Осада, или Шахматы со смертью Перес-Реверте Артуро

17

Последний свет дня меркнет, медленно отступая перед лиловатыми сумерками, что разливаются по крышам, колокольням и дозорным вышкам. Когда карета доставила Лолиту Пальму в сопровождении горничной Мари-Пас и Рикардо Мараньи на Ментидеро, окна домов, обращенных к западу еще отблескивали красным, а сейчас зарево заката на глазах гаснет над морем. Начинается такой кадисский и так любимый ею час, когда в слабом свечении моря голоса и приглушенные звуки доносятся будто из дальней дали; когда рыбаки с удочками на плече, спустившись со стен, идут по домам под еще темными уличными фонарями; когда, налюбовавшись закатом у маяка на Сан-Себастьяне, возвращаются праздные любители красивых видов; когда одна за другой в нишах начинают зажигаться лампадки, а за окнами лавок — лампы и свечи, и, окропленный этими брызгами света, гуще делается еще нерешительный и тихий полумрак, в котором нежится город ежевечерне.

Под вечер площадь Крус-де-ла-Вердад, иначе называемая Ментидеро, напоминает ярмарку. Маранья, сойдя первым, подает руку Лолите, и она, приказав горничной и вознице ждать ее на углу улицы Веедор, выходит из экипажа. Поправляет черную кружевную мантилью, покрывающую голову и плечи, и вместе с моряком проходит меж палатками мимо играющих детишек и разложенных костерков, вокруг которых целые семейства сидят на земле у самодельных жаровен, готовят себе ужин и явно предполагают провести под открытым небом всю ночь. В последние недели обстрелы усилились: французские бомбы стали падать чаще и, главное, лететь дальше. Обнаружилась какая-то систематичность, и, хотя жертв немного — большая часть гранат по-прежнему не взрывается, а потому урон невелик, — иные жители кварталов, оказывающихся в зоне поражения, проводят ночь здесь, благо погода хорошая. Из циновок, одеял, парусины мастерят шалашики и устраиваются на площади и на части прилегающей к ней эспланады, что тянется между бастионами Канделария и Бонете. И каждый вечер весь квартал и площадь Ментидеро превращаются в стойбище кочевников, а к прежним харчевням и закусочным прибавились ныне бесчисленные лотки и ларьки, и вокруг них пьют, поют, беседуют, бренчат на гитарах люди здешние и пришлые, прежние и новоприбывшие жители Кадиса, со стойким смирением перенося или буйным весельем одолевая незавидность своего положения.

Пепе Лобо ужинает напротив кофейни «Пти Версаль», сидя на углу улицы Эркулес, у дверей таверны «У негра» — в этом заведении с сомнительной репутацией подают несравненные сардины на вертеле, жареных осьминогов и красное вино. Когда устанавливаются погожие дни, хозяин выносит на тротуар три-четыре столика, и за ними усаживаются моряки и эмигранты, привлеченные сюда девицами, которые с наступлением ночи расхаживают взад-вперед и по самой улице, и по соседнему бульвару Перехиль. Лолита Пальма, завидев корсара, который ее пока не замечает, останавливается, пропускает вперед Маранью. Больше часа искала она капитана по всему городу: сперва отправилась в контору Санчесов Гинеа, где сказали, что капитан Лобо во второй половине дня в самом деле был здесь, но ушел, а потом — в порту, где, пережидая сильный норд-вест, уже двое суток задувающий над бухтой, стоит на рейде «Кулебра». Оповещенный лодочником, помощник тотчас сошел на берег — вопрос жизни и смерти, сказала ему Лолита, не вдаваясь в подробности, — и со свойственной ему сдержанной холодноватой учтивостью вызвался сопровождать ее на Ментидеро, сказав, что капитан ужинает именно там. И вот теперь Пепе Лобо, с нескрываемым удивлением поглядев на Лолиту, что-то говорит помощнику, а тот лишь пожимает в ответ плечами. Потом капитан, отложив салфетку, встает из-за стола и — без шляпы, лавируя в толпе — направляется к хозяйке. И та, не оставляя ему времени на всяческие «какими судьбами?» и «чем обязан?», готовые сорваться с его уст, когда он приближается, с места в карьер произносит:

— Очень большая неприятность.

Моряк несколько растерянно спрашивает:

— Что-нибудь случилось?

— Случилось.

Пепе Лобо с беспокойством оглядывается по сторонам. Маранья уже присел за его столик и наблюдает за ними, налив себе стакан вина.

— Но тут, наверно, не вполне удобно… — говорит капитан.

