Обиженный полтергейст (сборник) Смирнов Алексей
Началов, не имея свидетелей, развел руками: решено.
Он поедет.
Без ностальгии не обойдется, но что за разлука без тоски? Если он передумает, то сразу же зашумят машины, каркнет ворона, во двор придет дрожащий человек с маленькой бутылочкой и сядет под окнами. А Началов отправится в булочную или в кино.
Между тем уехали уже многие, и продолжают уезжать, и ни один не вернулся. Даже в этом трудном решении ему не быть оригиналом, но тут ничего не попишешь.
Смерть явилась еще накануне и сидела на столе. Началов усмехнулся: никакая она не старуха, и нет у нее косы, и вообще она черт-те что, гоголевская невнятица, несуразность. Гора таблеток и кружка с водой.
– Ну-с, – обратился к Смерти Началов. – Я готов ехать.
Та громыхнула ядовитыми колесами, булькнула водой, важно поднялась на тонкие ножки. Преисполненная достоинства, надела китель, нарядилась в фуражку.
Она громко, как будто зал ожидания был полон, объявила:
– Прошу пройти на досмотр.
– У вас очень строгие таможенные правила, – подмигнул Началов. Смерть не ответила и надменно уставилась поверх Началова, рассматривая что-то за его правым плечом, видное ей одной.
Началов вздохнул.
– Так-таки ничего и нельзя пронести?
Фуражка качнулась:
– К сожалению. Это не разрешается.
Тот еще раз развел руками. Это входило в дурную привычку, еще немного – и он забьет ими, словно крылами, и попытается взлететь. Началов огляделся: да, хорошо бы прихватить это, и вон то, и еще вон то, но правила есть правила. Взгляд его упал на пухлый том, покрытый налетом пыли и непонятно когда исчерченный пальцем.
– Послушайте, – сказал Началов. – Я все-таки попросил бы вас. Вы видите эту книгу? Дело в том, что я ее еще не прочел, а собирался давно. И не собрался.
– Никак не могу, – возразил таможенник. – Вы же разумный человек. Вы сами знаете, что это невозможно.
– Да, но вы знаете больше. Может быть, как-то получится?
– Нет, не получится. Никакого багажа.
Началов задумался.
– Все таможенники одинаковы, – заметил он укоризненно. – Как же мне быть?
Собеседник бесстрастно молчал. Нечего было и думать сунуть ему на лапу.
– Знаете, что? – снова заговорил Началов после непродолжительного раздумья. – Мне это напоминает историю с лишней бутылкой водки. Таможенник ни в какую не соглашался ее пропустить, и путешественнику пришлось ее выпить прямо на таможне. И провезти эту вещь в себе.
Таможенник проявил некоторый интерес.
– И что же, он так и выпил целую бутылку, тот человек? – спросил он недоверчиво.
– А что ему оставалось делать? Другого выхода не было. Так что позвольте…
Глаза таможенника расширились, и брови взметнулись так, что фуражка съехала на затылок. Началов подобрал том, небрежно смахнул с него пыль, уселся в кресло и раскрыл книгу на середине.
Он счел нужным кое-что пояснить:
– Видите ли, это очень важный труд, фундаментальный. О жизни и смерти, о боге, о вере, о мироустройстве и предназначении человека. Я не могу уехать, не ознакомившись.
– Но вы же не сможете прочитать все.
– Конечно, – улыбнулся Началов. – Это же не бутылка. Но хотя бы часть.
Он просидел в кресле пятнадцать минут, потом захлопнул фолиант и встал.
– Ну, вот и готово, – сказал он бодро. – Теперь уже точно пора.
Таможенник впился в него острым взглядом, пытаясь проникнуть в череп и оценить содержимое, укрывшееся от досмотра.
– На месте у вас и это отберут, – пообещал он многозначительно.
Началов рассмеялся, подался вперед и похлопал его по плечу.
– Милый! Да ведь с бутылкой та же история. Что от нее останется? Одно воспоминание, и довольно неприятное.
Тот не стал затягивать разговор, снял фуражку и метнул ее в сторону. Сбросил китель, сделал глубокий вдох. Началов съел его, и выпил, и лег на кушетку, закрыл глаза. Декоратор схватился за кисть и начал поспешно перекрашиваться в настоящее; Началов не хотел видеть, что у него получится. Он немного боялся и мысленно пенял таможеннику за то, что тот по глупости пропускает такие опасные чувства.
