Осада, или Шахматы со смертью Перес-Реверте Артуро

13

За беломраморным фасадом с черными буквами «Кафе дель Коррео», за открытой настежь дверью, за одной из арок, ведущих в окруженный колоннами внутренний дворик, комиссар Тисон и профессор Барруль доигрывают вторую партию. На клетках доски медленно остывает жар битвы: белый король безжалостно стиснут конем и королевой. Чуть поодаль две пешки, растерянно переглядываясь, блокируют друг друга. Тисон зализывает раны, однако разговор идет о другом. И о том, что происходит на другой доске.

— Она упала вон там, профессор. Пять часов спустя. На углу улицы Силенсио, как раз рядом с аркой Гуардиамаринас… В тридцати шагах по прямой от плаца, где была обнаружена убитая.

Иполито Барруль, протирая стекла платком, внимательно слушает. Они сидят за своим обычным столиком: Тисон вплотную придвинул стул к стене, вытянул ноги под столом. Перед каждым, среди съеденных фигур, — чашечки кофе и стаканы с водой.

— Эта бомба — была. И та, что упала у часовни Дивина Пастора, — тоже. А на улицу Лаурель, где тоже обнаружили погибшую девушку, никакая бомба тем не менее не падала. Ни раньше, ни потом. Это частично меняет дело. Путает, так сказать, схему.

— Не согласен, — возражает профессор. — Это может означать всего лишь, что и убийца не застрахован от ошибки. Что и его метод — или назовите его как хотите — несовершенен.

— Но есть места… — неуверенно перебивает Тисон.

Профессор, внимательно глядя на него, ждет продолжения.

— Есть такие места… — продолжает комиссар. — Я заметил их. И условия в этих местах — другие.

Барруль задумчиво кивает. После резни и бойни на шахматной доске лошадиное лицо его вновь обрело всегдашнюю учтивость. Он уже не тот беспощадный воин, что пять минут назад с кровожадной свирепостью двигая фигуры, осыпал Тисона бранью и чудовищными угрозами: я вырву вам печенку, комиссар, и прочее в том же роде.

— Понимаю, — говорит он. — И вы уже не в первый раз говорите мне об этом. Как давно вы носитесь с этой идеей? Несколько недель?

— Несколько месяцев. И с каждым днем убеждаюсь в своей правоте.

Барруль мотает головой, тряся седеющей гривой. Потом аккуратно поправляет очки.

— Может быть, тут как с «Аянтом»? Или как с пойманным вами шпионом… Идея, которой вы одержимы, туманит ваш разум. Ложные приметы ведут к ошибочным выводам. Это ненаучно. Это впору какому-нибудь романисту. И знаете ли что?.. Для хорошего полицейского у вас чересчур богатое воображение.

— Менять профессию все равно уже поздно.

Реплику встречает быстрая сочувственная усмешка Барруля. Потом он показывает на шахматную доску. Кое-что в вас мне открылось благодаря этому. И я сомневаюсь, что словом «выдумщик» можно охарактеризовать вас исчерпывающе. Я сказал, что у вас — богатое воображение? Нет. Скорей наоборот. В игре вы проявляете редкостное чутье, ну или назовем это интуицией. Вы умеете видеть. Когда сидите напротив, вы — отнюдь не сочинитель романов. Вы — не из тех, кто делает эффектно-красивые и глупые ходы, облегчая противнику победу.

— И потому я наслаждаюсь, играя с вами, — заключает Барруль. — Вы не выдерживаете методичной осады.

Тисон закуривает сигару, добавляя своего дыму к плотному сизому облаку, висящему в воздухе под застекленной крышей, откуда, золотя верхний этаж, льется послеполуденный свет. Потом комиссар обводит присутствующих подозрительным взглядом — убеждается, что здесь нет нескромных ушей. Как обычно, в патио много посетителей, сидящих за столиками в деревянных и плетеных креслах. Хозяин, Пако Селис, зорко следит за всем происходящим из дверей на кухню; лакеи в белых передниках снуют по залу с кофейниками, кувшинчиками шоколада и стаканами с водой. За ближайшим столом в молчании читают газеты четверо — один из них священник. Соседство не беспокоит комиссара: эти господа — члены Испанской академии, бежавшие в Кадис из столицы. Завсегдатаи «Коррео», почему Тисон и знает их в лицо. А падре — дон Хоакин Лоренсо Вильянуэва — депутат кортесов от Валенсии, ярый сторонник конституции и, тонзуре вопреки, придерживается самых либеральных воззрений. Напротив сидит дон Диего Клеменсин — этот пятидесятилетний эрудит сейчас зарабатывает себе на жизнь, редактируя правительственную «Гасета де Рехенсия».

— Есть, есть такие места… — настойчиво и уверенно повторяет Тисон. — Особые места.

