Жизненный путь Христиана Раковского. Европеизм и большевизм: неоконченная дуэль Чернявский Геогрий

7. Первые выступления против единоличной власти

Христиан Георгиевич Раковский впервые публично столкнулся со Сталиным на XII съезде РКП(б), но этому столкновению предшествовали негласные стычки.

10 августа 1922 г. состоялось заседание Политбюро ЦК РКП(б), обсудившее вопрос о взаимоотношениях советских республик. Х. Г. Раковский участвовал в этом заседании и выступил на нем.[400] Оргбюро ЦК было предложено образовать комиссию ЦК и поручить ей к следующему пленуму ЦК подготовить вопрос о «взаимоотношениях РСФСР и независимых республик». Раковский вошел в комиссию, образованную Оргбюро 11 августа для подготовки проекта совершенствования федеративных отношений между РСФСР и другими республиками, которую возглавил сталинский клеврет В. В. Куйбышев.[401] В основу обсуждения был положен проект Сталина, предусматривавший вступление независимых республик в состав РСФСР в качестве автономных.[402]

Вначале Ленин с этим проектом знаком не был. Видимо, именно Раковский, посетивший Ленина в Горках 25 августа, познакомил его с планом Сталина.[403] Это первое предположение позволяет сделать и второе – попытка Раковского оттянуть заседание комиссии на более поздний срок была предпринята по просьбе Ленина, не терявшего надежду, предполагавшего, что врачи дадут ему разрешение приступить к работе с конца сентября. Во всяком случае, получив сообщение о предстоявшем заседании комиссии 23 сентября, Раковский вместе с Г. И. Петровским (также входившим в ее состав) обращается с просьбой перенести его на 15 октября. По поручению Сталина его помощник А. М. Назаретян сообщает о невозможности этого. Прямое вмешательство Ленина в работу комиссии было предотвращено.

Накануне заседания комиссии, 22 сентября, Сталин обратился к Ленину с письмом, в котором пытался защитить проект автономизации. С потугами на остроумие он завершил письмо признанием, что «нефальшивый украинец» Раковский, как говорят, против автономизации, тогда как «фальшивый украинец» Мануильский, мнение которого прилагалось, сталинский проект поддерживает.[404] Разведывательная сеть генсека работала уже хорошо, и он стремился засвидетельствовать свою беспристрастность. В то же время в плоских остротах явно ощущался издевательский тон не только по отношению к Раковскому (тот ни «фальшивым», ни «нефальшивым» украинцем не был, о чем Сталин прекрасно знал), но даже по отношению к своему формально высокому, в прошлом всесильному, а теперь бессильному адресату.

В заявлении от 28 сентября Раковский указал, что проект требует пересмотра.[405] Отмечая существенные противоречия и неясности проекта Сталина, на его скрытый смысл – распространить компетентность российских органов на те народные комиссариаты, которые еще не были объединены, Раковский писал, что проведение этого проекта, то есть формальное упразднение независимых республик, явится источником затруднений как за границей, так и внутри страны. «Я продолжаю считать заключение комиссии не окончательным, – писал он. – Вопрос должен быть поставлен снова и разрешен во всем объеме согласно постановлениям партийных съездов». Заявление было тотчас же передано через Мануильского Сталину.[406]

Оно поступило тогда, когда произошли события, существенно изменившие первоначальные намерения Сталина, поддержанные в комиссии, а также в ЦК национальных республик, за исключением Грузии. 23–24 сентября состоялось заседание комиссии Оргбюро (Раковский не присутствовал, он находился в отпуске, откуда и обратился с названным выше письмом). Проект Сталина был утвержден, причем цинично и лживо предписывалось, чтобы проект автономизации исходил не из центра, а был внесен самими республиками.[407]

Однако через день, 26 сентября, в Горках состоялась встреча Сталина с Лениным, продолжавшаяся 2 часа 40 минут[408] (что побивало все рекорды продолжительности такого рода встреч, ибо на этот раз речь шла именно о длительности беседы, а не о времени пребывания Сталина в Горках). Ленин высказал отрицательное мнение о проекте автономизации. В этот же день Ленин пишет записку Каменеву, в которой официально фиксирует свое осуждение сталинского проекта.

Правда, со стороны столь многоопытного политика, каковым являлся Ленин, речь шла не о принципиальном осуждении плана фактического воссоздания империи, а лишь о тактической уступке: «Важно, чтобы мы не давали пищи “независимцам”, не уничтожали их независимости, а создавали еще новый этаж, федерацию равноправных республик».[409] В этих условиях за подписями Сталина, Орджоникидзе, Мясникова и Молотова в один из следующих дней был разослан документ,[410] в котором речь шла уже не об автономизации, а об объединении республик в псевдоновое государственное образование с правом выхода из него, о формировании Центрального исполнительного комитета и Совнаркома союзного государства наряду с аналогичными органами в России и других республиках.

Для морального облика Сталина и его соавторов по письму характерным было, что они скрыли принадлежность идеи Ленину и выдали новое предложение за свое «уточнение некоторых пунктов», хотя, по существу дела, это было формальное уточнение, реально не менявшее сущности ликвидации независимости республик. Другие документы свидетельствуют в то же время, что, пойдя на уступку, Сталин не собирался складывать оружия. 27 сентября он написал ответ на письмо Ленина Каменеву (последнему написать ответ не было доверено!), в котором упрекал Ленина в «национальном либерализме»,[411] а 28 сентября на заседании Политбюро передал записку Каменеву, в которой потребовал «твердости против Ильича» по национальному вопросу.[412]

В этом конфликте Раковский был на стороне Ленина, который сам в глубине души был ближе к позиции Сталина, нежели к той, которую сам официально провозглашал. Решения Ленина о «равноправии республик», включая Российскую, носили хитроумно-лживый характер, ибо при сохранении власти единой компартии на всем пространстве якобы нового государственного образования ни о какой самостоятельности республик не могла идти речь.

Позиция же Раковского была весьма близка к декларируемой позиции Ленина, фактически совпадала с ней, если бы ее можно было понимать как искреннее стремление не допустить единодержавия. Х. Г. Раковский был, наряду с группой грузинских работников, одним из очень немногих партийных деятелей, выступивших тогда против проекта автономизации.

Отказавшись от автономизации на словах, Сталин на деле добился реального осуществления автономизации в практике бюрократического централизма, в подавлении самостоятельности республик. Собственно говоря, действуя более или менее открыто, он недалеко ушел от того, что в замаскированном виде планировал сам Ленин.

Произошедшая в 1922 г. стычка Раковского и Сталина не вышла за пределы кругов высшего партийного и государственного руководства, не стала достоянием широких масс.

Однако Х. Г. Раковский отстаивал свою точку зрения в печати. 18 октября в газете «Коммунист» появился текст его беседы с представителем редакции, в которой указывалось, что, хотя функции объединенных наркоматов возложены на наркоматы РСФСР, фактически они остаются российскими комиссариатами. «Союзные функции комиссариатов совершенно недостаточно подчеркнуты, отчего, конечно, часто страдает работа в республиках». Председатель Совнаркома Украины настаивал на создании подлинно союзных наркоматов, говорил, что надо иметь союзные съезды Советов, ЦИК, СНК, такие же органы должны быть в каждой республике. Именно в этом состояло бы создание принципиально нового государства.