© ноябрь 2006
Новое платье короля
Профессор сидел в кресле. Он как раз собирался завтракать и в домашней обстановке выглядел фигурой милейшей и трогательной. Он даже нацепил слюнявчик.
– Не угодно ли откушать? – спросил он у гостя, аккуратного и скромного молодого человека.
– Благодарю покорно, я сыт, – ответил тот.
– Ну, в таком случае прошу меня извинить, – и профессор схватил серебряную рюмку с яйцом. – А вы – вы присаживайтесь, присаживайтесь…
Молодой человек вежливо поблагодарил и опустился в кресло, скользнув равнодушным взглядом по массивным перстням, украшавшим профессорские пальцы. Профессор с благодушной миной принялся кокать яйцо.
– Мне ваше лицо знакомо, – объявил он, откладывая ложечку и поддевая скорлупу розовым ногтем. – Где бы я вас мог видеть?
– У вас хорошая память, – сказал с чувством молодой человек и слегка покраснел.
– На лекции… да, не иначе как на лекции… – продолжал профессор задумчиво.
– Это просто поразительно! – воскликнул гость. – Действительно, на лекции…
– Вот только – на которой? – и брови профессора сделали мостик, а любопытные глаза округлились.
– На которой вы демонстрировали маску, – подсказал молодой человек, вложив в подсказку всю дозу любезности, на какую он был способен.
– Ах, да, конечно! – просиял профессор. – Вы сидели в первом ряду…
– Верно…
– … и, не скрою, мне было очень занятно следить за вашей реакцией…
– Очень приятно слышать…
– И я искренне рад… м-да…
Какое-то время они обменивались комплиментами, пока как-то вдруг разом не замолчали. Профессор сделал выжидающее лицо и окунул ложечку в желток. Тяжело ударили часы.
– Так вот, профессор, – молвил молодой человек, чуть помедлив, – я не вполне согласен с вашей точкой зрения.
– Так! Очень забавно! Интересно будет послушать! – и профессор устроился поудобнее, готовясь насладиться.
Гость не спешил с ответом, собираясь с мыслями. Видно было, что его прежде всего волнует форма выражения несогласия.
Профессор снисходительно отвел глаза и позволил себе вспомнить упомянутую лекцию во всех подробностях. То, бесспорно, была одна из самых удачных лекций, просто блистательная лекция.
…Народу собралось много, и аудитория как нельзя лучше отвечала профессорским чаяниям. В основном присутствовали психопаты, истерики и прочие экзальтированные личности, помешанные на разного рода аномальных явлениях. Профессор, известный своим материалистическим и скептическим отношением к проблеме, казался им легкой добычей, и они жаждали назадавать побольше мудреных вопросов. Профессор посмеивался про себя. Он ненавидел психопатов и истериков и, в свою очередь, обожал наблюдать их, трепыхающихся, раздавленных научной логикой и неопровержимыми фактами. Он прямо-таки преображался на кафедре, руша и топча глупые иллюзии и беспочвенные верования.
Спрашивали обо всем. Профессор, с достоинством поигрывая очками, не пропустил ни одного выпада. Он объяснил, в частности, что более девяноста процентов наблюдений так называемых НЛО связано с чисто физическими феноменами, а все, что остается необъясненным, – тоже, разумеется, физический феномен, для понимания которого попросту не хватает научного багажа. Растолковывая истинную сущность экстрасенсов, он сообщил, что"экстра"в этих людях ничего нет и что они просто"хорошие"сенсы», – то есть имеют более низкий порог восприятия тепловых излучений и более высокую скорость анализа полученных данных. Он показал слайды, на которых были запечатлены останки «таинственно» исчезнувших в Бермудском треугольнике самолетов, обнаруженные спокойно ржавеющими на морском дне. И так далее. К концу лекции атмосфера в зале накалилась донельзя. Потесненные в своих убеждениях слушатели были готовы разорвать профессора в клочья. Они понятия не имели, какой сюрприз он припас на закуску.
Неожиданно для всех профессор сделал либеральный реверанс.
– Я материалист, – сказал он. – Я ученый. И как ученый я вынужден признать, что все же существуют некоторые вещи, которые не поддаются и вряд ли поддадутся научному объяснению.
С этими словами он открыл саквояж и извлек грубо слепленную глиняную маску с зияющими отверстиями на месте глаз, рта и носа.