Умные глаза профессора, кажущиеся за стеклами очков меньше, чем на самом деле, осторожно смотрят на него из-под полуприкрытых век.

— Вы говорите «места»?

— Да.

— Ну что ж, может быть, в этом и есть нечто здравое…

Есть научная основа, поясняет он. Великие ученые упоминали порой что-то подобное. Дело в том, что наука, изучающая климат, — метеорология — пребывает пока в зачаточном состоянии, равно как и астрономия. Однако не вызывает сомнений, что существуют атмосферные феномены, присущие тому или иному конкретному месту. Солнечное тепло, к примеру, воздействует на поверхность земли и на окружающий ее воздух, и колебания температуры влияют на многое, включая зарождение бурь и штормов в определенных участках атмосферы.

— Под влиянием определенных условий — температуры, ветров, атмосферного давления — в определенный момент может создаваться совершенно определенная ситуация. Вызывающая дождь, грозу…

Перечисляя, Барруль тычет желтым от никотина пальцем в разные клетки шахматной доски. Рохелио Тисон, подавшись вперед, внимательно слушает. Снова оглядывает людей в кафе. И говорит, понизив голос:

— Вы хотите сказать, что это может вызвать также и убийство, и падение бомбы? Или то и другое сразу?

— Ничего подобного я не хочу сказать. Однако это возможно. Возможно все, пока не доказано обратное. Современная наука ежедневно удивляет новыми открытиями. И где границы познания, нам неведомо.

Он вздергивает брови, как бы уклоняясь от личной ответственности. Потом протягивает руку к струйке дыма, отвесно тянущейся с конца сигары, зажатой между пальцами комиссара, протыкает ее и ждет, когда спирали и завитки вновь станут прямой линией. Вот, скажем, взять ветер. Движущийся воздух. Комиссар, помнится, говорил о том, что он разный в разных частях города. Недавние исследования ветров и бризов позволили предположить, что за сутки бриз совершает полный оборот: в Северном полушарии — по часовой стрелке, в Южном — против. А это в свою очередь позволяет установить постоянную взаимосвязь между бризами, конкретными участками, атмосферным давлением и силой ветра. Сочетание постоянных и периодических факторов с факторами узколокальными, крайне непродолжительными по времени и с неизвестной пока периодичностью. Накопление подобных обстоятельств приводит к неким результатам… Тисон следит за его мыслью?

— Пытаюсь по мере сил, — отвечает тот.

Барруль достает из кармана своего давно немодного сюртука табакерку и поигрывает ею, не открывая.

— Если принять вашу гипотезу, то в таком городе, как наш, возможно все. Кадис — корабль посреди моря и в точке пересечения ветров. Даже улицы здесь проложены, даже дома построены с таким расчетом, чтобы отгораживаться от них, перенаправлять их и гасить. Вы говорили о ветрах, о звуках… Даже о запахах… Все это существует в воздухе. В атмосфере.

Комиссар снова смотрит на съеденные фигуры по обе стороны доски. Потом задумчиво снимает белого короля и ставит рядом с ними.

— Следует понимать так, что убийства семи молодых женщин были последствиями атмосферных явлений?

— Почему бы и нет? Доказано, что определенные ветры в зависимости от степени своей влажности и температуры прямо влияют на наши гуморы, горяча темперамент. Случаи буйного помешательства или убийства чаще встречаются в местах, подвергающихся их постоянному или периодическому воздействию. О, как мало мы знаем о самых темных безднах, таящихся в душе человеческой!

Профессор наконец открыл крышечку, взял понюшку рапе и негромко, аккуратно, с видимым удовольствием чихнул.

— Все это, конечно, очень зыбко, очень неопределенно, — продолжает он, стряхивая пылинки табака с жилета. — Я ведь не ученый. Однако любой всеобщий закон природы приложим к явлению самого ничтожного масштаба… То, что справедливо для континента или океана, справедливо и для улицы Кадиса.

Теперь уже Тисон упирает палец в клетку, на которой стоял прежде белый король.

— Предположим, профессор, что есть такие географические точки, конкретные места, где периоды действия физических явлений сохраняют взаимосвязь или сочетаются в ином виде — не так, как в других…

Он обрывает фразу, приглашая Барруля самому завершить ее. Тот, снова вертя в пальцах табакерку, поворачивает голову, разглядывает людей в патио. С задумчивым видом. Почтительно приближается официант, решив, что подзывают, но Тисон взглядом отсылает его.

— Ну хорошо, — поразмышляв еще немного, отвечает наконец Барруль. — Не мы с вами первые задумались об этом. Декарт понимал мир как plenum, то есть некую совокупность, либо созданную, либо состоящую из тончайшей материи с маленькими отверстиями внутри… Они подобны ячейкам сот, и вокруг них вращается материя.

— Повторите, пожалуйста, дон Иполито. Только медленно.