Во время республиканских съездов Советов, решавших вопрос об объединении, а затем и I Всесоюзного съезда Советов Х. Г. Раковский, как мы знаем, принимал участие в Лозаннской конференции. Там он всячески стремился обратить внимание общественности и дипломатов на добровольность объединения и суверенность республик в новом образовании.

Формально победила точка зрения Ленина, которой твердо и искренне придерживался Раковский, в отличие от самого Ленина. Имевший место конфликт в комиссии Оргбюро ЦК РКП(б) на поверхность не вышел. Но злопамятный и мстительный Сталин уже тогда (если не значительно раньше, еще с 1918 г.) затаил враждебность к Раковскому, как и ко всем тем, кто стоял в этом и следующих столкновениях на федеративной точке зрения по национально-республиканскому вопросу.

Хотя Раковский считал образование СССР завоеванием всех советских республик, он открыто указывал на основные недостатки намеченных совместных органов, выражал опасение, что РСФСР может стать хозяином «всей союзной жизни, всегда имея в союзных органах за собой большинство».[413] Выход он видел в представительстве национальных интересов отдельных республик, причем, в отличие от многих других советских деятелей, отвергавших любой «буржуазный опыт», не гнушался ссылаться на положительные примеры капиталистических стран. Раковский внес предложение о создании в СССР двухпалатной системы выборного представительства. Он неустанно обращал внимание на неразрывную связь, органическое единство централизма и демократизма, к которой надо было стремиться в развитии союзного государства. Конечно, о реальном демократизме говорить не приходилось – он был несовместим с самой идеей диктатуры пролетариата, которая реально воплощалась в безграничную власть партийно-государственной верхушки. Но применительно к правам республик идея демократизма в какой-то степени могла, в его представлении, реанимироваться. «Искусство нашего советского правления должно заключаться в правильном дозировании и уравновешивании этих различных элементов, перевес которых в одну или другую сторону может дать только уродливый результат».[414]

На XII съезде РКП(б) конфликт в оценке национального вопроса и национального строительства в только что созданном Советском Союзе приобрел гласность.

Х. Г. Раковский находился теперь в авангарде тех деятелей, которые объявили войну великодержавному шовинизму, пришли к выводу, что шовинизм является серьезнейшей опасностью для большевистской власти. Естественно, что при этом конфронтация со Сталиным, наиболее концентрированно представлявшим в высшем партийном и государственном руководстве шовинистическую тенденцию, была неминуемой. На XII съезде РКП(б) Раковский выступал не столько как представитель Украины, сколько как интернационалист, стремившийся защитить утопически понимаемую и всячески глобализируемую им революцию от шовинистического перерождения.

В числе черт Х. Г. Раковского было стремление к личному соперничеству, к тому, чтобы всегда находиться на первом плане; стимулом к этому было его пребывание на уникальном посту главы правительства Украины. Тот, кто занимал этот пост, становился в известном смысле primus inter pares – первым среди равных руководителей советских республик, так как российское правительство до образования СССР являлось фактически властью, распространявшейся на все независимые республики, а после образования СССР и создания общесоюзного правительства, номинальным руководителем которого стал Ленин, а фактическим в условиях безнадежного состояния Ильича А. И. Рыков, российские представительные и исполнительные властные структуры попросту потеряли какое-либо влияние. Этот момент, хотя он и не был определяющим, надо учитывать, рассматривая конфликт Раковского и Сталина по национальному вопросу. Стремление отстоять государственность Украины было в то же время стремлением к личностному самоутверждению. Отрицать, что жажда власти рано стала важным свойством Раковского, означало бы неоправданно романтизировать его личность.

На февральском пленуме ЦК РКП(б), предшествовавшем съезду и обсудившем проект тезисов «О национальных моментах в партийном и государственном строительстве», Х. Г. Раковский выступил против предложения Сталина создать в качестве второй палаты Центрального исполнительного комитета СССР Совет национальностей. Он считал необходимым создание Совета республик, имея в виду равное представительство РСФСР, Украины и других республик, подписавших договор об образовании СССР. Пленум образовал комиссию в составе Сталина, Раковского и Я. Э. Рудзутака для окончательной доработки тезисов. Раковский передал Сталину свой проект тезисов, содержание которых существенно отличалось от точки зрения Сталина. При этом пленум не высказался определенно ни за одну, ни за другую форму двухпалатной системы.[415]

Х. Г. Раковский был избран в президиум XII съезда РКП(б), состоявшегося 17–25 апреля 1923 г. Он предполагал произнести речь в прениях по политическому отчету ЦК, с которым выступил Г. Е. Зиновьев, входивший тогда, как и Л. Б. Каменев, в «триумвират» вместе с И. В. Сталиным, в котором последний постепенно оттеснял своих партнеров по власти. Однако, когда в конце дневного заседания 19 апреля приблизилось время его выступления, председательствовавший Каменев предложил прекратить прения. Из зала раздались голоса: «Рыкову дать слово. Раковскому». В ответ на реплику Каменева «Тов. Рыкова нет в зале» вновь повторился возглас: «Раковскому». М. С. Богуславский, взявший слово по повестке дня, официально предложил заслушать выступления Раковского и Рыкова: «Мы вчера тоже кончили на полчаса позже. Ничего от этого не произошло. Таким образом мы исчерпываем прения». Но под давлением председателя съезд решил прекратить дебаты, Раковский не получил возможности высказаться по отчетному докладу.[416]

Х. Г. Раковский выступил с краткой речью после доклада Л. Д. Троцкого о промышленности. Он внес существенные уточнения в понимание сущности новой экономической политики, особенно в связи с тем, что в отчетном докладе ЦК (докладе Г. Е. Зиновьева) ему было приписано ограниченное понимание нэпа, смешение нэпа с нэпманами,[417] что взглядам Раковского не соответствовало и не вытекало из приведенной Зиновьевым цитаты. Раковский обосновал предложение, внесенное украинской партконференцией, об усилении влияния центральных органов республики на предприятия отраслей крупной промышленности, находящиеся на Украине.[418] Совершенно очевидно, что эти предложения ставили своей целью ослабить диктат центра, навязываемый союзным республикам, и предваряли выступление Раковского по национальному вопросу.

Комментируя доклад Сталина «О национальных моментах в партийном и государственном строительстве», с которым тот выступил 23 апреля, Раковский высказал глубокое сожаление по пово ду отсутствия на съезде В. И. Ленина, который показал бы, что партия в национальном вопросе совершает фатальные ошибки. Сожаление Раковского, очевидно, имело соответствующие причины и основания. Л. Д. Троцкий свидетельствовал, что Ленин готовил к XII съезду «решительное выступление против Сталина», «бомбу против Сталина»,[419] однако новый инсульт в марте 1923 г. сделал невозможным его участие в съезде. «Документы, которые он тогда готовил, и сейчас еще остаются под запретом цензуры», – писал Троцкий в другой работе, в 1936 г., имея в виду ленинский документ «К вопросу о национальностях, или об “автономизации”».[420]

Обратим попутно внимание, что именно XII съезду партии была адресована написанная В. И. Лениным в январе 1923 г. заметка «Как нам реорганизовать Рабкрин. (Предложение XII съезду партии)», имевшая некий антибюрократический заряд, хотя и свидетельствовавшая о полной растерянности фактически отстраненного от власти большевистского лидера. Допустив сквозь зубы публикацию этого материала в «Правде», Секретариат ЦК РКП(б) одновременно разослал на места циркуляр с ударением на то, что этой статье, написанной больным Лениным, не следует придавать руководящего значения. Х. Г. Раковский был одним из немногих, кто сразу же вступил в полемику с циркуляром, то есть со Сталиным. На собрании коммунистов Харькова он прочел доклад о рабоче-крестьянской инспекции, в котором полностью поддержал предложения, направленные на «разбюрокрачивание», и оценил статью Ленина как «основу всего строительства».[421]

Можно не сомневаться, что Раковский отлично понимал крайнюю противоречивость, отрывочность и непоследовательность диктовок тяжелобольного человека, но высказывания, которые можно было встретить в этом тексте, полностью соответствовали его политической позиции, и он стремился сполна их использовать.