– Эту маску мне подарил один тибетский мудрец, далеко продвинувшийся в изучении потусторонних тайн. Она представляет собой слепок с его собственного лица. Он зарядил эту маску силою духа, после чего она смогла в определенных условиях оказывать воздействие на окружающих. Сейчас мы выключим свет, я пущу запись древнетибетских заклинаний, а вы поделитесь после своими ощущениями. Должен предупредить уважаемую аудиторию, что тем, кто не склонен доверять чарам темного порядка, лучше покинуть зал.
Ни один человек не покинул зал, свет был потушен, и профессор включил запись. Из динамика послышалось монотонное дребезжание басовой струны. Мелодия – бурятского или вроде него – происхождения леденила кровь. Вскоре послышалась тарабарщина. Загробный голос торжественно вещал на незнакомом языке о таинственных делах. Преобладали звонкие согласные, а слова большей частью были односложными. На маску направили прожектор, и казалось, будто это она сама говорит, освещенная призрачным бледным огнем.
Профессор наблюдал. Многие в зале пребывали в прострации, иные усиленно сморкались, третьи вращали головами и делали странные вычурные жесты. Один из операторов вдруг выронил видеокамеру и поспешил на выход, заливаясь слезами. Временами возникали очаги беспричинного хохота, возбуждение росло.
Процедура длилась около пяти минут. Наконец профессор остановил ленту, попросил зажечь свет и предложил слушателям высказать свои соображения.
Впечатления от сеанса были самые разные. Кто-то, захлебываясь, признался в том, что ощутил мощное тепловое излучение, кто-то не сумел совладать со слезами, кто-то видел ангелов, а кто-то – и хороводы чертей.
Профессор подвел итог.
– Все это, – сказал он, и глаза его жестко сузились, – была игра, чушь и околесица. Я позволил себе разыграть вас, чтобы вы на собственной шкуре смогли убедиться в смехотворности ваших воззрений. Никакого мудреца я не знаю, маску вылепил сам, а на пленку начитал бессмысленный набор звукосочетаний. Теперь вы видите…
Возмущенный рев покрыл его слова. Многие, вскочив, кричали: «Это бессовестно! Как вы смеете обманывать публику!»– и прочее в том же роде, что профессору было милее лавины аплодисментов.
– Не знаю, не знаю, – приговаривал он сытым голосом, укладывая саквояж – Лекция окончена. Желаю всего наилучшего.
…Все эти события, изложение которых отняло у нас столько времени, пронеслись в сознании профессора за долю секунды. Теперь ему предстояло разделать гостя под орех, и лицо его волей-неволей утратило всякую трогательность. Он был готов к сражению.
– Нуте-с?
Ложечка дернулась, взбалтывая желток. Молодой человек поднял глаза.
– Видите ли, профессор… Все дело в том, что вы – неважно, какими мотивами вы руководствовались – произвели ряд действий. Этих действий никто до вас не совершал. Независимо от того, верите ли вы в сверхъестественные силы или нет, вы совершили вполне конкретные, осязаемые манипуляции: изготовили маску, погасили свет и выдали определенную информацию. Опять-таки неважно, была ли она изначально истинной…
– Люблю образованных молодых людей, – с удовольствием отметил профессор. – И с чем же вы, сударь мой, не согласны?
– Да знаете… – улыбнулся гость, пожимая плечами, – несогласия как такового, может быть, и нет… Суть в другом. Вот вам пример: человек, испытывающий внутреннюю тягу к Божеству, в конце концов изберет для себя ту религию, ту форму служения этому Божеству, которая больше подходит ему лично. Возможно, это будет Христос, возможно – Магомет или Будда… Вы ведь как атеист согласны с этим?
– При условии отрицания мною Божества как такового – конечно, – кивнул профессор, изучая собеседника.
– Отрицайте, кто же вам мешает… Но силы, силы-то, которые предрасполагают к поиску – они вполне реальны. Им зачастую лишь не хватает формы… обители, в которой они могут успокоиться… Вот я, например, отношу себя к служителям противоположного, темного начала. Я, если вам будет угодно, сатанист…
– Весьма рад, – профессор заерзал в кресле. Одно дело – обломать неврастеника, совсем другое – вразумить помешанного. Он машинально промокнул губы.