— Не имеет значения, — отвечает Лолита и с удивительным для нее самой спокойствием сообщает: — «Марк Брут» захвачен французами.

— Вот оно что… Когда?

— Вчера, у мыса Кандор. Наша канонерка утром доставила это известие. Заметила его, когда вышла на разведку к мысу Рота. Там, в бухте, они стоят на якорях рядом — и «Марк», и фелюга, которая его захватила. Должно быть, слишком близко подошел к берегу, и француз выскочил ему навстречу.

Лолита ощущает, что Пепе Лобо глядит на нее очень озабоченно. Она пришла сюда после того, как все тщательно обдумала. Взвесила каждое слово и каждый жест. И ее наружное спокойствие дается ей большим усилием воли. Даже не усилием, а — насилием над собой. Очень трудно выдержать оценивающе-пытливый взгляд этих светлых глаз. И видеть перед собой эти полуоткрытые губы.

— Я вам очень сочувствую, — говорит Пепе Лобо. — В самом деле, неприятность очень серьезная.

— Это больше, чем неприятность. И мне нужно больше, нежели сочувствие.

Последовавшее за этим сказано не во внезапном порыве искренности. Лолита Пальма выложила все начистоту лишь потому, что знала — это единственный выход. Единственный способ справиться с тем, что свалилось на нее. И она рассказывает о драгоценном грузе меди, сахара, зерна, индиго в трюме «Марка Брута». И о двадцати тысячах песо, жизненно необходимых для спасения компании. Не говоря уж о стоимости самой бригантины и всего прочего, что есть на борту.

— Мне удалось выяснить, — заключает она, — что французы намерены были отогнать судно в Санлукар и там разгрузить его, но из-за шторма им пришлось пережидать в бухте Рота… Надо полагать, они снимутся с якоря, как только ветер переменится. Сейчас стоят на рейде: причал слишком мал.

Моряк, который слушал молча, слегка наклонившись к Лолите, сейчас выпрямляется. Снова глядит по сторонам, а потом — прямо на нее:

— Этот норд-вест может дуть еще и сутки, и двое… Почему бы не разгрузиться на рейде?

Лолита Пальма этого не знает. Может быть, не решаются — испанские и английские канонерки кружат вблизи. Но скорей всего, дело в том, что фелюга базируется на Санлукар, вот туда они и хотят отправить добычу. А везти груз по сухопутью опасаются — в окрестностях реки Саладо действуют отряды геррильеров.

— Вам интересно то, что я говорю, капитан?

Спрошено с легким раздражением. С искоркой гнева. Лолита заметила, что Лобо снова отвел глаза, словно бы не очень внимательно вслушиваясь в ее слова, и смотрит теперь, как в сумерках продолжают один за другим вспыхивать огни в воротах и в окнах лавок. Но вот он снова устремляет взгляд на нее:

— Вы искали меня, чтобы рассказать мне это?

Должно быть, с таким же недоверием смотрит он с мостика на море. Или на жизнь. Но теперь, думает Лолита, я должна решиться и выговорить…

— Нет. Я хочу, чтобы вы отбили «Марка Брута».

Она произносит это — все-таки решилась, все-таки выговорила — вполголоса. Потом, вздернув подбородок, смотрит на него немигающими глазами, очень пристально и напряженно. И надеется, что со стороны незаметно, что ее сердце то замирает, то начинает колотиться неровно и суматошно. Как глупо, думает она в смятении и едва ли не в панике, как глупо будет, если я сейчас грохнусь в обморок Да и флакончика с солями нет при мне.

— Это, я так понимаю, шутка, — говорит Пепе Лобо.

— Вы сами знаете, что нет.

На этот раз она не уверена, что голос не дрогнул, не выдал ее. Зеленые глаза, кажется, ощупывают ее лицо пядь за пядью, изучают, исследуют.

— И вы за этим сюда пришли?

Это — не вполне вопрос, и в словах капитана нет удивления. И Лолита Пальма не отвечает. Не находит в себе сил ответить. На несколько мгновений ее охватывает непривычное, почти болезненное изнеможение. Сердце стучит все так же сильно, но теперь — так редко и замедленно, что кажется, будто от удара до удара проходит не меньше минуты. Лолита знает: она дошла, докуда смогла. Знает это, без сомнения, и капитан: чуть поколебавшись, он дотягивается до ее левой руки, слегка, едва ощутимо прикасается к ней, словно приглашая пройтись немного. Сдвинуться с места, шевельнуться. И Лолита следует мягкому нажиму его пальцев. Послушно позволяет вести себя. Проходит рядом с ним несколько шагов, сама не зная, куда идет. И еще миг спустя слышит его голос:

— К Роте подобраться невозможно… Наверняка бросили якорь, как обычно на трех с половиной морских саженях: справа — скалы, слева — мыс. И все подходы простреливаются батареями с Гальины и Пунтильи насквозь.