Возвращаясь к речи Раковского в прениях по докладу Сталина на XII съезде, отметим, что оратор указал на постановку этого вопроса на съезде не только в связи с нэпом и не только в связи с международным положением. «Я должен перед вами сознаться, что некоторое время мы питали надежду накануне съезда, что национальный вопрос, как предполагал Ильич, станет центром нашего съезда, а он стал хвостом нашего съезда… Я не думаю упрекать кого-нибудь, ибо в этом вопросе мы повинны все, и на Украине, когда я вижу, как туго нам удается заставить наши организации, которые работают там в условиях национальной борьбы, как туго нам удается заставить их понимать значение национального вопроса. Я начинаю тревожиться за Советскую власть. А еще более труден этот вопрос в России».[422]

Раковский подчеркивал неразрывную связь национального вопроса с проблемами хозяйственного развития всех советских республик на началах нэпа и выражал это в яркой и образной форме: «Ведь за родным языком и за родной школой идет национальное сознание, а за национальным сознанием идет желание знать, куда идет крестьянский рубль».[423] Для оратора бесспорной была необходимость развития национального языка и культуры народов СССР, а также преодоления «великодержавного чувства русского человека, который никогда не знал национального гнета, а, наоборот, угнетал сотни лет».[424]

Раковский весьма критически оценил доклад Сталина, высказав мнение, что тот лишь остановился «на пороге выяснения подоплеки национального вопроса у нас».[425] Стремясь установить глубинные связи сложностей, вновь и вновь возникавших при попытках решения национальной проблемы, он обратил внимание, наряду с нэпом и международным положением страны, на рост партийно-советской бюрократии, на появление и развитие ведомственной, аппаратной, бюрократической психологии.

Так от анализа трудностей в национальном вопросе и в неразрывной связи с этим анализом Раковский перешел к тому, что считал главным пороком советского строя, не ставя, впрочем, под сомнение ни сам строй, ни идеи пролетарской диктатуры, не понимая функциональной зависимости, связи между явлением и сущностью. Отчетливо представляя себе тенденцию развития, он дал яркую характеристику формировавшейся административно-командной системы, которую определял как «мешанину царского и буржуазного аппарата, подмазанного советским и коммунистическим мирром. Только советское мирро на лбу, а больше ничего».[426] Центральные органы, указывал Раковский, начинают смотреть на управление страной с точки зрения своих канцелярских удобств. Отсюда и идеи унификации, подчинения республик РСФСР или включения их в состав России. «Вот если бы все это было одно, если бы, нажав на одну кнопку, можно было управлять всей страной, это было бы удобно. С точки зрения ведомственной, конечно, это было бы легче, удобнее, приятнее. Если бы я рассказал вам историю борьбы, которую приходится республикам вести с нашим центральным аппаратом, это была бы история борьбы за их существование, переживаемая нами на окраинах».

Раковский высказал убеждение, что после образования СССР принцип равноправия республик не соблюдается в полной мере, что десятки постановлений обрушились своей тяжестью на республики, что российские органы стали выступать от имени всех республик, хотя и не получили на это полномочий. Аппаратные бюрократические действия ущемляли интересы республик. «Нет такого шага, который можно было бы сделать национальной республике и о котором можно было бы заранее сказать, что его можно сделать. Уездный исполком больше знает свои права, чем национальные республики».

Оратор делал вывод, что союзное строительство пошло по неправильному пути, ссылаясь на мнение Ленина и напомнив о том, что сам он предупреждал об этом в своей докладной записке в ЦК в сентябре минувшего года. Он внес предложение о значительном сокращении прав и полномочий общесоюзных наркоматов с тем, чтобы соответствующие полномочия были переданы союзным республикам.[427]

Содержательное, насыщенное мыслью выступление Раковский оказался не в состоянии уложить в отведенный регламент. Он просил дополнительные пятнадцать минут, но получил десять.[428]

Высказанные идеи нашли подтверждение в выступлениях ряда делегатов.

Складывается впечатление, что в ходе съезда Раковский действовал в соответствии с заранее разработанной схемой: он выступал после ряда украинских делегатов, выходил на трибуну в качестве «тяжелой артиллерии». Скорее всего, именно в таком контексте надо оценить речь председателя Госплана Украины, бывшего боротьбиста (украинского левого эсера) Г. Ф. Гринько, сказанной им в прениях по докладу Сталина. Гринько высказал важную мысль: «Ни для кого не секрет, что не только в нашем советском аппарате, о котором мы достаточно много плохого говорили в последнее время, но и внутри нашей партии есть глубочайшая централизаторская инерция», относя этот упрек именно к решению национальной проблемы.[429]

В свою очередь член ЦК компартии Грузии К. М. Цинцадзе, выступавший вслед за председателем Совнаркома Украины, говорил: «Система была такова, как т. Раковский говорил, которая способствовала тому, что в эту систему управления подбирались люди, одержимые великодержавностью».[430]

Но большинство из тех, кто упоминал о его речи, проявляли себя то ли уже сложившимися сталинистами в национальном вопросе, то ли находились на пути к этому, причем подчас логическая аргументация подменялась гаерством, как это было, например, в выступлении А. С. Енукидзе – ближайшего в то время сталинского дружка. Он начал выступление так: «Товарищи, я сначала два слова скажу о т. Раковском. Он своим выступлением несколько удовлетворил мое национальное чувство. Вчера, товарищи, видя горячность выступавших здесь товарищей грузин, шутили, что нужно обыскивать их перед выступлением, как бы не произошло столкновения, но т. Раковский затмил своей горячностью всех кавказцев, вместе взятых».[431] Впрочем, полемизируя далее с Раковским со сталинистских позиций, Енукидзе не мог не признать наличия бюрократизма и других пороков, названных им.[432]

Недавний соратник Раковского по работе в Харькове, а теперь заместитель заведующего Агитпропом ЦК РКП(б) Я. А. Яковлев, по существу дела, извратил смысл выступления Раковского и, сведя его исключительно к проблеме слияния или отделения наркоматов, голословно провозглашал неправоту Раковского (такие провозглашения неправоты оппонента стали привычными на много лет и сохранились в своих пережитках вплоть до XIX конференции КПСС в известном девизе «Борис, ты не прав!»). Но и Яковлев заявил, что в самостоятельных комиссариатах сохраняется дух великодержавного шовинизма, чем фактически подтвердил обоснованность критики.[433]

Р. А. Ахундов, защищая Закавказскую Федерацию, являвшуюся искусственным объединением трех республик (Грузии, Азербайджана и Армении), дошел даже до обвинения Раковского в намерении распустить СССР.[434]

Несколько уравновешеннее было выступление Г. Е. Зиновьева, который лишь предположительно высказался о преувеличенности оценок Раковского, но счел эту критику реакцией на нажим «великодержавников».[435]

На заседании национальной секции съезда 25 апреля Х. Г. Раковский развил свои мысли, высказанные на пленарном заседании.