Барруль прячет табакерку. Он взглянул на комиссара, а теперь вновь опускает глаза на шахматную доску.

— Я мало что могу добавить к сказанному. Речь идет о каких-то местах, чьи физические свойства отличаются от прочих. Назовем их вихрями.

— Вихрями?

— Да. По сравнению с размерами вселенной можно говорить о микроскопических размерах мест, где происходит… Или не происходит. Или происходит иначе…

Пауза. Барруль, похоже, размышляет над собственными словами, обнаружив в них неожиданную перспективу. Потом раздвигает губы в задумчивую улыбку, обнаруживая желтоватый лошадиный оскал.

— Особые места, воздействующие на мир, — заключает он. — На людей, на предметы, на движение планет, на…

И снова, как бы не решаясь сказать больше, осекается. Тисон, посасывавший сигару, вынимает ее изо рта.

— На жизнь и смерть? На траекторию полета бомбы?

Профессор теперь глядит на него с озабоченным видом, словно чувствует, что зашел слишком далеко. Или вот-вот зайдет.

— Послушайте, комиссар. Не стройте на мой счет иллюзий. Вам нужен настоящий ученый. Я же — всего-навсего читатель. Из любопытства ознакомившийся с тем и сем… Я говорю по памяти и наверняка допускаю ошибки. В Кадисе, без сомнения, найдутся…

— Ответьте на мой вопрос, пожалуйста.

Это «пожалуйста» сбивает профессора с толку. Он впервые слышит такое из уст Тисона. Да и тот не вспомнит, когда в последний раз произносил это слово искренно и серьезно. Может быть, и никогда.

— Да нет, это не абсурд… — говорит Барруль. — Декарт утверждал, что вселенная состоит из постоянного сочетания вихрей, под воздействием коих и движется все, что находится в ней. Ньютон опровергал эту гипотезу, выдвинув теорию сил, действующих на расстоянии, через вакуум, однако не смог полностью доказать Декартову несостоятельность, потому, быть может, что был слишком хорошим ученым, чтобы слепо веровать в собственную теорию. Вслед за тем математик Эйлер, пытаясь в рамках физики Ньютона объяснить движения планет, частично реабилитировал Декарта, высказавшись в пользу его вихрей… Вы следите за моей мыслью?

— Да, хоть это мне и нелегко дается.

— Вы ведь читаете по-французски?

— С грехом пополам.

— Могу дать вам одну книгу… «Письма о разных физических и философических материях, написанные к некоторой немецкой принцессе…» Принцесса эта — племянница Фридриха Великого, весьма интересовавшаяся подобными вопросами. Там доступно для таких, как вы и я, излагается теория этих вихрей, о которых я вам толкую. Не хотите ли еще партийку, комиссар?

Тисон не понимает, о какой партии речь, пока профессор не указывает ему на шахматную доску.

— Нет, благодарю. Хватит на сегодня четвертований.

— Как угодно.

Комиссар смотрит, как поднимается вверх дым от сигары. Потом, чуть шевельнув пальцами, превращает прямую струю в плавные спирали. Прямые, кривые, параболы, думает он. Завитки воздуха, дыма, свинца, а Кадис — шахматная доска…

— Особые зоны, где происходит или не происходит нечто… — говорит он вслух.

— Именно так. — Барруль, собиравший фигуры в ящик, останавливается и быстро взглядывает на комиссара. — И воздействующие на все, что вокруг.

В тишине слышно, как тихо погромыхивают, соприкасаясь в ящике, самшит и черное дерево. Гул голосов, стук шаров, долетающий из бильярдной.

— Так или иначе, комиссар, я бы вам не советовал воспринимать все это буквально… Теория — это одно, реальная действительность — совсем другое. Говорю же — даже большие ученые сомневаются в истинности собственных умозаключений.

Тисон снова вытягивает ноги под столом. Откидывается на спинку стула, опертого о стену.

— Если даже и так, — вслух размышляет он, — это лишь половина проблемы. Остается понять, каким образом убийца мог узнавать и находить эти точки, зоны или вихри в земной атмосфере, угадывать их свойства и действовать в соответствии с ними, загодя предвидя результат… Заполняя пустоту собственной материей.

— Вы спрашиваете, можно ли счесть убийство или падение бомбы явлениями физического порядка? Столь же естественными, как дождь или торнадо?

— Или скотская, подлая человеческая природа.

— Помилуйте…

— Не вы ли сами говорили порой, что природа не терпит пустоты?

Профессор, который убрал наконец фигуры и закрыл ящик смотрит на Тисона едва ли не с удивлением. Потом, обмахнувшись шляпой, говорит:

— Уф… Не стоит невеждам вроде нас с вами забираться в такие дебри, друг мой. Мы слишком распустили воображение и, боюсь, снова уподобляемся сочинителям романов… А это уже почти за гранью здравого смысла.