Ну, хоть не расхохотался мне в лицо, думает Лолита с облегчением. Не стал смеяться и, вопреки ее опасениям, не сказал ничего неподходящего к случаю. Выразил сомнения серьезным и сдержанным тоном. Кажется, он в самом деле намерен объяснить, почему это неосуществимо. Почему ее просьба не может быть выполнена.

— Можно попытаться ночью. Если продержится норд-вест, достаточно обрубить якорный канат и поставить парус — бригантина сама отойдет в море… — холодно произносит Лолита.

И смолкает, выжидая, пока ее слова произведут нужное действие. И Пепе Лобо увидит ту картину, которая сложилась у нее в голове после целого дня размышлений и после того, как ей накрепко врезалась в память морская карта, развернутая на столе в ее кабинете. Теперь Лолита замечает, что капитан взглянул на нее иначе, с особым интересом. Может быть, даже с удивлением. С удивлением, к которому примешивается веселое ожидание. Однако его удивленный тон не кажется притворным:

— Я вижу, вы подготовились всерьез.

— Это оттого, что все слишком серьезно.

Площадь Ментидеро сужается, переходя в эспланаду, где с одной стороны стена, с другой — море, а по бокам — артиллерийский парк и казармы Канделарии. Новые и новые костерки, на которых что-то варится, горят возле палаток с переселенцами. В детский гомон вплетается меланхоличный разнобой звуков, беспорядочный струнный перебор — кто-то настраивает гитару. На пороге угольной лавки в одном из крайних домов дремлет пожилая женщина в черной косынке. За дверью в немощном свете масляной лампы угадываются мешки и парные — чтоб удобней было грузить на спину ослику или мулу — корзины с товаром.

— Ветер переменится, «Марк Брут» выйдет из бухты… — говорит Пепе Лобо. — Вот тогда — в открытом море, вдали от береговых батарей — и надо будет попытаться захватить его.

— Это слишком поздно. Он пойдет под конвоем, и французы будут смотреть в оба. Наш единственный козырь — внезапность.

Лолита Пальма угадывает скептическую усмешку на губах корсара. После той ночи на карнавале все, что имеет отношение к этим губам, незамеченным не остается.

— Это задача для боевого корабля, для Королевской Армады, а никак не для нас.

Собрав все свое хладнокровие, Лолита смотрит в зеленые глаза. Но под ответным взглядом теряется и какое-то время не знает, что сказать. Черт возьми, думает она. Должно быть, это от того, каким он видится мне сегодня. От того, что я предлагаю ему сделать. Ему, его команде, его кораблю.

— Армада не станет заниматься защитой чьих-то частных интересов, — отвечает она с полнейшим самообладанием. — В самом лучшем случае рассчитывать можно лишь на то, что, когда выведем бригантину из бухты, несколько канонерок с Калеты подойдут поближе и прикроют огнем… Но и это весьма сомнительно. Твердо мне никто ничего не обещал.

— Вы что же — виделись с кем-нибудь из начальства?

— Я говорила с самим Вальдесом. Передаю вам его слова.

— Но «Кулебра» — не военный корабль, а корсарское судно. Ни оно, ни экипаж не подготовлены для таких дел.

Они уже вышли теперь под ветер, туда, где к эспланаде примыкают ротонда и полузасохший садик рядом с пороховыми складами. Чуть поодаль тянется крепостная стена с караульными будками и пушками, окутанными медленно гаснущим лиловатым сумеречным свечением. От влажного солоноватого мистраля треплются, льнут к лицу кружева черной мантильи.

— Послушайте, капитан… Я сообщила вам о двадцати тысячах песо, припрятанных в трюме «Марка Брута», но не сказала еще вот что. К призовым деньгам, которые и так причитались бы вашим людям за спасение этого груза, я добавлю еще десять процентов от этой суммы.

— Сорок тысяч реалов? Вы это всерьез?

— Мне не до шуток Две тысячи песо серебром. Это на двадцать процентов больше того, что вы и ваши люди получали до сих пор. Не говоря уж, разумеется, о причитающемся вам по закону.

Следует молчание, оценивающее и продолжительное. Лолита видит, что корсар складывает губы трубочкой, словно бы для того, чтобы протяжно свистнуть. Но удерживается.