Стенограмма заседания этой секции, до начала 90-х годов закрытая для исследователей в Центральном партийном архиве (ныне Российский государственный архив социально-политической истории), в настоящее время доступна и опубликована. Как видно из нее, Раковский сосредоточил внимание на «административном увлечении» и торопливости в «союзном советском строительстве», нажиме и давлении центральных советских органов на республики, фактическом упразднении их инициативы, превращении в объект эксплуатации. Он счел поспешной ту «колоссальную ломку», которая была произведена в декабре 1922 г. с образованием СССР. Мы видим, говорил оратор, что центральные синдикаты, тресты стремятся уничтожить развитие местных предприятий и кооперативов, что «идет борьба за сосредоточение богатств всех республик в руках центральных органов». Раковский настаивал на расширении прав местных органов за счет центральных. Без этого можно принимать сотни резолюций, но реально будет продолжаться прежняя великодержавная политика. Он сделал достоянием гласности (если считать гласностью заявление перед частью делегатов партсъезда, которое не публиковалось почти семьдесят лет!) неблаговидную попытку «автономизации», предпринятую еще в начале 1922 г. под видом ликвидации республиканских наркоматов иностранных дел. Однозначно отрицательно был оценен Раковским доклад Сталина на съезде.[436]

Обрушившись на Раковского во время заседания национальной секции, Сталин пренебрегал не только нормами этики (с ней давно уже покончили в большевистской среде), но и элементарной логикой, строя из себя тупицу, каковым в действительности отнюдь не являлся (в роль политического актера и режиссера будущий «великий вождь» полностью вошел уже в то время), допустил прямые оскорбительные выпады против Ленина, заявив, что тот «много забывал в последнее время»,[437] то есть прямо признал политическую недееспособность еще живого Ленина. Совершенно очевидно, что все это было Сталину необходимо, чтобы смазать впечатление от направленных против его позиции ленинских документов. Сталин саркастически обозвал Раковского «старым ленинистом», имея в виду нечто прямо противоположное – разногласия между обоими деятелями социал-демократического движения в дооктябрьский период.[438]

Х. Г. Раковский по этому и другим поводам вынужден был взять слово для справки, дав генсеку спокойную и достойную отповедь. Он, в частности, сказал: «Я нахожусь в рабочем революционном движении уже тридцать лет, то есть когда еще не существовала партия большевиков. И если с его ближайшими сотрудниками были у тов. Ленина разногласия, почему мне, который принадлежал к рабочей революционной партии другой страны, не быть с тов. Лениным в известных случаях в разногласии. Но я одно могу сказать, что во всех решительных боях международного пролетариата я был с тов. Лениным, и в данный момент, в чем вы можете меня обвинить, это в ленинском уклоне по национальному вопросу».[439] Раковский был активно поддержан членом коллегии Наркомнаца РСФСР М. Х. Султан-Галиевым[440] – непокорным и своенравным подчиненным Сталина.

Х. Г. Раковский предложил проект резолюции, которым вносил поправки в тезисы Сталина. Основной смысл поправок состоял, во-первых, в дополнении, указывавшем на необходимость внимания к национальному вопросу не только на Востоке, но и на Западе, а во-вторых, в предложении строить вторую палату ЦИК СССР так, чтобы туда входили представители государственных объединений, иначе при равном представительстве союзных республик и различных автономных образований в составе РСФСР будет обеспечено многократное преобладание России над другими формально равноправными республиками. Это были разумные предложения, ставившие целью восстановление понимания Союза как объединения равноправных государств, которое Сталин пытался фактически похоронить, усиленно проталкивая идею «автономизации» под иным соусом.

При обсуждении поправок вновь разгорелись бурные дебаты. В ответ на возражение Г. Е. Зиновьева, что в резолюциях II конгресса Коминтерна (1920) о национальных движениях в Европе сказано, мол, достаточно полно, Раковский привлек внимание к последним документам Ленина по национальному вопросу, содержавшим критику сталинской «автономизации».

Раковского поддержали Н. А. Скрыпник и М. Я. Фрумкин, Сталин же, расшаркиваясь перед главой украинского правительства, представил дело таким образом, будто тезисы съезда по национальному вопросу должны быть «заострены лицом на Восток», что в этом, мол, состояла воля Ленина. Разумеется, эта «воля» никак документально не конкретизировалась.[441]

По вопросу о структуре второй палаты прения вылились в весьма острую перепалку. Спор шел о том, какого рода представительным органом должна быть эта палата – Советом национальностей, как заранее решил Сталин со своими подручными, или Советом республик, на чем настаивали украинские делегаты во главе с Раковским. Председатель Совнаркома Украины высказал свои предложения, выраженные им уже на февральском пленуме ЦК, а затем в комиссии по выработке тезисов по национальному вопросу к XII съезду, о необходимости иметь именно Совет Республик. Попытку Сталина представить дело так, будто пленум отверг предложение Раковского, последний парировал, уличив генсека во лжи: «Пленум решил по вопросу о двухпалатной системе предложить т. Сталину изложить эту систему в общей форме», «Пленум не высказывался за ту или иную форму двухпалатной системы».

В поддержку предложения Раковского, чтобы во второй палате были достойно представлены не только РСФСР и ее автономии, но все союзные республики, энергично высказался М. В. Фрунзе. Обозленный Сталин грубо обзывал Раковского и Фрунзе, хамски заявил, что Фрунзе «запутался в конституционных комбинациях и махинациях», лицемерно вещал, что надо иметь орган, где все национальности имели бы равное представительство. В ответ на повторное требование предоставить равные права республикам он заявил: «К чему эта бюрократическая симметрия, если она не ведет к практическим революционным результатам?» Вряд ли созревавший вождь, однако, мог подумать, будто предоставление, скажем, Башкирии того же количества мест во второй палате, что и Украине, могло дать «революционные результаты»…

Когда председательствовавший Я. Э. Рудзутак, заискивавший перед Сталиным, попытался оборвать прения, Раковский воскликнул: «Это самый коренной вопрос!», когда же Рудзутак поставил вопрос на голосование и послушное большинство вотировало прекращение прений, соратник Раковского полпред Украины в РСФСР М. Н. Полоз, в прошлом видный боротьбист, воскликнул: «Это значит сорвать основной вопрос съезда!», а Скрыпник заявил протест против такового решения.

Меньшинство в секции продолжало борьбу. Раковский внес предложение, чтобы во второй палате ни одно из государственных объединений не могло иметь более 2/5 голосов, и разъяснил, что предложение Сталина о представительстве национальностей, а не государственных объединений не выдержано с юридической точки зрения: «Тов. Сталин, у вас такая путаница, которую никакой элементарный учебник не выдержит». Раковский разъяснил: «Мы не участвуем в качестве национальностей в различных государственных объединениях, а участвуем в качестве государства… Ваша формула, таким образом, есть прикрытое великодержавничество». Сталин в свою очередь вместо ответа по существу заявил о «конституционном кретинизме, в который некоторые вдаются», имея в виду прежде всего Раковского.