— У нас имеется реальная основа.

— Это тоже — под вопросом. Я имею в виду — насколько она реальна, основа эта… Воображение, пришпоренное необходимостью, томлением или чем бы то ни было, способно сыграть с нами дурную шутку. И вам это известно не хуже моего.

Тисон бьет кулаком по столу. Не слишком сильно, но достаточно, чтобы подпрыгнули, зазвенев, чашки, ложечки и стаканы. Академики за соседним столиком отрываются от газет, смотрят укоризненно.

— Я сам оказывался среди этих вихрей, профессор. Я на себе ощутил их. Есть такие точки… Не знаю, как сказать… Такие места в городе, что все изменяется почти неощутимо — свойства воздуха, звуки, запахи…

— И температура?

— Не могу сказать.

— Что ж, тогда надо бы организовать научную экспедицию по всем правилам, предварительно запасшись всем необходимым… Термометрами, барометрами. Сами понимаете. Ну представьте, что мы собрались измерить градус меридиана.

Он произносит это в шутку, с улыбкой. Или так лишь кажется? Тисон не произносит ни слова и не сводит с него глаз. И в них застыл немой вопрос. Оба какое-то время сидят, уставясь друг на друга, и наконец профессор поправляет очки и улыбается заговорщицки.

— Охотники за вихрями… Какой абсурд! Но почему бы и нет?

В доме на улице Балуарте меркнет и убывает свет. В этот час бухту, как душу — легкая печаль, окутывает золотистое сияние, воробьи улетают на ночлег под сторожевые башни города, а чайки — на пляжи Чикланы. Когда Лолита Пальма, покинув свой кабинет, поднимается по лестнице и идет по застекленной галерее, тускнеет уже и прямоугольник неба над патио, первый полумрак ложится на мраморную закраину колодца, сгущается под сводами арок, у кадок с папоротниками и цветами. Лолита весь день работала с управляющим конторой Молиной и письмоводителем, пытаясь по мере сил справиться с неприятностями — пришедшие из Балтимора 1100 фанег зерна, заявленного как чистая пшеница, оказались перемешаны с маисом. Утром она брала пробы — азотная кислота и углистый калий, образовав на образцах золотистые хлопья, выявили подмену, — а днем писала письма торговым агентам, в банки и своему североамериканскому партнеру. Все это и в самом деле очень неприятно. Сулит и экономический убыток, и ущерб для деловой репутации дома «Пальма и сыновья», ибо получатели груза вынуждены будут либо ждать, пока прибудет новая партия, либо довольствоваться тем, что есть.

Проходя мимо двери в гостиную, слабо озаренную последним светом дня, еще проникающим с улицы через оба окна, Лолита замечает огонек сигары и чей-то силуэт на турецком диване.

— Ты еще здесь?

— Захотелось спокойно покурить. Ты ведь знаешь — твоя матушка не выносит дыма.

Кузен Тоньо неподвижен. Фигура в темном фраке тонет в тусклом сумеречном свете. Выделяется лишь светлое пятно жилета и галстука под красноватым кончиком сигары. Раскаленные уголья маленькой жаровни, заполняя комнату теплым воздухом и ароматом лаванды, позволяют различить брошенные в кресло цилиндр, трость и плащ.

— Ты мог бы приказать, чтобы тебе разожгли камин.

— Да ни к чему это… Я скоро уйду. Мари-Пас принесла вот жаровню.

— Ужинать не останешься?

— Нет. Спасибо. Я в самом деле сейчас пойду. Вот только докурю…

Он слегка покачивается в такт своим словам. Красноватый отблеск углей дрожит на стеклах очков, играет на зажатом в руке бокале. Кузен Тоньо полдня провел в спальне доньи Мануэлы Угарте, как и всякий раз, когда мать Лолиты не расположена подниматься с постели. В таких случаях, поболтав немного с кузиной, он сидит у тетки, занимая ее разговором, играя с ней в карты или читая вслух.

— Она сегодня вполне ничего… даже рассмеялась раза два каким-то моим шуточкам… Еще я ей прочел двадцать пять страниц из «Хуаниты, или Благородства натуры». Какой роман, сестрица! Поверишь ли — я сам чуть не прослезился.

Лолита Пальма, подобрав юбки, садится с ним рядом. Кузен пододвигается, давая ей место. Она ощущает запах сигары и коньяка.

— Сколько же интересного я пропустила! Мать смеялась, ты плакал… Об этом в газету надо писать. В «Диарио Меркантиль».

— Да нет, в самом деле! Клянусь тебе таверной Педро Хименеса, что напротив моего дома! Чтоб мне никогда больше не увидеть ее, если вру!

— Кого? Мою мать?

— Таверну!

Лолита смеется. Потом легонько хлопает его по невидимой в полутьме руке:

— Дурень ты дурень. И пьяница.

