты верно заметил. И в вере я нетверд, если не сказать больше, и против ваших богов тоже худого никогда не скажу. Но если я капище в Рязани поставлю, то твой Урал со всем его железом и серебром мне уже ни к чему будет. Сам представь, как народ на дыбки поднимется против царя-язычника.

— А разве не князья в свое время шеи вольных русичей на алтарь нового бога как на плаху положили? Отчего же ты точно так же поступить не можешь?

— Вот если бы они это сделали лет за десять до меня — иное дело. Тут можно было бы подумать, — возразил Константин. — Только это случилось намного раньше, и миновало с тех пор два с половиной столетья. Ушло время старых богов. Да и не стоит светской власти вмешиваться в дела веры. А тебе, Градимир Буланкович, я так скажу — не Русь для богов, а боги для Руси. Пусть народ сам выбирает — в кого ему верить, кому молиться и как.

— Ушло, говоришь. А тебе сказать, сколько людей и сейчас от старой веры не отрешилось, сколько из них тайно, а зачастую и явно на капище требы свои несут? Если взять токмо одних вятичей, что на Жиздре, Угре, Протве, Зуше и Упе[97] живут, и то тьма наберется, а то и не одна[98]. Или про Мценск напомнить, где капище доселе в самом граде стоит?[99] — поинтересовался волхв. — Да что я тебе о нем говорю, коли ты сам же его и защищал от посягательств христопоклонников.

— Было дело, защищал, — не стал спорить Константин. — Но если тебе про это известно, то ты и другое знаешь. Защищал-то я его потому, что священник целую толпу вокруг себя собрал и с факелом туда шел, чтобы богов спалить. А там его еще одна толпа ждала. И не за богов я заступался, а за свободу веры, да еще хотел смертоубийство предотвратить. И другое не забудь. Мценск — не Рязань, не Киев и не Владимир. У всех моих дружинников крест на груди имеется.

— А сколь из них в Перуново братство входят? — нашелся волхв.

— Много, — кивнул Константин. — Но я им в том не препятствую. Вот и давай-ка их не трогать. Пусть они живут с крестом на груди и с Перуном в душе. А кого выбрать — Христа или Рода с Перуном и Сварогом — пусть каждому сердце подскажет.

— Значит, нет? — подытожил Градимир.

— Значит, нет, — не стал увиливать Константин. — Проси что-нибудь иное, Градимир Буланкович, а за курицу я цену коня давать не стану.

— Курицу, говоришь? Что же ты так загорелся Урал заполучить, если он для тебя курица? — мрачно осведомился волхв.