Его поправка была поставлена на голосование и, как и следовало ожидать, отклонена.[442]

В связи с разногласиями на секции Х. Г. Раковскому была предоставлена возможность обосновать свои позиции перед всеми делегатами на вечернем заседании 25 апреля. Он указал, что в тезисах Сталина нет даже намека на национальные движения в странах Запада, и использовал эту часть выступления для того, чтобы вновь обратить внимание на внутренние проблемы СССР. «Для того чтобы мы вне рубежей наших советских республик могли стать центром борьбы угнетенных национальностей, мы должны внутри, у себя, в пределах наших советских республик дать правильное решение национального вопроса, ибо если мы там, за рубежом, будем говорить о национальном самоопределении, а у себя внутри не будем этого делать, то, конечно, каждый нас будет упрекать в лицемерии».[443] Соответствующее дополнение было предложено включить в текст.

Раковский высказал мнение, что принятием формулировки Сталина о двухпалатной системе секция допустила крупнейшую ошибку. Оратор указал, что он является решительным сторонником такой системы, которая должна дать гарантии равноправия отдельным республикам. Но практически двухпалатная система таких гарантий не дает – из 360 мест в ЦИКе не менее 280 принадлежит РСФСР и лишь оставшаяся небольшая часть остальным республикам, вместе взятым. Предлагалось, чтобы РСФСР располагала во второй палате лишь двумя третями мест (то есть чтобы ее представительство было сокращено примерно вдвое и чтобы эти места распределялись также среди автономных республик). «Но если РСФСР хочет дать пример либерализма и демократического национализма, которым т. Сталин оперирует против нашей двухпалатной системы, пусть РСФСР создаст при своем ВЦИКе вторую палату, куда эти республики будут приглашены».[444]

Отвечая Раковскому на этом же заседании, Сталин обрушился на него и его поправки. Для этого выступления характерен отчетливо выраженный догматизм, одномерное мышление вкупе с пренебрежительным отношением к советским республикам. При этом, следуя курсу «разделяй и властвуй», Сталин пытался настроить против Раковского делегатов от восточных национальных формирований. Он заявил, что в случае принятия поправок тезисы «будут опрокинуты вверх дном». «Раковский хочет, – вещал он, – чтобы мы, обернувшись к Востоку, вместе с тем обернулись и к Западу. Но это невозможно, товарищи, и неестественно, ибо люди вообще либо в одну сторону поворачиваются лицом, либо в другую, – поворачиваться в обе стороны в одно и то же время нельзя».[445]

Диву даешься, как такая чистейшая и низкопробная демагогия, полное пренебрежение разносторонним, панорамным мышлением не встретили отпора делегатов, среди которых было немало опытных политических деятелей. Но к этому времени Сталин уже сосредоточил в своих руках огромную власть и вступать в перепалку с ним было весьма сложно и опасно. «Государственный фетишизм спутал Раковского», – добавил Сталин, подчеркнув правильность равенства не республик, а национальностей во второй палате ЦИК СССР, особенно в отношении восточных национальностей. Пренебрежение к союзным республикам особенно отчетливо проявилось у него в следующем пассаже полемики с Раковским: «Восточные народы, органически связанные с Китаем, с Индией, связанные с ними языком, религией, обычаями и пр… важны для революции прежде всего. Удельный вес этих маленьких народностей стоит гораздо выше, чем удельный вес Украины».[446]

Венгерские исследователи Л. Белади и Т. Краус отмечают: «Полемика Сталина с Бухариным и Раковским (на XII съезде РКП(б). – Авт.), подчеркивавшими вторичный характер местного национализма, имела и личные мотивы. Сталин стремился показать определенные противоречия в позиции этих товарищей в 1919 и 1923 годах, а изменение их взглядов помогало ему отвлечь внимание от своей позиции в грузинском вопросе».[447]

В результате съезд отверг поправки, предложенные Раковским, хотя с критикой сталинской позиции выступили и некоторые другие делегаты – украинцы Г. Ф. Гринько и Н. А. Скрыпник, грузины П. Г. (Буду) Мдивани, Ф. И. Махарадзе, К. М. Цинцадзе. Однако некоторые делегаты от Украины, которые чуть ранее солидаризировались с Раковским, переметнулись на сторону Сталина, отнюдь не убежденные его аргументацией, а преклоняясь перед его огромной властью.

Впрочем, некоторые из них, например Э. И. Квиринг, незадолго перед этим ставший секретарем ЦК КП(б)У, предпринимали неловкие попытки объяснить изменение собственной позиции принципиальными соображениями. Квиринг после голосования выступил на съезде со следующим заявлением: «Тов. Раковский, излагая последнюю поправку, был прав, когда говорил, что вносит ее от имени украинской организации. Правильно также и то, что я, как член ЦК нашей украинской организации, голосовал за эту поправку. Но уже тогда на Украине с некоторыми товарищами я говорил о том, не сделали ли мы в этом вопросе ошибки. Здесь я убедился в том, что действительно эта ошибка была нами сделана, и заключается она, по-моему, главным образом, в том, что это наше предложение национальными автономными республиками может быть понято как попытка ущемить интересы этих национальных республик. Исходя из этих соображений, я голосовал за предложение Сталина, а не за поправку Раковского».[448]

Х. Г. Раковский остался на съезде почти в изоляции. Болгарская исследовательница Ж. Дамянова с полным основанием объясняет причины того, что критическая речь Раковского не получила широкой поддержки, отсутствием ясности у многих большевиков по вопросам национальной политики: «Многие из них все еще разделяли идеалистическое “ультралевое” представление, что социалистическое государство, отменяя частную собственность, отменяет и основу национальных антагонизмов и любых расовых и других предрассудков».[449]

Но нельзя не принимать во внимание, что ко времени XII съезда власть Сталина в партии и в стране делала вступление с ним в любую конфронтацию просто опасным, причем уже он и его присные в полной мере козыряли демагогией, отождествлявшей верность его группе с верностью единству партии. К этому времени уже появились на политической авансцене такие сталинские клевреты, как В. М. Молотов, о котором говорили, что он «каменная задница»,[450] «дубинка Сталина», и Каганович, игравший роль «цепного пса, которого выпустили, чтобы “рвать” того или другого члена Политбюро, к которому, как он чувствовал, Сталин питал охлаждение».[451]

Этим, пожалуй, объясняется слабый отклик украинской печати на «нестандартные» выступления на съезде. Редакция «Коммуниста» уже явно опасалась гонений. Более того, стали колебаться те, кого Раковский причислял еще совсем недавно к своим рьяным сторонникам. На собрании коммунистов Основянского района Харькова унизительно выступил М. В. Фрунзе, который заявил: «Этот момент (вопрос о неравенстве во второй палате. – Авт.) был единственный, заставивший нас выставить свой проект, но, поскольку большинство съезда было против него, мы его особенно не защищали и присоединились к проекту тов. Сталина».[452]

XII съезд фактически закрепил неравноправие республик. Х. Г. Раковский в результате этого съезда стал общепризнанным оппонентом Сталина по национальному вопросу. Небезынтересно отметить, что при регистрации делегатов XII съезда время вступления Х. Г. Раковского в партию было обозначено 1890 г.,[453] то есть временем, когда он действительно стал участвовать в нарождавшемся социал-демократическом движении Болгарии. Но уже на XIV съезде его партстаж исхитрились определить лишь начиная с 1918 г.,[454] что позволяло весьма существенно ущемить авторитет непокорного коммуниста, объявив его не просто «молодым» членом партии, но к тому же не имеющим опыта дореволюционной партийной деятельности.