— А ты — миленькая ведьмочка. Какой с детства была, такой и сейчас осталась.

— Миленькая? Глупости какие!

— Ведьмочка, ведьмочка…

Он хохочет. В темноте мелькает красный огонек его сигары. Семейство Пальма — единственная родня Тоньо. Ежедневные визиты в этот дом — давняя привычка, возникшая еще в ту пору, когда он приходил сюда с матерью. Та умерла уже довольно давно, но привычка осталась. Он здесь как у себя дома — в собственном трехэтажном особняке на улице Вероника, где обитает, если не считать слуги, один. Рента из Гаваны поступает бесперебойно. И позволяет ему не изменять вольготному однообразию своих привычек — спать до полудня, в половине первого бриться в цирюльне, обедать в кафе «Аполлон», читать газеты и предаваться сиесте там же, но на нижнем этаже, во второй половине дня посещать дом Пальма, завершать вечер легким ужином и долгим, до ночи, сидением с приятелями в кафе «Каденас», иногда поигрывать в карты. Время, остающееся от тех тринадцати часов, когда он спит, что называется, без задних ног, скрашивают ему две неукоснительно выпиваемые бутылки хереса или еще чего-нибудь подобного, что, впрочем, не оставляет на нем видимых следов: в шевелюре — несколько поредевшей, правда, — нет ни одного седого волоса, пуговицы двубортного жилета еще сдерживают напор очевидной, но не чрезмерной выпуклости, а счастливое свойство его натуры — неизменное благодушие — позволяет не обращать внимания на пошаливающую печень, которая временами дает себя знать и, как предполагает Лолита, размерами и консистенцией давно уже уподобилась двухфунтовому фуа-гра в портвейне. Кузена Тоньо это не заботит ни в малейшей степени. Когда кузина ласково дерет его за уши, упрекая в беспутстве, он отвечает, что на тот свет гораздо лучше отправиться на своих ногах, со стаканом вина в руке, в окружении веселых собутыльников, нежели сварливым и унылым старикашкой уползти туда на карачках. Так что уж будь добра, сестрица, налей мне еще. Если тебя не затруднит.

— О чем задумался, кузен?

Непривычная, сосредоточенная молчаливость Тоньо. В полутьме дважды промерцал, разгораясь ярче, огонек его сигары.

— Да так… вспоминаю…

— Что же ты вспоминаешь?

Тоньо и на этот раз ответил не сразу.

— Нас с тобой, — говорит он наконец. — Наше детство в этом самом доме. Носились взапуски по этим комнатам. Играли наверху, на террасе… Поднимались на вышку, и ты смотрела в подзорную трубу, а мне ее в руки не давала ни за что, хоть я и был намного тебя старше. Или, может быть, как раз поэтому… Помню твои косички… и эту повадку хитроумного мышонка…

Лолита медленно склоняет голову, зная, что в темноте кузен не заметит этого. Эти детишки ушли в какую-то совсем уже дальнюю даль. И она, и он, и все прочие. Остались позади, блуждают в немыслимых райских кущах, неподвластных беспощадной ясности и бегу лет. Там где-то — и эта девочка, следившая со смотровой башни, как скользят корабли под белыми парусами.

— Не хочешь ли завтра сопроводить меня в театр? — с деланой оживленностью спрашивает она. — Вместе с Куррой Вильчес и ее мужем. Будет представлено «Ясно, что дело темное», а водевиль — что-то там про солдата Поэнко.

— Да, я читал в газете. Решено. Я заеду за тобой перед спектаклем.

— Только, если можешь, прими более пристойный вид.

— Ты меня стесняешься?

— Вовсе нет. Но если пригладишь волосы и отдашь выгладить фрак и панталоны, будешь выглядеть очень презентабельно.

— Ты ранишь мою нежную душу, сестрица… Тебе что же — не нравятся мои наимоднейшие жилеты из мадридской лавки «Бордадор»?

— Очень нравятся. А еще больше понравятся, если на них не будет столько пепла.

— Ты сущая гарпия.

— А ты — увалень и неряха.

В темноте, уже совсем окутавшей гостиную, мерцают угли в жаровне и кончик горящей сигары. И на черном фоне слабым лиловатым свечением выделены прямоугольные проемы обоих балконов. Лолита по звуку догадывается, что кузен подливает себе еще коньяка из бутылки, стоящей, надо полагать, где-то рядом, под рукой. Еще минуту оба хранят молчание, дожидаясь, когда комната окончательно погрузится во мрак Потом хозяйка поднимается с дивана, ощупью нашаривает на комоде коробку спичек и керосиновую лампу, снимает стеклянный колпак, подносит огонек к фитилю. Становятся видны картины по стенам, мебель красного дерева, вазы с искусственными цветами.