— Я вижу, для вас это важно, — произносит он наконец.

— Жизненно важно. Не возместив такой потери, фирма «Пальма и сыновья» может считать себя банкротом.

— Неужели так плохи дела?

— Хуже некуда.

Резкая прямота ответа, нежданно и будто непроизвольно слетевшего с языка, удивляет саму Лолиту. На мгновение задержав дыхание, она в растерянности не решается отвести глаза от Пепе Лобо, который смотрит на нее очень серьезно. Может быть, не стоило так говорить, в тревоге спрашивает она себя. Заходить так далеко. Совершенно очевидно, что она никогда бы не сделала такого признания ни дону Эмилио, ни Мигелю. Да и никому на свете. Слишком она для этого горда и благоразумна. Слишком хорошо знает свой город. И вдруг чувствует — капитан видит то и другое с такой ясностью, словно читает эти мысли, проносящиеся у нее в голове. И, как ни странно, от этого она успокаивается.

— Соваться туда — самоубийство, — говорит корсар после долгого молчания.

Они остановились у парапета стены — как тогда, в ночь карнавала, думает Лолита — и смотрят, как вдалеке, над водой, зыблемой ветром у камней бастиона Кочинос, поочередно вспыхивают и потом сливаются в единую прямую линию одиночные тусклые, дрожащие огоньки за мысом Рота, до которого — шесть миль взъерошенного моря в белых пенных барашках.

— При таком-то ветре, — продолжает Пепе Лобо, — можно разве что развернуться у французского форта на Санта-Каталине и вслед за тем подойти где-нибудь совсем близко к берегу… Но это значит — трижды подставить борт их пушкам.

— Ночь безлунная. Это даст несомненное преимущество.

— И добавит трудностей. Повысит риск. Как пройти впотьмах скалы Гальинаса?.. Там очень «грязная» вода.

Моряк опирается обеими руками о парапет, будто стоит на мостике, и — отмечает Лолита — смотрит на море, словно с палубы своей «Кулебры». У него лицо человека замкнутого и нелюдимого, который ни на море, ни на земле ничего не принимает как само собой разумеющееся. Не доверяет никому и ничему.

— Однако добраться мало, — продолжает он, — надо будет еще взять на абордаж бригантину и справиться с теми, кто окажется на борту. Без шума это сделать не получится. Не говоря уж о том, что рядом стоит на якоре отлично вооруженная фелюга: у нее — две карронады по двенадцать фунтов и четыре шестифунтовые пушки… И вы хотите, чтобы я подставил «Кулебру» под огонь береговых батарей, взял на абордаж «Марка Брута» и еще выдержал схватку с фелюгой?

— Да. Именно это я и хочу.

И, слушая собственные слова, Лолита говорит себе: господи боже, не знаю, откуда берется у меня такая трезвость мысли, но будь благословенна она и та нужда, что позволяет мне говорить с ним и сохранять хладнокровие. Спокойствие, которое не дает кинуться к нему, прильнуть всем телом и сделать так, чтобы он снова поцеловал меня.

Корсар медленно кивает, будто отвечая своим мыслям. Кажется, он пришел к неким умозаключениям, неведомым Лолите.

— Не знаю, что вы думаете обо мне… кем считаете… Но обещаю вам…

Он замолкает, а вернее — обрывает свои слова неопределенным, несвойственным мужчине вздохом. У Лолиты от его голоса и от пришедшего ему на смену молчания по коже бегут мурашки. Ее пробирает дрожь и от острого вожделения, и от себялюбивой своекорыстной надежды. Как одновременные вспышки молний, они накладываются друг на друга, но вот, погаснув, оставляют лишь неизбежный вопрос — приземленный и жалкий:

— Вы можете это сделать?

Пепе Лобо смеется. Мягко и сдержанно, но и не пытаясь скрыть свой смех. Можно было бы подумать, что кто-то невидимый рассказал ему нечто забавное — причем так тихо, что Лолита и не услышала. Этот смех и подает надежду, и повергает в растерянность. Кажется, если бы сам сатана рассмеялся сейчас рядом с ней, это не оказало бы на нее такого действия.

— Я могу попробовать, — негромко отвечает корсар. — Море — дело такое… Никогда наперед не знаешь, что выйдет, а что нет.

— Я о том и прошу вас. Попробовать.

Теперь он смотрит вниз — туда, где у подножия стены поплескивает теперь уже совсем темная вода и в полумраке таинственно мерцает пена, которую ветер швыряет о камень.

— Согласитесь, что слишком много хотите.

— Соглашаюсь.

Пепе Лобо по-прежнему не сводит глаз с фосфоресцирующих клочьев пены. Из всех людей на свете, внезапно говорит себе Лолита, из всех, с кем я была и еще буду знакома, этого человека я знаю лучше всех. А он только раз поцеловал меня.

— Почему же тогда все-таки хотите?

Лолита отвечает не сразу, потому что за миг до его вопроса нежданное открытие ошеломило ее. Обрушилось неслыханной мощью того, что впервые предстало ей так явно, так ясно. И сейчас сделало все таким простым. Таким непреложным и безусловным, что собственная наивность огорчает ее: в ту ночь — она была давно, а сегодня невозможна — Лолита безоглядно припала к груди этого человека, ощутила ноздрями запах его тела, а неловкими, будто изумленными руками — его спину, такую крепкую, такую мужскую. Она и не подозревала прежде, что бывает нечто столь прочное, столь сильное. И до самой последней, недавней минуты ей и в голову не приходило, какими грозными последствиями обернулась та минута для человека, который, опустив голову, смотрит сейчас в море.

— Потому что хочу.

Она произносит это твердо, бережливо и почти скупо расходуя и слова, и интонацию. Потому что сознает: одна неверная нота — и Пепе Лобо поднимет голову, вскинет глаза, взглянет на нее иначе, очнется от забытья, навеянного этой слабо светящейся внизу морской пеной, и все безвозвратно сгинет в лиловатой ночи, что уже начинает сгущаться в низких тенях крепостной стены.

— Меня могут убить, — говорит капитан с простодушием, которое не может не тронуть. — И меня, и всех моих людей.

— Знаю.

— А вот я не знаю, захотят ли они так рисковать. Приказать им никто не может. Даже я.

— И это я знаю.

— Вы…

И он поднимает голову, смотрит на Лолиту в меркнущем свете, но — уже поздно. Поздно. Еще не успел замереть отзвук этого последнего слова, а она после кратчайшего колебания уже успела почувствовать, что вновь обрела прежнее упорство. И потому молчит. Слышится только шум ветра и плеск прибоя о камни.

— Смертный приговор, — говорит Пепе Лобо шепотом.

Лолита молчит, пораженная сухой точностью этих слов…

Не всякая победа сладостна, мелькает у нее в голове. Если она подобна этой.

— Вы ничего не знаете обо мне, — продолжает он.

И здесь тоже не звучит жалобы. Разве что — печаль. Покорность судьбе в точной констатации факта.

— Ошибаетесь. Я знаю о вас все.

Она сама слышит, что это прозвучало нежнее, чем ей бы хотелось. И, осознав, замирает на миг в нерешительности. Опять накатывает эта сладостная слабость, так трогающая душу. Но сейчас он стоит слишком далеко, и Лолита не чувствует его запаха.

— Все, — повторяет она суше.

И перебирает все сказанные ею слова, чтобы удостовериться — да, все так, все верно. И добавляет вслед:

— Потому я и пришла — потому что знаю столько, сколько мне нужно.

И видит, что Пепе Лобо отводит глаза. Не хочет смотреть ей в лицо или, быть может, чтобы она видела его.

— Ну что же, я должен подумать… И поговорить с командой. Сейчас ничего сказать не могу.

— Да-да, я понимаю. Но времени у нас в обрез.

Звонкий хлопок. Это он с силой ударил ладонями по каменному парапету. И голый камень отозвался на двойной удар.

— Послушайте. Я не могу обещать, что сделаю то, о чем вы просите. И вы не можете требовать этого.

Он смотрит на Лолиту пристально и как будто с удивлением. Как глупы мужчины, думает она. Даже этот вот.

— Я ведь вам уже сказала: могу. Могу.

И отступает, увидев, что он порывисто делает шаг вперед.

— Однажды вы меня поцеловали, капитан.

Можно подумать, это напоминание поможет удержать его в рамках приличий. Моряк снова смеется — но не так, как прежде. Теперь — громко и с горечью. И Лолите не нравится этот смех.

— И что же — это дает вам право распоряжаться моей жизнью?

— Нет. Право смотреть на вас вот так, как я смотрю сейчас.

— Будь проклят этот ваш взгляд, сеньора. Будь проклят этот ваш город.

Он делает к ней еще шаг, и на шаг, дразня, отступает она. И оба замирают напротив друг друга. Глядят друг на друга в уже почти полной темноте.

— Где-нибудь в другом конце света я…

Пепе Лобо осекается. Так, словно это гаснущий свет резко оборвал его на полуслове, выбив из рук любые доводы — теперь и в будущем. Да, он, конечно, прав, думает тронутая этим Лолита.

— И я… — отвечает она кротко.

В этой кротости нет расчета и умысла. Голос прозвучал нежно, мягко скользнул между ними, как непритворный стон. Она уже не видит его глаз, но догадывается — он качает головой в отчаянии.

— Кадис, — произносит он очень тихо.

— Да. Кадис.

Только тогда, вдруг осмелев, она дотрагивается до него робким движением ребенка, который оказался рядом с разъяренным зверем, но не сознает опасности. Легко, почти невесомо опускает на плечо Пепе Лобо свою руку. И через сукно его куртки ощущает, как под пальцами подрагивают каменные мышцы.

«План порта Кадиса, снятый бригадиром Королевской Армады доном Висенте Тофиньо де Сан-Мигель». Склонившись над гравированным изображением бухты, Пепе Лобо вымеряет дистанции циркулем, предварительно раздвинув его ножки на сколько-то дюймов, которые по масштабной линейке в нижнем правом углу соответствуют расстоянию в одну милю. Привинченная к переборке тесной каюты лампа на шарнире освещает разостланную на столе морскую карту. Тонкий, но плотный налет соли покрывает стекла иллюминатора, и оттого мутно видится в нем звездное, безоблачное небо, очень медленно вращающееся на оси Полярной звезды, над верхушкой единственной мачты со спущенной реей и убранными парусами. При каждом порыве норд-веста, свистящего в снастях, туго натягивающего канат якоря, который на глубине в три морские сажени держит парусник меж оконечностью мола Сан-Фелипе и скалами Корралеса, переборки и бимсы негромко покряхтывают, и сама «Кулебра», когда переваливается с левого борта на правый, вздрагивает, как живое существо.

— Команда на шканцах, — говорит Рикардо Маранья, только что спустившийся в каюту с палубы.

— Скольких не хватает?

— Сию минуту вернулся боцман и с ним еще восьмеро… На берегу осталось шесть человек.

— Могло быть хуже.

— Могло.

Приблизившись к столу, Маранья взглянул на карту. Ножки циркуля, вертясь в пальцах капитана, отложили на толстой бумаге точное расстояние — три мили, отделяющие тендер от французской батареи форта Санта-Каталина на самой восточной оконечности мыса Рота. Оттуда на запад тянутся пять миль двойной излучины, которые и образуют эту небольшую бухту: от форта до маленького мыса Пунтилья и от него — до мыса Рота. Капитан «Кулебры» обвел карандашом каждую из шести батарей, обороняющих берег, помимо дальнобойных орудий Санта-Каталины на карте отмечены пушки Сьюдад-Вьехи, Аренильи, Пунтильи, Гальины и еще те 16-фунтовые, которые французы разместили на пристани Роты, перед городком.

— В эти часы темнота и прилив сыграют нам на руку, — объясняет Лобо. — Оставим батареи по левому борту, обогнем отмели Галеры… А оттуда галсами пойдем до Пунтильи и спустимся вплотную к берегу, постоянно замеряя глубину… Преимущество в том, что никто не станет ждать неприятеля с этой стороны. Если кто и заметит, едва ли поймет, что мы — не французы.

Помощник храня прежнее бесстрастие, склоняется над картой. Пепе Лобо замечает, как внимательно тот изучает три карандашных кружка, начерченные в крайнем левом углу бухты. И хотя не произносит ни слова, понятно, о чем он думает: слишком много пушек и слишком близко они окажутся. К цели придется проскальзывать в темноте, оставляя позади множество огнедышащих стволов. И достаточно не в меру бдительному часовому заподозрить неладное, или взлететь осветительной ракете, или вынырнуть откуда ни возьмись патрульному катеру — чтобы одна из батарей в упор дала залп по «Кулебре». А борта у нее, стремительной и легкой, как юная барышня, хоть и дубовые, однако же совсем не такие, как у линейного корабля. Много ли ей надо, чтоб пойти ко дну?

— Ну, что скажешь, помощник?

Маранья пожимает плечами. Пепе Лобо знает: тот вел бы себя точно так же, если бы ему предложили отправиться прямо к Санта-Каталине и вступить в перестрелку с крупнокалиберными крепостными орудиями.

— Если ветер будет дуть с разных сторон, нас закрутит и мы не сможем подойти к якорной стоянке.

Маранья, как всегда, роняет слова небрежно и чуть лениво. По обыкновению, говорит лишь о технических трудностях. И — ни слова про батареи. Хотя знает, как, впрочем, и его капитан, что если дело не решится до зари и французы на рассвете обнаружат их, то ни «Кулебра», ни «Марк Брут» из бухты не выйдут никогда.

— Значит, будем считать — не повезло, — отвечает Пепе Лобо. — Поглядим издалека и помашем на прощанье.

Оба выпрямляются, Пепе Лобо прячет карту. Потом смотрит на помощника. С той минуты, как капитан сообщил о намерении отбить «Марка Брута», Маранья не сказал о сути самой затеи ни слова. Все его вопросы были деловиты, сугубо профессиональны и касались только того, как следует маневрировать кораблю и вести себя экипажу, чтобы выполнить порученное. И сейчас, затянутый в свой элегантный сюртук — узкий, долгополый, застегнутый на все пуговицы, — он держится своего привычного и неизменного безразлично-скучающего тона, как если бы предстоящее им в ближайшие часы было самым что ни на есть заурядным делом. Обыденным и давно осточертевшим.

— Что говорит команда?

Маранья пожимает плечами:

— Разговоры-то всякие. Но сорок тысяч реалов вдобавок к призовым деньгам — это веский аргумент.

— Кто-нибудь захотел списаться на берег?

— Нет, насколько я знаю. Брасеро всех держит в руках.

— Когда пойдем, прихвати-ка пистолет. На всякий случай.

И, достав из шкафа свой собственный, сует его за пояс, под куртку. Он обеспокоен не больше, чем всегда, но знает, что самые щекотливые моменты могут произойти именно сейчас, пока судно еще стоит на якоре и, значит, до надежной земной тверди совсем близко, пока еще ничего не началось и есть время задать себе и другим вопросы и обсудить их с товарищами. На «Кулебре», хоть она и ходит под флагом с изображением льва и замка, увенчанных короной, нет той жесткой и суровой дисциплины, что принята на военном флоте, и потому грань между недовольством и бунтом переступить легче. Но потом, когда выйдут в море, когда начнется дело, тем более — жаркое, каждый будет вести себя как полагается и слушать команду, ни на что, кроме маневра и боя, внимания не обращая. Будет драться за свой корабль и за собственную жизнь. И — за свой интерес. Все здесь провели на борту много месяцев, терпели тяготы, рисковали своей шкурой. Им положены деньги, которые они потеряют, если не будут исполнять условия контракта. Так что пятиться поздно и отступать некуда.

Рикардо Маранья ждет у трапа, кашляя и закрывая рот платком. Пепе Лобо в очередной раз удивляется холодной невозмутимости своего помощника. Бескровные губы, от которых он отнял платок, испещренный, как обычно, темными пятнышками, в свете керосиновой лампы кажутся совсем помертвевшими. Поджаты в ниточку и кривятся в мимолетном намеке на усмешку, когда Пепе Лобо, остановившись рядом, спрашивает уже официальным тоном, принятым меж ними по службе и при посторонних:

— Готовы, сеньор Маранья?

— Готов, сеньор капитан.

Пепе Лобо, уже занеся ногу на ступеньку трапа, останавливается еще на миг:

— Что-то хотели мне сказать?

Усмешка обозначается более явно. Но остается такой же ледяной и отчужденной. Точно такой же, что играет у него на губах, когда в каком-нибудь зловонном притоне он выкладывает карты на стол, заваленный монетами; он отдает их с тем же безразличием, с каким выигрывает: не моргнув глазом, бровью не шевельнув, глядя в переменчивый лик фортуны так же бестрепетно, как и на самое жизнь, с которой его разрушенные легкие ведут самоубийственную гонку. Чтобы добиться равнодушия такой незамутненной чистоты, думает Пепе Лобо, оно должно веками отцеживаться и отстаиваться. Нужны многие поколения тех, кто умеет расточать и проигрывать. Или хорошая порода. А скорее всего — то и другое вместе.

— Что ж тут скажешь, если сказать нечего?

— Тоже верно. Ну пошли.

И они поднимаются на скользкую от ночной росы палубу под звездным куполом. Расплывающиеся в темноте силуэты матросов чуть видны на полубаке, между мачтой и массивным основанием бушприта. Не сменивший направления ветер все так же пронзительно свистит в тугом переплетении снастей, позванивающих, как струны арфы. За черными очертаниями 6-фунтовых пушек, приткнутых к орудийным портам, виднеются по левому борту огоньки недальнего Кадиса.

— Боцман!

Громоздкая фигура Брасеро выдвигается навстречу.

— Есть боцман.

— Сколько налицо?

— Сорок один человек, не считая вас двоих.