Конфронтация Раковского и Сталина все более усиливалась. Публичным проявлением ее стала опубликованная в 1923 г. в Харькове брошюра Х. Г. Раковского по проблеме государственного строительства в СССР. В ней глава республиканского Совнаркома писал: «Иногда в дискуссиях приходится слышать (от кого понятно. – Авт.) – пролетарское государство должно быть государством централизованным… Такое рассуждение не имеет ничего общего с коммунизмом… Если под централизацией понимать сосредоточение власти в руках одного центрального органа и превращение всей массы в послушное орудие для исполнения приказов центральной власти, если под централизацией понимать устранение инициативы, хозяйственной, политической и административной… другими словами, – если понимать под централизацией ту бюрократически мертвую централизацию, которая была синонимом произвола, то, конечно, нет большего вреда Советской власти, чем централизация».[455]

Противостояние быстро вылилось в новый виток практических противоречий. Официально их закрепило состоявшееся 9–12 июня 1923 г. совещание в ЦК РКП(б) с ответственными работниками национальных республик и областей. В задачу совещания входило обсуждение положений проекта конституции СССР, связанных с национальными делами. Украину на нем представляли Х. Г. Раковский, Г. Ф. Гринько, В. П. Затонский. Участвовали также Н. А. Скрыпник и Д. З. Мануильский.

На этом совещании Раковский выступил первым после доклада Сталина. Он отметил существенные успехи и обрисовал перспективы перевода общественно-культурной жизни Украины на национальный язык («украинизации», как тогда говорили). Основную часть речи оратор посвятил необходимости расширения прав республик. Он сообщил, что ЦК КП(б)У предложил комиссии ЦК РКП(б), рассматривавшей вопросы, связанные с юридическим закреплением функционирования Советского государства, перевести наркоматы рабоче-крестьянской инспекции, продовольствия и труда из объединенных в самостоятельные, а наркоматы внешней торговли и внутренних дел – из слитных в объединенные.[456] Было внесено также предложение при организации двух палат союзного ЦИКа создать в каждой из них свой президиум. «Поскольку речь идет о законодательных вопросах, эти президиумы, которые будут заседать в промежутках между сессиями палат или советов, как они удачно названы постановлением Политбюро, – мы согласны, чтобы оба совета составляли вместе Центральный Исполнительный Комитет, созывающий сессии в каждые четыре месяца, но в промежутках сессий оба президиума должны действовать само сто ятель но».[457] В качестве же исполнительного органа оба президиума должны были составлять одно целое. Ряд функций (просвещение, здравоохранение, землеустройство) должны были принадлежать только республикам, которым предполагалось также передать гораздо больше прав в области финансов и большую инициативу в области кредитов, особенно сельскохозяйственных, полагал Раковский.

«Мы считаем, – сказал он, – что здесь нужно чрезвычайно осторожно относиться к строительству Союза, нужно, конечно, стремиться создать как можно более спаянный государственный орган, одно государство, но в нем нужно, пользуясь всем нашим опытом, внести то содержание, которое сделало бы из этого единого государства действительно социалистическое государство».[458] Раковский, как мы видим, считал социалистическим только такое государство, которое решает национальную проблему на справедливых началах, строится на подлинном, а не формальном равенстве народов и республик.

Когда все эти принципиальные вопросы обсуждались и решались на Украине, между членами Политбюро ЦК КП(б)У и правительства республики разногласия не возникали. Но на совещании работников национальных республик и областей Д. З. Мануильский, уже ранее, как мы видели, подпевавший «кремлевскому горцу» (выражение О. Мандельштама), почуяв, куда дует ветер, заявил, что не только у него, но и у других украинских деятелей «имеются серьезные расхождения с частью товарищей, возглавляемых тов. Раковским». Мануильский обвинил Раковского в конфедерализме, себя же назвал сторонником союзного государства.[459] Н. А. Скрыпник и Г. Ф. Гринько поддержали Раковского.[460]

Можно предположить, что и здесь (аналогично манере поведения на недавнем съезде) действовала коллективная тактика части украинских делегатов: некоторые идеи Раковский передавал другим. Так, особенно важным было выступление Скрыпника, который реально очертил границы федерализации: «Мы строим свое государство таким образом, что свободные объединяющиеся республики остаются внутренне независимыми, вместе с тем передавая определенную долю своей суверенности своему Союзу Социалистических Республик для экономической и политической борьбы вовне».[461]

Значительную часть своего заключительного слова Сталин посвятил «разногласиям с украинцами», прежде всего с Раковским. При этом Сталин грубо извратил мысль Раковского, приписав ему те предложения, которые тот и не думал выдвигать. Явно не непонятливостью, а злонамеренностью объяснялось заявление Сталина, будто Раковский настаивал на исключении из союзного договора фразы о том, что республики «объединяются в одно союзное государство» (на самом деле председатель СНК УССР выступал за сохранение этой формулы), предлагал не сливать наркоматы иностранных дел и внешней торговли (в выступлении Раковского Наркоминдел не упоминался вообще, а Наркомвнешторг предлагалось сделать объединенным).

Все эти инсинуации понадобились Сталину для того, чтобы обрушиться на предложение Раковского о двух президиумах палат. «Где же тут единое союзное государство, если у каждой республики останется свой НКИД и НКВТ? Разве это случайность, что украинцы в своем контрпроекте власть президиума ЦИК свели к нулю, разделив ее между двумя президиумами двух палат?.. – вопрошал Сталин. – Я усматриваю в этой настойчивости некоторых товарищей украинцев желание добиться в смысле определения характера Союза чего-то среднего между конфедерацией и федерацией с перевесом в сторону конфедерации».

Вся аргументация Сталина была подчинена логике бюрократической централизации, а подчас граничила с отсутствием всякой логики, что особенно ярко видно в попытке обоснования им необходимости отказа от наркоматов иностранных дел и внешней торговли в республиках. Если «одновременно имеются все эти наркоматы и в республиках, входящих в состав Союза, – утверждал он с непререкаемым апломбом, – то выступление всего Союза, как единого государства, перед внешним миром, очевидно, исчезает, ибо одно из двух: либо мы эти аппараты сливаем и перед лицом внешнего мира выступаем как единый Союз, либо мы этих аппаратов не сливаем, создаем не союзное государство, а конгломерат республик, и тогда у каждой республики должен быть свой параллельный аппарат».[462] Доказательств здесь не было никаких, но громкие безапелляционные фразы производили на аудиторию буквально гипнотическое впечатление.