— Убавь света… — просит Тоньо. — Посумерничаем.

Лолита почти до отказа прикручивает фитилек, так что в зыбком красноватом свете едва проступают очертания мебели и предметов. Кузен по-прежнему курит, неподвижно сидя на диване с бокалом в руке. Лица его не видно.

— Я вот тут недавно вспоминал… — произносит он, — как приходил сюда с матушкой… Ее вспоминал, донью Мануэлу и всех наших с тобой родных и двоюродных тетушек, кузин и прочую родню… Как они, все в черном, пили шоколад в этой самой комнате или внизу, в патио. Помнишь?

Лолита, уже вернувшаяся на диван, снова кивает.

— Помню, конечно. С тех пор, надо сказать, местность обезлюдела…

— А наши летние сезоны в Чиклане? Как лазали по деревьям и рвали фрукты с веток, играли в саду под луной… с Кари и с Франсиско де Паула… Я завидовал вам — отец дарил вам такие чудесные игрушки. Заводного Мамбрина даже стащил, но меня схватили на месте преступления…

— Помню. И высекли.

— Я сгорел со стыда, долго не мог глаза на вас поднять… — Длительная раздумчивая пауза. — И навсегда покончил с преступным прошлым…

Он снова замолкает. Как-то внезапно и мрачно, что совсем ему не свойственно. Лолита Пальма берет его за вялую покорную руку, не отвечающую на ее ласковое пожатие. Холодная, с удивлением отмечает она. В следующий миг Тоньо словно бы ненароком высвобождается.

— Ты никогда не играла в куклы, в разные там дочки-матери… Предпочитала сабли, оловянных солдатиков, деревянные кораблики брата…

Снова пауза. На этот раз чересчур затяжная. Лолита предчувствует, что скажет сейчас кузен, а тот, без сомнения, знает это.

— Я так часто вспоминаю Пакито, — бормочет он наконец.

— Я тоже.

— Думаю, его гибель перевернула твою жизнь… Иногда спрашиваю себя, как бы все это сложилось сейчас, если бы не…

Огонек исчезает — Тоньо гасит и тщательно растирает в пепельнице окурок.

— Ладно, — говорит он уже другим тоном. — Но, сказать по правде, я не представляю тебя замужем. Такой, как Кари.

Лолита улыбается в темноте — самой себе.

— Кари — совсем другое дело… — мягко уточняет она.

Кузен Тоньо согласен с этим утверждением. Сухое хмыканье сквозь зубы. Так не похоже на его обычный смех, раскатистый и полнозвучный. Мы с тобой остались одни, говорит он. Ты и я. И еще Кадис. И снова замолкает.

— Как звали того мальчика? Манфреди?

— Да. Мигель Манфреди.

— И эта беда тоже преобразила твою жизнь.

— Как знать, как знать…

Но вот, вновь обретя всегдашнюю свою веселость, он громко хохочет.

— Вот мы сидим с тобой здесь — последний в роду Карденалей, последняя из семейства Пальма… Закоренелый холостяк и старая дева. И, как я уже сказал, — Кадис.

— Как это тебе удается быть таким бессердечным и грубым?

— Дело наживное, дитя мое. Рецепт прост: годы, плоды виноградной лозы и — практика, практика, долгая практика…

Лолите отлично известно, что кузен Тоньо не всегда был таким. С юности он много лет любил кадисскую даму по имени Консуэло Карвахаль — очень красивую, многим желанную и высокомерно пренебрежительную ко всем на свете. Ради нее он был готов на все, что угодно, и рвался исполнить малейший ее каприз. Консуэло, однако, с удовольствием разыгрывала перед ним и за его счет роль la belle dame sans merci. И долго позволяла обожать себя, то подавая, то отнимая надежду. Помыкала им, как безответным и усердным слугой, наслаждалась поклонением этого долговязого забавника, владычествовала над ним самовластно и подвергала разнообразным унижениям, которым не дано было ни поколебать истинно собачьей, безропотной и великодушной верности, ни омрачить его неизменного благодушия.

— Почему же ты не уехал в Америку? Ведь когда Консуэло вышла замуж, ты вроде бы твердо вознамерился…

Кузен Тоньо остается безмолвен и неподвижен. Лолита — единственное существо на свете, в присутствии которого он иногда еще произносит имя той, кто иссушил и сломал его жизнь. Поминает без злости, без отчаяния. С глубокой грустью человека, потерпевшего поражение и примирившегося со своей судьбой.

— Лень стало, — проборматывает он наконец. — Я, знаешь ли, тяжел на подъем.

Эти слова звучат иначе — легко и беззаботно — и сопровождаются бульканьем вновь льющегося в бокал коньяка. И кроме того, добавляет он, мне просто необходим этот город. Даже теперь, когда французы у ворот. Прямые, узкие улицы, как по линейке прочерченные то перпендикулярно друг другу, то под острым углом, словно хотят спрятаться в своем мертвом пространстве. И та, едва ли не печаль наводящая отрешенность, которая, стоит лишь свернуть за угол, вдруг сменяется суматохой и сутолокой, шумом и гамом жизни.

— А знаешь ли, что мне нравится в Кадисе больше всего?

— Конечно знаю. Коньяк в кафе и вино в погребках у горцев.

— И это тоже. Но на самом деле больше всего я люблю этот запах трюмов, витающий на наших улицах, — запах корицы, кофе, солонины… Это, сестрица, запах нашего с тобой детства… И нашей ностальгии. А еще больше люблю, когда с крутого откоса улицы открывается корабль… намалеванный на синем или зеленом фоне, обозначающем море, с надписью сверху: «Магазин колониальных товаров».

— Ты — настоящий поэт, мой милый кузен, — смеясь, отвечает Лолита. — Я всегда это говорила.

Экспедиция окончилась полным провалом. Рохелио Тисон и Иполито Барруль целый день рыскали по Кадису с намерением отыскать тот иной, сокрытый от глаз, распалявший воображение комиссара город. Вышли спозаранку в сопровождении Кадальсо, тащившего затребованное профессором оборудование — небольшой барометр Спенсера, термометр Менье, детальный план города и маленький компас. Начали с окрестностей Пуэрта-де-Тьерра, где больше года назад обнаружен был первый труп. Затем в шарабане отправились на венту Хромого, затем вернулись в город и с планом в руках прошли, примечая каждую мелочь, по всему маршруту — по улицам Амоладорес, Вьенто, Лаурель, Паскин, Силенсио. В каждой из этих точек повторялось одно и то же: определялись на местности, делая привязки относительно заметных ориентиров и французской батареи на Кабесуэле, изучали соседние дома и углы падения ветров, равно как и все прочее, что могло оказаться полезным и имеющим значение. Тисон, помимо этого, прихватил с собой метеосводки Королевской Армады за те дни, когда происходили убийства девушек. И покуда он, провожаемый глазами верного Кадальсо, готового исполнить любое приказание, сосредоточенно ходил из стороны в сторону, как ищейка на трудной охоте, Барруль сравнивал эти данные с теперешней температурой и атмосферным давлением. Результаты обескураживали: если не считать того, что во всех шести точках дул восточный умеренный ветер, а давление было относительно низким, не обнаружилось не только ничего общего, но и никакой аномалии. Лишь в двух местах магнитная стрелка показала значительные отклонения, но в первом случае — на улице Амоладорес — это объяснялось тем, что поблизости был склад железного лома. В остальном розыски результатов не дали. Если и существуют места с какими-то особыми и отличными от других условиями, то зримых признаков этого не имеются. И установить их нельзя.

— Боюсь, комиссар, что ваши перцепции носят чересчур личный характер.

— Хотите сказать, я все это выдумал?

— Нет. Хочу сказать, что средствами, имеющимися в нашем распоряжении, дать физическое подтверждение вашим подозрениям не представляется возможным.

И теперь, отпустив Кадальсо с инструментами, они подводят неутешительные итоги дня, шагая вдоль стены монастыря Дескальсос в сторону площади Сан-Антонио с намерением закусить в харчевне на улице Веедор. Людей встречается мало: бродячий торговец контрабандными сигарами, который с благоразумной поспешностью шарахнулся в сторону при виде комиссара, да мебельщик-краснодеревщик, работающий у порога своей мастерской. День еще солнечный, погожий и нежаркий. Иполито Барруль, заломив набекрень и сдвинув на лоб шляпу, в черном плаще поверх расстегнутого старомодного сюртука, идет, сунув большие пальцы в жилетные карманы. Рядом с ним в самом что ни на есть отвратительном расположении духа поигрывает тростью, мрачно смотрит себе под ноги Тисон.

— Надо было бы сравнить условия в каждой точке в самые моменты убийства и падения бомбы. Установить, есть ли еще какие-нибудь константы, помимо мало что определяющего восточного ветра и показаний барометра… Надо было бы разнести все эти места по данным температуры, атмосферного давления, направления и силы ветра, по времени и еще по многим показателям… Наука в нынешнем своем виде с вашей картой ничего сделать не может. Что уж говорить про наши с вами слабосильные ресурсы…

Тисон не сдается. Огорченный очевидностью, он тем не менее держится за свою идею. Я испытывал эти ощущения, настойчиво твердит он. Я чувствовал, как воздух едва заметно меняет температуру и плотность. Мне казалось, что я нахожусь под колпаком, откуда выкачали воздух.

— Но сегодня-то ничего подобного не было, комиссар. Я же провел рядом с вами весь день — вы только бранились себе под нос.