– Вы могли вкладывать в ваше детище сколь угодно большое количество идей, – продолжал гость, воодушевляясь. – Но вы, сами того не желая, создали нечто большее, нечто не бывшее до вас прежде… Я всегда с уважением относился к традиционным сатанинским обрядам – черным мессам, целованию козлиного зада и прочим вещам. Но это казалось как бы не моим… Форма не соответствовала моему внутреннему настрою. И вот я увидел вашу маску… – голос гостя задрожал. – Умоляю, профессор, отдайте ее мне! Тогда, в зале, я пережил, глядя на нее, чувство редкой гармонии. Имея ее в своем распоряжении, я мог бы вздохнуть свободно и полностью отдаться служению силам Тьмы. Мой идеал обрел единственно возможные для меня очертания… Видя вашу маску перед собой, я смогу беспрепятственно, в полном согласии с самим собой осуществлять наши ритуалы… Прошу вас, отдайте… я встану на колени…
– Боже вас упаси! – вскричал профессор, откидываясь в кресле. Кивком головы он указал на большой, красного дерева шкаф с застекленными дверцами, где хранились различные диковинки. Счастливый, что дешево отделался, профессор не пожалел бы и всего шкафа. – Она там, берите ее, она ваша! – И он негодующе принялся за яйцо.
Молодой человек вскочил. Сверкая глазами, он рванулся к шкафу, извлек свое сокровище и бережно водрузил его на журнальный столик.
– Так… – бормотал он. – Нет, вот так… Пусть взгляд падает под этим углом… Совершенство! Совершенство!
– Это так свойственно человеку, – с философским миролюбием заметил профессор. – Я имею в виду – осчастливить пустую идею материальной оболочкой.
– Конечно, – согласился молодой человек. – Это как новое платье… для короля, – он открыл свой чемоданчик и начал один за другим вынимать новенькие, сверкающие хирургические инструменты. Они были настолько острые, что один их блеск, казалось, опасен для роговицы не менее бритвы.
Профессор капнул желтком на слюнявчик. Глядя в его расширившиеся зрачки, гость произнес:
– Профессор, прошу вас, если вы мучаетесь мыслью, завопить вам сейчас или сделать это немного позже – не тяните, давайте сразу. Во-первых, дом ваш стоит на отшибе и ваших воплей никто не услышит, а во-вторых – лично мне они доставят большое удовольствие.
(с) апрель 1992
Уши под хреном
Наталье Погодиной
– Вам интересно мое мнение? Оно очевидно: апофеоз маразма.
Так высказался прозаик Глебовченко, давно причисленный к сонму литературных зубров. До зубра он не дотягивал сложением – скорее, вычитался из себя самого, взамен же рогов Глебовченко заточил себе отменные зубы. Впрочем, зубры словесности в ином не нуждаются.
– Да кто же спорит, – поморщился прозаик Ильин.
Глебовченко взвился:
– Ну так и что? Оно и будет продолжаться, любая глупость, которую придумает Правление?
– Да вы ее и придумали, – добродушно напомнил Финкельман.
– Ну так это же было в буфете, – прорычал Глебовченко. – Под очищенную! Вы, Финкельман, под нее тоже, небось, сплошные шедевры рожаете?
Грузный Финкельман усмехнулся. Все его шедевры остались в прошлом, и с некоторых пор он пил очищенную просто так.
Собрание накалилось. Новость заключалась в том, что некто – теперь, как неожиданно выяснилось, Михай Милаич Глебовченко – предложил устраивать творческие вечера для читателей, которым прочитанное не нравится.
Литератор Мухарев обрадовался настолько, что взревел:
– Да! И квоты! Квоты на каждого! Иной собирает по десять бенефисов за десять же дней! Дело надо исправить! И каждого, всех обязать единожды в году отчитаться…. Выступить перед теми, кому его писанина не по душе. А то понятное дело! нагонят друзей и попутчиков, жен и детей, декламируют и наслаждаются.
Про Глебовченко тогда забыли, а нынче вспомнили.
– Ваша идея, Михай Милаич?
Прозаик съежился в кресле. Зубы у него уже успели втянуться так высоко, что заломило в глазах.
– Ну, и пойдете у нас, как принято выражаться в судебной среде, паровозом. Одно выступление в год, с вас и начнем. Авторское чтение перед группой недоброжелателей.
– Но зачем?
– Да затем, – вмешалась секретарша, всем ведавшая и правившая, – что это пиар. Наш дом литературного творчества дышит на ладан. Вам показать отчетность?
Дородная поэтесса Ладонникова задышала:
– Я честно не понимаю, зачем приглашать тех, кому не нравится. Не нравится – не читай!
Секретарша погрозила ей пальцем:
– Нет! Вот им-то, может быть, и хочется приехать и выступить, а возможности нет! Они-то и нуждаются в трибуне!
Дело решилось. Литературному дому отчаянно недоставало связей с общественностью. Квоту ужесточили – по одному разгрому в сезон. Разрешили группу поддержки.