Тем не менее Раковский вступил в полемику. Вначале он перебил Сталина, произносившего заключительное слово: «Вы говорите – объединяются (наркоматы. – Авт.), а не сливаются, так что когда мы переводим из слитных в объединенные, то получится тоже объединяющиеся». Это было вполне уместное и остроумное выявление сталинского догматизма, отказа учитывать интересы республик. Да и само по себе «вторжение» в сталинскую речь являлось проявлением неслыханной уже по тому времени дерзости. Но Х. Г. Раковский этим не ограничился. Он попросил слово по «личному вопросу» для ответа Мануильскому и Сталину.[463]

Раковский выразил протест против попытки Мануильского разъединить украинских руководителей на сторонников единого государства и конфедералистов. Вопрос о конфедерации или федерации ни в ЦК, ни в СНК не стоял. «Я не упрекаю тов. Мануильского, что он ничего об этом не знает. Это естественно, потому что он ни на одном заседании не был и ни в одну из комиссий не входил по той простой причине, что его в Харькове не было… Но то, что меня удивило, это то, что тов. Сталину хочется создать аналогичную теорию. В истории партии и нашего конституционного строительства нужно внести такое представление, что вот здесь борются федералисты, конфедералисты и еще тов. Раковский наивных украинских членов ЦК ввел в заблуждение».

Оратор разъяснил сталинские подлоги по поводу формулировки о союзном государстве, относительно судьбы Наркоминдела и Наркомвнешторга. Он счел надуманным сам спор о федерации и конфедерации и в то же время отметил реальное противоречие, имевшееся в договоре об образовании СССР: что такое СССР – одно государство или союз государств? «Где же вы видели государство, части которого могут отделяться, как у нас сказано в одном пункте?»

Подголоски Сталина и он сам перебивали Раковского. «Вы говорите не по личному вопросу», – раздался голос. Пришлось объяснять, что не по его вине политическому вопросу был придан личностный характер. «На этом вопросе построена была целая система». – «Части, которые могут выделяться, как предусмотрено в конституции, – скажите, тов. Сталин, где имеется такое государство? Так вот, товарищи, я скажу: нам нужно создать одно государство, социалистическое государство». – «Это вы выбросили!» – без всякого смысла бросил Сталин.

Не обращая внимания на эту реплику, Раковский, не стремясь к искусственной конфронтации, завершил свое выступление по «личному вопросу» так: «Мы не слышали от других обвинения, которое взвалил на меня тов. Сталин. Это обвинение относится ко всем украинским товарищам. Относительно наших конкретных контрпредложений, которые на Украине приняты почти единогласно и которые тов. Сталин уже хотел дать как иллюстрацию того, что мы хотим отделяться, я здесь по личному мотиву имею право сказать, что здесь была неточная формулировка… Не в формулировке дело, а в том содержании, которое мы вложили в это социалистическое государство. Я считаю, что мы, украинцы, не меньше коммунисты, чем Сталин. Когда он в это понятие хочет внести более централистическое понимание, мы на этот счет будем спорить. И если это централистическое понимание будет принято Политбюро и Пленумом ЦК, это не отнимет права у нас считать, что оно недостаточно целесообразно, и, может быть, опыт покажет, что его нужно изменить. Значит, здесь спор идет не о различном понимании государства, этого спора нет и не может быть, а спор идет о различном содержании нашего союза».[464]

Опыт показал правоту Раковского, но начать осознание этого общество смогло лишь более чем через 60 лет, когда сохранить единое государство, разлагавшееся под грузом противоречий «реального социализма», уже было невозможно.

Если в заключительном слове Сталин еще колебался в оценке позиции Раковского (средняя между федерацией и конфедерацией), то в ответе на выступления он уже без каких-либо оснований наклеил на Раковского ярлык конфедералиста. «Украинцы навязывают нам конфедерацию», – заявил он, усматривая «зародыш конфедерации» во всех предложениях Раковского, особенно в проекте двух президиумов. Раковский – «против идеи союзного государства, против действительно союзной власти». Пытаясь найти противоречия между позициями Раковского в период образования СССР и теперь, формирующийся «вождь» с четко выраженным оттенком угрозы произнес: «Я вижу, что некоторые товарищи из украинцев за период от I съезда Союза Республик до XII съезда партии и настоящего совещания претерпели некоторую эволюцию от федерализма к конфедерализму. Ну, а я за федерацию, т. е. против конфедерации, т. е. против предложения Раковского и Скрыпника».[465] Предложения Х. Г. Раковского были отвергнуты.[466]

Но Х. Г. Раковский не сложил оружия. Едва окончилось совещание работников национальных республик и областей, как он вновь выступил в защиту подлинной федерации, как он ее понимал, против сталинских великодержавных планов на заседании расширенной комиссии ЦИК СССР по выработке союзной конституции (14 июня 1923 г.), проходившем под председательством М. И. Калинина с участием И. В. Сталина. Раковский на этом заседании был особенно активен и лишь по некоторым вопросам его робко и неуверенно поддерживали другие участники (Скрыпник, Каменев, Калинин), тогда как подавляющее большинство полностью и покорно следовало за генсеком. Предметом полемики здесь, как свидетельствует стенограмма, сохранившаяся в личном архивном фонде И. В. Сталина, было несколько вопросов.

Речь шла о принципиальных основах союзного государства. Раковский предложил посвятить этому первую статью основного закона, использовав опыт законодательства зарубежных государств. «У меня здесь имеются конституции буржуазии, – говорил он, – а наша должна быть в этом отношении лучше буржуазных конституций… Я боюсь, что нам трудно тягаться с буржуазией, мы употребляем буржуазные термины, а понимаем их плохо», – значительно более трезво, чем другие советские деятели, признавал Раковский реалии государственно-правовой мысли.[467] Однако его предложение выработать и включить в первую статью конституции формулу сущности и целей Союза было отвергнуто.[468] Сталинская группировка считала, что такая формулировка может иметь негативные последствия для ее унификаторских планов.

Произошел спор и по вопросу о гражданстве. Представленный на рассмотрение соответствующий пункт устранял республиканское гражданство, вводя только общесоюзное. Раковский высказал убеждение в необходимости сохранения гражданства республики. С тревогой он говорил: «Здесь пахнет в общем космополитизмом. Вы начинаете ненавидеть понятие “национальность”. Конечно, союзное государство – понятие более широкое, потому что за пределами Украины, Грузии и пр[очих] республик данное лицо пользуется теми же правами, какими пользуются и граждане данной республики. Но понятие украинский гражданин, грузинский гражданин в связи с тем, что он живет постоянно на данной территории, связан с данной административной группировкой, с данной политической властью – вы не можете этого отнять, так как эти две вещи одновременно существуют». При этом Раковский сослался на циркулировавшее в кругах западной интеллигенции предложение о введении европейского гражданства наряду с принадлежностью к определенному гражданству страны, государства, причем сделал это без обычных в коммунистических кругах выпадов по поводу «буржуазного мировоззрения».[469]

Между Сталиным и Раковским вновь возникла острая конфронтация. Сталин отвергал двойное гражданство, спекулятивно ссылаясь на то, что граждане советских республик окажутся беззащитными за пределами СССР, приводил в пример США – страну с единым гражданством, запугивал, что внутри СССР появятся границы, республиканские паспорта, ловля граждан республик за их пределами и т. п. Раковский резонно возражал: США не являются государством с определенными этнографическими территориями; коль сохраняются национальности, факт их существования должен получить отражение в национальном гражданстве; Сталин переносил старые российские представления о подданстве на понятие советского гражданства. «Если при выезде из России за границу требовался паспорт, то, когда француз приезжал в Бельгию или Германию, никакого паспорта не нужно было».[470] При этом Х. Г. Раковский предложил записать в конституцию новый пункт: «Граждане одной республики, переходя на территорию других республик, пользуются правами данной республики».[471]