— Может, было другое время суток, — угрюмо признает Тисон. — Может быть, требовались особые обстоятельства… Или это происходит лишь перед каждым убийством или каждым падением бомбы.

— Я допускаю любую возможность. Но признайте, что с серьезной, с научной точки зрения объяснить все это слишком… — Барруль посторонился, уступая дорогу женщине, которая вела за руку ребенка, — слишком трудно. Вы прочли книгу Эйлера?

— Начал. Но продвинулся не слишком… Я об этом не жалею. Мог бы сунуться в другой тупик — вроде вашего «Аянта».

— Не в этом ли и все дело? Избыток теории приводит к избытку воображения. И — наоборот. Пока что мы можем установить лишь, что в этом городе имеются места с особыми, отличными от всех иных и схожими между собой условиями температуры, ветра и прочего… Или как раз без этих условий. И места эти обладают некой магнетической силой, оказывающей двойное действие: они на расстоянии притягивают к себе бомбы и побуждают к убийству некоего злоумышленника.

— Это не так уж мало, — заметил Тисон.

— Однако у нас нет ни единого доказательства того, что это именно так. И не выявлена взаимосвязь между разрывами французских гранат и убийствами.

Комиссар упрямо качает головой:

— Это — не случайность, дон Иполито.

— Да? Тогда докажите.

Они остановились возле монастыря, на площади, в которую втекает, расширяясь, улица Компаньия. Лавки и цветочные лотки еще открыты. Праздный народ проходит между проулками Вестуарио и Карне или толпится вокруг четырех бочек, заменяющих столы, у входа в таверну «Андалусия». Перед лавкой ножовщика Серафина гурьба ребятишек с грязными коленками возится в пыли, фехтует на деревянных саблях, играя в испанцев и французов. В плен не берут, пощады не дают.

— Нет недостатка ни в ученых книгах, ни в научных теориях, ни в воображении, — гнет свое Рохелио Тисон. — Назовите это вихрями, особыми зонами или как угодно еще. Главное — это есть. Или было. Я испытал это на себе. Я уже говорил вам — это сродни ощущениям шахматиста… Подобно тому как за доской иногда бывает, что, только взявшись за фигуру, но еще не сделав ход и даже не зная, каков он будет, вы совершенно точно предугадываете катастрофу.

Барруль пожимает плечами — скорее осторожно, чем недоверчиво:

— Что-то вы сегодня особенно в ударе… Знаете, есть такое понятие у фехтовальщиков — sentiment du fer?[42]

— Да, это так. Но я уверен в своей правоте.

Постояв минутку, Барруль идет дальше. Вновь останавливается, поджидая, когда комиссар нагонит его. Тисон, сдвинув брови, по-прежнему хмуро упирается взглядом себе под ноги. Бывали в его жизни и более лучезарные моменты. Не столь мучительные. Вот он поравнялся с профессором, и тот продолжает:

— А вы не думали, что, быть может, эти ощущения возникают оттого, что чувствуете какое-то сродство с убийцей?

Тисон глядит на него подозрительно. Глядит не менее трех секунд. Голову мне не морочьте, профессор, бормочет он вслед за тем. Дело-то к вечеру. Однако Барруль не сдается. Может, может возникнуть этакая связь. В конце концов, известны случаи, когда людям, наделенным особой чувствительностью, снятся вещие сны, в которых, пусть частично, провидится грядущее. Многие животные загодя предчувствуют землетрясения или иные стихийные бедствия. Может быть, и человек тоже наделен возможностью наития. В известной, конечно, степени. В ходе столетий дар этот у большинства людей атрофировался. Но всегда были и есть люди со сверхъестественными свойствами. И быть может, убийца обладает могучим даром предчувствия. Поначалу этот инстинкт пробуждался теми же силами или природными условиями, которые заставляли бомбу упасть не куда-нибудь, а именно в это место. Потом чувства его столь обострились практикой, что он обрел способность действовать не после разрыва гранаты, а до него.

— Ну, то есть, как я сказал, человек исключительный, — завершает свою лекцию Барруль.

— Исключительная сволочь, хотите вы сказать, — с негодованием фыркает Тисон.

— Может быть… Один из тех, кого, перефразируя д'Аламбера, можно определить как существо опасное и загадочное, владеющее искусством окутывать покровом тьмы светлую саму по себе науку. Но позвольте мне вам сказать, комиссар: вполне вероятно, что и вы могли бы стать если не им, то таким же, как он, ибо какие-то наития и прозрения убийцы свойственны и вам. И это парадоксальным образом в плане чувствований ставит вас на одну доску с этим монстром… Вы ближе к пониманию его движителей, чем все остальные наши сограждане.

Они уже свернули за угол и под зелеными решетками и жалюзи балконов медленно идут вверх по склону Мурги. Барруль поворачивает к Тисону голову, всматривается в него, пытаясь понять, какое впечатление произвели последние слова.