Мухарев крикнул:
– Не больше одного рыла на пятьдесят гостей!
– Да так и бывает…
– Это когда наоборот! Когда все рукоплещут, а вдруг приходит урод…
Обсудили рекламу. Финкельман пообещал телевидение.
Запретили помидоры и яйца.
Долго спорили, звать ли критиков. Постановили обтекаемо – уведомлять. Желающие найдутся. От участия домочадцев, естественно, отказались. И от присутствия прочих писателей и поэтов – тоже. Никто не хотел оказаться застигнутым в намечавшемся зале – потом же не подадут руки. Вот соболезновать на фуршет, которого никто не собирался отменять – это сколько угодно. Фуршет обсуждали особенно увлеченно, рассудив, что угощение соблазнит и дополнительно подстегнет недовольных читателей.
…Дальше началась угрюмая пьянка, на случай которой в прихожей специально висела доска объявлений с телефоном такси. Кеглем тот намного превосходил все остальные важные номера.
Ильин кривлялся:
– Ваш билетик первый, Михай Милаич! Книжечка-то уже сколько годиков как вышла?
Глебовченко остервенело затягивался в толстый шарф.
Ильин тасовал колоду карт – случалось баловаться после разборов, и даже, помимо бильярда, стояли столы.
– Выпала тебе, Михай Милаич, дальняя дорога…
– А я и прочту! – запальчиво огрызнулся Глебовченко. – Личные письма поклонников. Вот и выйдет очень славно.
– И поклонниц, – подхватил тот. – Главное – поклонниц. Тогда и жену приводи, черт с тобой…
…Литературное чтение состоялось через полтора месяца.
Время года не то поменялось, не то сохранилось, кто его разберет – на берегах-то Невы. Если что и стало теплее, то вещи. Накрапывал дождь, повсюду воцарилась гадость. По скверной погоде обошлись без афиши. Она и не понадобилась, народ прибывал хорошо. Публика рассаживалась в зале намного гуще, чем на обычных поэтических и прозаических чтениях.
Секретарша, хлопотавшая в банкетном зале, удивлялась:
– Неожиданный наплыв!
– Так это наши пустили слух, не понимаете? – Поэтесса Якина отложила разделочный нож. – Давились от хохота, обзванивали знакомых.
Стол уже ломился от яств, бутыли стояли строем. Посреди изготовилась к бою пятилитровая бутыль шотландского виски, поставленная в лафет. Коронным блюдом были объявлены свиные уши под хреном, доставленные из дорогого ресторана. Это были всем ушам уши. Их готовили четыре часа; приправили медом, хреном, тыквой, сметаной и чесноком. Добавили гвоздику и горошки, а сами уши обваляли в сухарях и потушили.
Банкетный зал был строго засекречен, и зрители сюда не допускались – до поры.
Правда, вошел Мухарев.
– Человек шестьдесят! – объявил он восторженно. – Аншлаг! Когда такое было?
– А вы-то, Андрей Николаевич, решились все-таки? Приехали?
– Так уши под хреном! Да я здесь посижу, я в зал не сяду.
…Тем временем из того самого зала уже донеслись первые одобрительные хлопки. И первые свистки. Там и вправду творилось неописуемое. Помещение, обычно вмещавшее человек пятнадцать немощных душ, любителей лирики отношений, было заполнено под завязку. На столе, возглавляемые микрофоном, сиротливо лежали книги Глебовченко. Тощие, в синих бумажных обложках, все они были озаглавлены лаконично: «Былое».
Из публики воскликнул какой-то дурак:
– А думы? Былое есть, а думы куда подевались?
– Да их не хватило…
– Их не было никогда…
– Плагиат, между прочим, тоже учитывайте…
– Нет! Теперь это называется постмодерном!
В простой читающей публике, явившейся с улицы, обозначалась глубокая и странная осведомленность в первоисточниках и направлениях.
Многие разглядывали задумчивые писательские портреты, украшавшие стены.
– Который тут юбиляр?
– Да кто его знает. Не на виду, знаете ли. И не на слуху.
– Наверное, вон тот, который воздух рубит ладонью…
– Нет, слишком молодой. Лучше этот, в очках, с подбородком в горсти…
– Грустный какой…
– Так о былом вспоминает…
Тут за стол взошел высоченный дебелый тип, выдернул микрофон и объявил вечер открытым. Каланча объяснил, что лично писатель Глебовченко прибудет с минуты на минуту, а покамест он примет удар на себя. Великан широко улыбнулся и пригласил задавать вопросы.