Наиболее острые дискуссии разгорелись вокруг проблемы статуса и полномочий Совета национальностей ЦИК СССР. Х. Г. Раковский решительно возражал против его утверждения съездом Советов. В этом случае, пояснил оратор, Совет национальностей, формируемый ЦИКами республик, окажется зависимым от органа, в котором депутаты России составляют примерно половину. «В чем заключается авторитет второй палаты? – разъяснял свою мысль Раковский, пытаясь при довольно пассивной поддержке Каменева и Калинина убедить большинство комиссии в своей правоте. – Она создается для того, чтобы дать национальностям возможность высказать свою волю, чтобы она корректировала первую палату и съезд Советов». С известной долей иронии, адресованной и самому себе, он продолжал: «Когда раньше говорили, что национальностей нет, тогда дело другое, тогда этого не надо было. А теперь признали, что национальности есть и потому их интересы нужно отстаивать. А если так, то будет ли авторитетна эта палата, – Совет национальностей, если она является не органом национальностей, а органом России… Вот мы и хотели избегнуть, и если мы создали палату, то нужно, чтобы она действительно была выражением воли избирателей».[472]

За предложение Раковского – исключить пункт об утверждении Совета национальностей съездом Советов – голосовало 5 против 7 членов комиссии. Калинин смалодушничал, он не осмелился голосовать против Сталина, заявив, что счел необходимым выполнение директивы ЦК. Произошел любопытный диалог:

«Раковский. Позвольте тогда записать, что за поправку голосовало пять плюс мнение тов. Калинина, потому что он заявляет, что в душе он за одно, а по чувству за другое.

Калинин. Я даю урок подчинения.

Раковский. Я от своих слов отказываюсь».[473]

Вновь, как и на совещании работников национальных республик и областей, Раковский отстаивал необходимость создания двух президиумов – Совета Союза и Совета национальностей (теперь создание именно этого органа, а не Совета республик было уже решенным делом) – вместо намечавшегося единого Президиума ЦИКа, причем им предусматривалась возможность совместного решения этими органами международных вопросов на паритетных началах.[474] Отстаивая такой подход, он аргументировал его в комиссии тем, что обеспечение независимости и автономности республик необходимо не только во время сессий ЦИКа, когда заседают оба Совета, но и каждодневно. И на этот раз предложение, разумеется, было отвергнуто.[475]

Новая дискуссия развернулась по поводу того пункта проекта, который предоставлял возможность контроля решений республиканских съездов Советов союзному ЦИКу. «Съезд Советов никто не может контролировать, – заявил Раковский. – Пункт является отрицанием остававшихся за республиками суверенных прав и находится в противоречии с директивами комиссии ЦК».[476]

На защиту сталинского проекта на этот раз кинулись А. С. Енукидзе и Т. В. Сапронов. «Тут последовательное проведение ограничения союзного верховного органа!» – воскликнул тот самый Сапронов, с которым Раковский всего лишь за три года до этого, когда они оба работали на Украине, ожесточенно спорил при совершенно иной расстановке сил: Раковский выступал за централизованное государственное устройство, а Сапронов – за децентрализацию и, как он позже писал в своей автобиографии, «за горизонтальное строительство Советов и их отделов».[477] «А если незаконно решение, которое съезд Советов примет?» – в свою очередь опасался Енукидзе.[478] «Суверенитет отдельных республик, входящих в Союз, ограничен лишь в пределах, указанных в договорах, и лишь в пределах, отнесенных к компетенции Союза!» – парировал Раковский. При обсуждении этого пункта он заметно нервничал. «Это что-то невероятное, кто это сочинил?» – ответ на этот риторический вопрос был ясен всем. Из тринадцати голосовавших за предложение Раковского снять данный пункт высказалось лишь четверо. По требованию Раковского в протокол было записано его особое мнение.[479]

Призывая самым серьезным образом относиться к конституции, которая обязана была определить судьбы народов СССР на десятки лет, Раковский ратовал за выработку до предела точных и конкретных формулировок, устранения неясностей и нелогичностей.[480] Когда обсуждался вопрос об изменении границ республик, он потребовал уточнить пункт, в котором говорилось о согласии на это соответствующих республик. Что означает эта формула? Ясна ли она? Не вызовет ли разночтений? Только четкое указание на согласие высших республиканских органов, зафиксированное в конституции, позволит не допустить произвольного толкования и нарушения реальной воли законодателя.[481]

Приверженцы Сталина были весьма раздражены столь энергичным вмешательством Х. Г. Раковского в решение конституционных вопросов. М. И. Калинин, явно едва сдерживаясь от прямой грубости, заявил: «Тов. Раковский… вы только что внесли благое пожелание облегчить работу председателя, а сейчас вновь вносите путаницу».[482]

Мужественная борьба Х. Г. Раковского на заседании конституционной комиссии 14 июня 1923 г. была его последним публичным, хотя и негласным, антисталинским выступлением во всесоюзном масштабе в качестве главы украинского правительства.

В конце июня 1923 г. Х. Г. Раковский выступил с докладом о работе комиссии по национальному вопросу ЦК РКП(б) на пленуме ЦК КП(б)У. На пленуме и после него председатель СНК УССР продолжал отстаивать свои взгляды о необходимости предоставления большей самостоятельности союзным республикам. Но поддерживало его все меньшее и меньшее число партийных работников. Секретарь ЦК КП(б)У Э. И. Квиринг сообщал в Москву, что Раковский «повторил все аргументы, высказанные на пленуме. Пленум же остался при своем мнении».[483]

Вскоре последовала кара – устранение с поста председателя Сов наркома республики. Не располагая еще полной диктаторской властью, Сталин не был в состоянии добиться репрессии в полном смысле слова, но, несомненно, уже тогда занес Раковского в свой «черный список». «У Сталина хорошая память, и он никогда никого не прощает», – писал как раз применительно к событиям 1923 г. бывший технический секретарь Политбюро ЦК РКП(б) Борис Бажанов, позже бежавший из СССР.[484]

В особенности же Сталин не прощал критики в свой адрес, не терпел людей самостоятельных, не нуждавшихся в его указаниях, сохранявших независимость суждений, основанную на высокой культуре, знаниях и богатом опыте. А именно к таким деятелям относился Х. Г. Раковский. Летом 1923 г., то есть именно тогда, когда последовала первая кара в отношении Раковского, на даче Сталина в Зубалове, недалеко от станции Усово под Москвой, в беседе с Каменевым и Дзержинским подвыпивший будущий «вождь» заявил: «Самое лучшее в жизни отомстить врагу: хорошо подготовить план, нацелиться, нанести удар и… пойти спать».[485]

Другие же деятели проявляли циничную «проницательность» и «понятливость». М. Кольцов будто бы рассказывал в узком кругу, что вскоре после организации им журнала «Огонек» он был вызван на Старую площадь (журнал был создан в 1923 г., но вызов имел место уже в 1924 г., после смерти Ленина). В беседе наедине генсек похвалил новое издание и тут же заметил: «Но у некоторых товарищей членов ЦК есть мнение, что в журнале замечается определенный сервизм». Кольцов сразу же сообразил: журнал опубликовал большую подборку о председателе СНК СССР «День Рыкова». Упущение быстро исправили, ближайший номер вышел с портретом Сталина на всю обложку.[486]

Раковский же сохранял полную самостоятельность и личную независимость, за что и понес первую, пока еще весьма относительную, кару.