Пепе Лобо и Маранья идут к помпе, стоящей за якорной лебедкой. Люди расступаются, давая проход, и одновременно смолкает говор. Капитан не видит лиц своих матросов, а те — его. Но и свежему норд-весту не под силу рассеять исходящий от них запах пота, блевотины, вина, выпитого в кабаке не более часа назад, и не успевшего еще выветриться нечистого и сыроватого женского тепла. Запах, который с глубокой древности сопровождает моряков, возвращающихся на судно.

Лобо, чуть возвысив голос, подтверждает, что пойдут отбивать захваченную французами бригантину, а потом говорит еще около минуты. Он не мастер произносить речи, и команда не жалует длинные рацеи. Тем паче что он имеет дело с корсарами — не с бедолагами-новобранцами, силой загнанными на военный корабль, которым надо еженедельно вдалбливать статьи устава, вгоняя страх перед Богом и офицерами и грозя при этом всевозможными карами вплоть до смертной казни на этом свете и вечными муками — на том. С командой «Кулебры» говорить надо иначе: достаточно упомянуть о добыче и в случае надобности — поточнее определить ее размер. Так он и поступает. Сжато, короткими фразами и в простых словах напоминает, что к призовым деньгам, причитающимся им по приговору морского трибунала, будет добавлено и разделено между ними всеми еще 40 000 реалов, что увеличит на одну пятую сумму, заработанную каждым рядовым матросом со дня вербовки. Впрочем, говорит он под конец, не стоит забывать и о французах: «Кулебре», может быть, придется нелегко, однако надо надеяться, что ночная тьма, ветер и прилив помогут. На обратном же пути — эти слова капитан произносит твердо и уверенно, хоть и угадывает скептический взгляд Рикардо Мараньи — тендер прикроют союзные канонерки.

— Заодно постараемся пустить ко дну эту вонючую фелюгу.

Одобрительный смех. Пепе Лобо замолкает и идет на корму, покуда матросы похлопывают его по спине и по плечам. Прочее можно предоставить силе вещей — тем узам, что за время долгой кампании возникли между ним и экипажем. И речь тут не столько о дисциплине и приязни, сколько о повиновении и действенности. Твердо веруя, что ими командует опытный и удачливый капитан, не склонный к зряшному риску, умеющий в море сберечь собственное судно с добычей и людьми на борту, а на берегу — справедливо разделить плоды бранных трудов. И подтвердить делом, что у каждого из них есть своя цена. Этой веры Пепе Лобо и ждет сегодня ночью — без нее не доплывешь впотьмах до места якорной стоянки, не будешь ловко и рьяно управляться с парусами, драться как полагается и не вернешься с «Марком Брутом» на буксире.

Подойдя к трапу, установленному возле третьего орудия по правому борту, капитан перегибается через фальшборт и окликает человека, который ожидает внизу, в ялике, пришвартованном к «Кулебре», — этот отставной моряк, старый слуга в доме Пальма, исполняет роль курьера меж судном на рейде и сушей.

— Сантос!

Дремлющий в ялике, встрепенувшись, привстает:

— Есть, сеньор капитан!

— Передай донье Лолите: снимаемся с якоря.

Раздается плеск весел, и темный силуэт ялика удаляется к берегу, держа курс на далеко протянувшуюся в море оконечность мола. Пепе Лобо идет на корму, опирается на ограждение рубки, рядом с рундуком, где лежат инструменты и сигнальные флажки. Деревянный поручень влажен; но, несмотря на ветер, в пролете над бухтой пропитавшийся морской сыростью, погода вполне приличная. Расстегнув бушлат, Лобо вытаскивает из-за пояса пистолет и прячет его в рундук. И засматривается на город, спящий в кольце своих стен, на двойную балюстраду Пуэрта-де-Мар за причалом. Очертания кораблей на рейде, скудная россыпь их стояночных огней, отражающихся в черной воде: мистраль рябит ее, гонит пенные барашки.

Может быть, она еще не спит, думает Пепе Лобо. Может быть, сидит с книгой на коленях, иногда поднимая глаза, чтобы взглянуть на часы. Или пытается представить себе, что делает он и его люди. Может, беспокойно считает минуты. А скорей всего — судя по тому, что капитан знает о ней, — спит, безразличная и чуждая всему на свете, и снится ей то, что снится всем спящим женщинам. На миг корсар воображает тепло ее тела, и то, как она открывает глаза поутру, и неловкость первых, еще сонных движений, и падающий через окно на ее лицо луч солнца. Солнца, которое завтра взойдет не для всех из экипажа «Кулебры».