С последнего ряда крикнули:
– А почитайте нам что-нибудь!
– С удовольствием.
Великан подцепил «Былое», надел очки:
– «Наташа, обогащенная семимесячным животом, сидела на лестничном подоконнике. Глаза ее сузились в блаженные щелочки. Жених стоял на коленях, упершись лбом в лоно, так как подозревал, что ему туда тоже нужно, на переделку, но лоно уже было занято постояльцем – столь же несовершенным, как выяснилось потом. Все надо переделывать вовремя. По лестнице плыл предсвадебный сиреневый туман, в котором угадывалась летучая версия Агдама…»
Чтение прервалось, к сцене прорвался какой-то потрепанный мужичок с авоськой.
– Погодите, – язык у него слегка заплетался. – Вот вы – писатели. Вот вы о чем, собственно, пишете? Такой у меня вопрос.
Декламатор растерялся.
– Выведите его! – крикнул кто-то. – Он же пьяный.
Но в эту секунду распахнулась дверь, и вошли литературные критики – все на подбор, как один, отмеченные бородами и животами; похожие друг на друга; их было семь богатырей, и самый лютый вышагивал первым: в засаленной гриве седых волос.
– Вот и мы! Вот и мы! Приносим извинения…
Страшный предводитель отпихнул мужичка, сдернул со стола синее «Былое».
– Читаем наугад, – объявил он. – «Он так завыл, что я даже вытянулся в струну. Поднялся я на седьмой этаж.. А он все воет внизу. Я уж обед умял, а он так и воет. Я выгрузился на балкон с книжкой, сел на скамеечку, поглядываю вниз. И там этот юноша катается на ступенях лестницы, что супротив моего дома. Была там такая лестница, сбоку, с видом на набережную Невы. Орет и обеими руками зажимает яйца.»
Лютый критик отложил книжку, выдержал паузу.
– Кто орет и зажимает яйца, позвольте спросить? А? – Критик обвел притихший зал маленькими глазками. – Вид на набережную Невы? Это он орет?
Он отшвырнул «Былое».
– Я вам так скажу, господа, – заговорил предводитель. – Это никакая не литература. Четыре «я» в одном абзаце. Это записи на заборе, в лифте – не знаю. В женской версии это обычно бывает банно-прачечная проза. Она же – любовная. Я думаю, что мы сейчас проведем здесь короткую разъяснительную работу…
Все уже поняли, что критик где-то успел крепко выпить. Однако товарищи-критики сомкнулись стеной, и вскоре семь тучных пожрали семь тощих. Ровно столько экземпляров «Былого» было выложено на стол.
– Извольте, вот образчик каламбура: «Бадаламенти бодал ментов – просто ангел!»…
Критики гремели, и книги в их руках казались партитурами.
– «Оперативное вмешательство на кармане»!
– А вот и поэзия – почти! «Сантабарбара мелкого блядства»!
– «Эпоха борьбы за трезвости. Без пяти рублей два».
Порка длилась сорок минут.
После такого разбора собранию не осталось иного выхода, как перейти в банкетный зал к обещанному фуршету.
Там-то уже давно толпились взволнованные, изнемогавшие писатели и поэты.
– Ну же, ну? Как прошло?
– Да нормально, – лютый критик шагнул к столу, метя вилкой в ухо под хрен.
Секретарша, усиленная поэтессой Якиной, срывала голос:
– Друзья – наливайте же, наливайте! Давайте скорее, от сложных радостей – к простым… Каждый обслуживает себя сам…
Руки, клешни потянулись за ветчинными ломтями и языками. Хлынули жидкости.
Упитанного великана, открывшего вечер, притиснул к стене старичок:
– Ну вот нужны же такие мероприятия, согласитесь?
Старичок оказался пробивной.
– Конечно, отчего бы и нет…
– Но вот я, обычный читатель, дорвался до вас – так вы мне скажите все же, зачем вы все это написали?
Великан взмолился:
– Да я вообще ничего этого не писал! Я сразу же объявил!
Дед расстроился:
– Было шумно, я не расслышал. И далеко сидел. А где же тогда писатель Глебовченко?
– Да он нажрался вмертвую еще за час до начала! Явился первым. Его положили в подсобку, он там сейчас лежит и спит.
– А вы тогда кто?
– Я приглашенный тамада, всего-навсего. Дублер. Между прочим, фотограф и тамада – самые востребованные творческие профессии на рынке труда.
Читать бесплатно другие книги:
