Осада, или Шахматы со смертью Перес-Реверте Артуро

— Вселяет некоторое беспокойство, а? Как вам кажется?

Тисон не отвечает. Он вспоминает юную проститутку из Санта-Марии, лежащую вниз лицом. И кончик своей трости, скользящий по белой коже. И черный гнусный провал, который вдруг ощутил в своей душе.

— И не исключено, что именно этим можно объяснить вашу одержимость, далеко выходящую за рамки служебного долга, — продолжает профессор. — Вы знаете, кого ищете. Инстинкт подсказывает вам, как узнать его. И в этом случае наука — только помеха делу. Тогда это вопрос лишь времени и удачи. Как знать?.. В один прекрасный день ваши пути сойдутся, и вы поймете, что перед вами — он.

— Я узнаю в нем собрата по строю чувствований?

В хрипловатом голосе звучит угроза. Комиссар сам замечает это, а одновременно — и как меняется в лице его собеседник.

— Черт побери, я вовсе не это хотел сказать, — торопливо произносит тот. — Сожалею, что неловко выразился и невольно обидел вас. Однако согласитесь — никто из нас не знает, какие темные глубины таятся у нас в душе. И сколь зыбки иные границы.

Несколько шагов он проходит в молчании. Потом заговаривает вновь:

— Скажем так по моему мнению, эту партию можно играть только на вашей доске. Современная наука тут вам подспорьем не будет… Очень может быть, что вы и этот убийца видите наш Кадис не так, как все мы.

В мрачном смешке комиссара можно расслышать все, что угодно, кроме приязни. На самом деле, предупреждает он миг спустя, я смеюсь над собственной тенью. Над тем портретом, который нечаянно или намеренно принялся было набрасывать его спутник.

— Темные глубины, говорите…

— Да. Говорю. У вас, у меня, у кого угодно.

Внезапно Тисон чувствует потребность оправдаться. Жгучую потребность.

— У меня была дочь, профессор.

Нетерпеливо ткнув кончиком трости в землю, он резко останавливается. Глухая ярость закипает в нем, пронизывает до кончиков волос. Дрожь ненависти и внутреннего раздрая сотрясает все тело. Барруль, едва лишь зазвучал этот искаженный ненавистью голос, смотрит на комиссара иначе — с удивлением.

— Знаю… — бормочет он со внезапным смущением. — Несчастье… да… Я слышал об этом.

— Она была совсем еще девочкой… И теперь, когда я вижу эти истерзанные тела…

Услышав это, профессор едва ли не с ужасом прерывает комиссара, вскинув руку:

— Не хочу, чтобы вы говорили об этом. Я вам запрещаю.

Теперь черед удивляться настает Тисону однако он не произносит ни слова. Останавливается, смотрит на Барруля, безмолвно требуя объяснений. Тот вроде бы намеревается продолжить путь, но не трогается с места.

— Я слишком высоко ценю вашу дружбу, — неохотно, через силу произносит он наконец. — Хотя применительно к вам слово «дружба» можно употребить лишь условно… Скажем так — я слишком дорожу вашим обществом. И покончим на этом, хорошо?

— Как вам будет угодно.

— Вы, комиссар, из числа тех людей, которые никогда не прощают другим однажды проявленной слабости. И я не верю, что если, поддавшись давлению обстоятельств, вы чересчур разоткровенничаетесь передо мной, вам самому это понравится. Я имею в виду вашу жизнь… Ваши семейные дела…

Выговорившись и не дождавшись отклика, Барруль еще мгновение стоит в задумчивости и как будто сам размышляет над убедительностью своих резонов.

— Я не хочу лишиться такого партнера по шахматам.

— Вы правы, — отвечает Тисон.

— Разумеется, прав. Как почти всегда. Но сейчас я не только прав, но и очень голоден. Так что сделайте милость, пригласите меня на порцию омлета и поднесите чем-нибудь запить его. Сегодня я более чем заслужил стакан вина.

Барруль делает шаг вперед, но Тисон не следует за профессором. Вперив взгляд куда-то вверх, он стоит неподвижно — возле дома на углу улицы Сан-Мигель. Лепное украшение на фронтоне под крышей изображает архангела, мечом поражающего сатану.

— Смотрите… Вы ничего не замечаете?

Барруль глядит на него удивленно. Потом, проследив за взглядом комиссара, поднимает глаза на барельеф.

— Нет, ничего.

— Уверены?

— Вполне.

Рохелио Тисон, во внезапном озарении ухватив суть дела, спрашивает себя, что было прежде, что потом: он сначала взглянул на архангела, а уж потом появилось то ощущение, которое он отыскивал сегодня целое утро? Или оно, зловещее и хорошо знакомое, уже было заключено в картине, представшей его глазам? И он уверен, что пусть на краткий миг, но все же сумел проникнуть в то пространство, где самый состав воздуха, звуки и запахи — комиссар явственно ощущает совершеннейшее их отсутствие, — стремительно чередуясь, растворяются в вакууме вплоть до полного исчезновения.

— Да что с вами, Тисон? Что случилось?

И даже голос Барруля приходит поначалу словно бы издалека и как будто искажен неимоверным расстоянием. Случилось то, что я сию минуту прошел через один из ваших проклятых вихрей, пытается ответить комиссар. Или как их там. Но вместо слов он подбородком показывает на изображение святого Михаила-архангела, а потом озирается по сторонам, вглядывается в соседние здания, в перекресток, пытаясь накрепко запечатлеть это пространство и в мозгу, и во всех пяти чувствах.

— А-а, вы меня разыгрываете! — понимает профессор.

Но расплывшееся было в улыбку лицо перекашивает гримаса, когда он наталкивается взглядом на ледяные глаза комиссара.

— Здесь?

И, не дожидаясь ответа, вплотную подходит к Тисону и смотрит туда же, куда и он, — сперва вверх, потом по сторонам. Затем в растерянности качает головой:

— Бесполезно, комиссар. Боюсь, что только вы один… — И, вдруг осекшись, смотрит снова. — Как жаль, что вы отпустили своего помощника с инструментами… Вот сейчас бы они пригодились.

Тисон жестом просит его замолчать. Он стоит, не шевелясь, глядя вверх. Но наитие прошло — он уже ничего не ощущает. Перед ним — статуя Михаила-архангела в нише и крутой спуск Мурги. Все как всегда в шесть вечера любого дня. Тем не менее это было. Было, без сомнения. На мгновение он перешагнул порог неведомого и уже знакомого вакуума.

— Должно быть, я схожу с ума, — говорит он наконец.

И ловит на себе обеспокоенный взгляд профессора:

— Что мелете-то, а?..

— Вы раньше высказали то же предположение, но другими словами.

Тисон очень медленно идет по кругу, не переставая пытливо вглядываться в окрестные дома, но при этом тростью ощупывая перед собой землю, как слепой.

— Вы сказали как-то раз…

И замолкает, припоминая, что же сказал профессор. Не хотел бы я сейчас увидеть себя в зеркале, думает он, заметив, с каким выражением смотрит на него Барруль. И тем не менее в голове у него внезапно просветлело, что-то вдруг сделалось понятно. Будто из тьмы всплыли — разодранная плоть женщины, пустоты, молчания… И ведь сегодня тоже дует левантинец.

— Надо бы у французов спросить! Вот что вы сказали, профессор. Помните?

— Нет, не помню. Но раз вы говорите…

Комиссар рассеянно кивает, не вслушиваясь в его слова. Он ведет диалог с самим собой. Кажется, будто вознесший меч архангел наблюдает за ним из своей ниши с усмешкой. Такой же, как та, угрюмая и безнадежная, что, подобно удару хлыста, скользит сейчас по лицу комиссара Тисона.

— Очень может быть, что вы попали в самую точку, профессор… Наверно, пришло время спросить.

Вечер субботы. Оживленная толпа, выйдя из театра, по улице Новена втекает на Калье-Анча, обсуждает только что окончившееся представление. За вынесенным наружу столиком кафе, излюбленного моряками и эмигрантами, Пепе Лобо и его помощник Рикардо Маранья молча созерцают это дефиле. Корсары — да, они снова получили право официально именоваться так, ибо «Кулебре» пять дней назад возвращено каперское свидетельство, — сошли на берег утром и теперь вот сидят за столиком перед керамической бутылкой голландского джина, опорожненной больше чем наполовину. В свете фонарей по главной улице Кадиса шествует мимо них нарядная толпа — сюртуки, фраки, рединготы, плащи по лондонской и парижской моде; часовые цепочки и перстни, меховые дамские пелеринки и кружевные шали; но также виднеются кое-где суконные береты и широкополые шляпы с низкой тульей, короткие куртки, отделанные раковинами и с серебряными песетами вместо пуговиц, замшевые панталоны, баскины с бахромой или с вышивкой в виде плодов земляничного дерева, тонкого сукна плащи и накидки — это люди низкого звания возвращаются к себе в кварталы Винья или Ментидеро. Множество красивых женщин из всех сословий. Здесь же, разумеется, и депутаты кортесов, и более или менее зажиточные эмигранты, и блещущие плюмажами, эполетами, галунами офицеры — ополченских батальонов, испанской и английской регулярных армий. С тех пор как несколько месяцев назад кортесы приняли решение вновь открыть театры, вечерние спектакли — единственный вид публичных развлечений — как магнитом притягивают в ложи и кресла кадисский бомонд, как и пламенных поклонников Мельпомены из простонародья, заполняющих раек и галереи. Поскольку представления начинаются рано, вечер еще, можно сказать, только начинается, а погода для этого времени года превосходная, то большая часть гуляющих не спешит поднимать паруса: людей с положением и деньгами ждут пирушки, вечеринки, ломберные столы, а бедноту и любителей непритязательных досугов — таверны, где дешевое вино рекой, халео[43] с кастаньетами и гитарами.

— Гляди-ка, кто пожаловал, — говорит Маранья.

Пепе Лобо, проследив его взгляд, видит в толпе Лолиту Пальму в сопровождении нескольких приятелей и подруг. Он узнает кузена Тоньо и Хорхе Фернандеса Кучильеро, депутата от Буэнос-Айреса. А также и Лоренсо Вируэса во всем блеске — с саблей на боку, в бирюзово-синем мундире с лиловыми отворотами и эполетами инженер-капитана, в шляпе с кокардой, серебряным галуном и красным плюмажем.

— Наша хозяйка, — со всегдашним своим безразличием добавляет Маранья.

Пепе Лобо замечает, что Лолита увидела его. Чуть замедлила шаг и, слегка наклонив голову, послала капитану любезную улыбку. Она хорошо выглядит в своем темно-красном платье английского фасона, с черной турецкой шалью, заколотой на груди маленькой изумрудной брошью. В руках у нее — кожаные перчатки и атласная сумочка из тех, куда можно положить только веер и театральный бинокль. Никаких украшений, кроме простых изумрудных же серег. Бархатная шляпка с серебряной крупной булавкой. Дождавшись, когда хозяйка поравняется с их столиком, Пепе встает и в свою очередь отдает учтивый полупоклон. Не прерывая беседы со своими спутниками и не отводя взгляда от корсара, Лолита еще больше замедляет шаги. Кузен Тоньо, который ведет ее под руку, останавливается, достает из кармана часы и произносит какие-то слова, встреченные дружным смехом всей компании.

— Она ждет, что ты подойдешь и поздороваешься, — говорит Маранья.

— Похоже на то. Ты со мной?

— Нет. Я — всего лишь твой помощник, и общество джина меня более чем устраивает.

После краткого колебания Лобо снимает со спинки стула шляпу и с нею в руке приближается к группе. Краем глаза отмечая недовольный взгляд Лоренсо Вируэса.

— Вот приятная встреча, капитан! С благополучным прибытием в Кадис.

— Ошвартовались нынче утром.

— Я знаю.

— Тарифу наконец отбили. И нам дали вольную. Наш патент снова действителен.

— И это мне известно.

Она протягивает руку, и Пепе Лобо, слегка склонясь, быстро пожимает ее. Лолита Пальма говорит приветливо, очень спокойно и вежливо. Она, как и всегда, замечательно владеет собой.

— Господа, для тех, кто не знаком… Дон Хосе Лобо, капитан «Кулебры». А вы, кажется, уже имели случай общаться с моими друзьями… Мой кузен Тоньо, Курра Вильдес и Карлос Пастор, ее муж… Дон Хорхе Фернандес Кучильеро, капитан Вируэс.

— Мы знакомы, — сухо произносит тот.

Они обмениваются быстрым враждебным взглядом. И Пепе Лобо спрашивает себя, кроется ли причина такой неприязни в давнем, незакрытом счете, выписанном на Калете, или дело тут в присутствии Лолиты Пальма. Мы направляемся в кондитерскую Бурнеля, выпить что-нибудь, с невозмутимым спокойствием произносит она. Не хотите ли присоединиться?

Моряк отвечает сдержанной полуулыбкой, скрывающей легкое замешательство:

— Благодарю вас… Я тут не один. Со мной мой помощник.

Лолита обращает взгляд к столику. Посылает улыбку Рикардо Маранье, с которым познакомилась, когда осматривала тендер. Лобо хоть и стоит к помощнику спиной, однако может предугадать, что тот слегка привстанет со стула, в виде приветствия изящным движением поднимет на уровень глаз стаканчик с джином. От новых знакомств ты уж избавь меня, сделай милость, сказал он однажды.

— Я и его приглашаю.

— Он у нас нелюдим… Как-нибудь в другой раз.

— Как угодно.

Покуда происходит церемонная процедура прощания, депутат Фернандес Кучильеро — он в элегантном сером плаще с шафранно-желтым воротником и отворотами, в цилиндре, с тростниковой палкой в руке — говорит, что очень бы хотел, воспользовавшись счастливым случаем, расспросить сеньора Лобо относительно Тарифы. Услышать от очевидца о героической обороне. И о крупной неудаче французов. Как раз на понедельник в кортесах, в комиссии по обороне намечены прения по этому вопросу.

— Не согласитесь ли завтра позавтракать со мной, капитан?

Пепе Лобо быстро взглядывает на Лолиту. Но взгляд попадает в пустоту.

— Я в вашем распоряжении, сеньор.

— Вот и чудесно. Скажем, в половине первого в гостинице «Куатро Насьонес»?.. Там подают очень недурной пирог с устрицами и потроха с турецким горохом. И вина вполне пристойные — португальские и с Канар.

Пепе Лобо молниеносно прикидывает в уме. Комиссия по обороне ему, как сказали бы его матросы, до одного места, однако полезно свести знакомство с депутатом кортесов, если он тем паче — друг семейства Пальма. Может пригодиться. В нынешние времена да при его неверном ремесле никогда ничего не знаешь наперед, так что стоит быть предусмотрительным…

— Буду непременно.

Судя по тому как хмуро сдвинул брови капитан Вируэс, оборот, который приняла беседа, мало радует его.

— Сильно сомневаюсь, что сеньору Лобо есть что рассказать вам, — язвительно замечает он. — И еще сильней — что нога его ступала в Тарифу… Он держался от нее на значительном расстоянии — доставлял и увозил официальные депеши и донесения.

Неловкое молчание. Взгляд Пепе, скользнув по лицу Лолиты, останавливается на Вируэсе.

— Да, это так, — отвечает он спокойно. — Мы сидели на своей посудине и, как говорится, смотрели на быка из-за барьера… С нами вышло примерно так же, как с вами, сеньор: я ведь вас постоянно встречаю в Кадисе, хотя боевому офицеру самое место — на передовых позициях, на Исла-де-Леоне… Представляю, как тяжко истинному воину томиться здесь, вдали от огня и от славы, и греметь саблей по тротуарам… В бою, разумеется, вы показали бы чудеса храбрости.

Даже в желтоватом и несильном свете уличных фонарей заметно, как побледнел инженер-капитан. От цепкого, навостренного в опасных стычках и щекотливых положениях взгляда корсара не укрылось, как рука Вируэса инстинктивно дернулась было к эфесу сабли, но не завершила это движение. Оба знают — сейчас не время и здесь не место. И уж тем более — не в присутствии же Лолиты Пальмы и ее друзей. Благородный человек, офицер, каков Лоренсо Вируэс, позволить себе такого не может. В сознании этого и собственной неуязвимости Лобо поворачивается к капитану спиной, невозмутимым поклоном прощается с хозяйкой и остальными и, чувствуя, что Лолита с беспокойством провожает его глазами, отходит прочь — к столику, за которым сидит Рикардо Маранья.

— Нынче ночью не собираешься на тот берег? — спрашивает он помощника.

Тот смотрит с вялым любопытством:

— Вроде бы не собирался.

Пепе Лобо мрачно кивает:

— Тогда пойдем промыслим женщин.

Маранья по-прежнему смотрит на него вопросительно. Потом, полуобернувшись, — вслед Лолите и его спутникам, которые удаляются в сторону площади Сан-Антонио. Так он сидит некоторое время задумчиво и неподвижно. Потом церемониальным жестом разливает по стаканам остатки джина.

— Каких именно женщин, капитан?

— Подходящих к этому времени суток.

Бескровные губы помощника кривятся усмешкой особого рода — гнусноватой и скучающе-пресыщенной.

— Что предпочитаешь? На Калете и Ментидере предложат пролог в виде танцев и вина, в Санта-Марии или Мерсед все будет просто и без затей. Как в хлеву.

Пепе Лобо пожимает плечами. Джин, выпитый единым духом, обжигает ему нутро. И настроение неожиданно становится омерзительным, скверней некуда. Хотя, быть может, оно испортилось с той минуты, как он увидел Лоренсо Вируэса.

— Один черт. Лишь бы не ломались и, главное, разговоров не разговаривали.

Маранья медленно допивает свой стакан, вдумчиво оценивая ситуацию. Потом достает и кладет на столешницу серебряную монету.

— Тогда — на улицу Сарна, — предлагает он.

Между тем кто-то в это самое время все же плывет на другой берег бухты. Только держит курс не к Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария — нос баркаса нацелен западней, по направлению к обнаженной отливом песчаной банке в устье реки Сан-Педро, возле Трокадеро. В полнейшем безмолвии слышен лишь плеск воды за бортами. Черный треугольник латинского паруса, надутого свежим вестом, четко выделяется на фоне звездного неба. Давно остались позади стоящие на якоре британские и испанские корабли и расплывчато-черная линия городских стен, на которых там и тут поблескивают разрозненные огоньки.

Рохелио Тисон около часа назад взошел в Пуэрто-Пиохо на палубу этого баркаса, после того как его хозяин — контрабандист, до сих пор еще рискующий промышлять в бухте, — за соответствующую мзду уговорил часовых на причале Сан-Фелипе пялить слипающиеся глаза в другую сторону. И сейчас, под мачтой, до бровей нахлобучив шляпу и подняв воротник, скрестив руки на груди и опустив голову, комиссар ожидает конца этого путешествия. Холод оказался куда более влажным и пронизывающим, нежели ожидалось: зря не поддел под редингот еще чего-нибудь. Впрочем, это единственное, чего он не предусмотрел нынче ночью. Единственное упущение. Ко всем прочим деталям своей затеи он в последние дни отнесся с большим вниманием, рассчитал все до последней мелочи и, не скупясь, сыпал золото, призванное обеспечить ему и предварительную договоренность, и тайную доставку на место, и подобающий прием. Все должно быть надежно и безопасно.

Он томится нетерпением. Слишком долго пребывает здесь, в незнакомой обстановке, в море и темноте, вдали от своего города и привычной обстановки. Он чувствует свою уязвимость. Вот оно, нужное слово. У него нет привычки к морю, особенно когда скользишь по нему во тьме навстречу неведомому. Одолевая желание закурить — огонек сигары, предупредил его шкипер, могут заметить издали, — комиссар прислоняется к мокрой от ночной измороси мачте. Все здесь влажно — и деревянная скамейка, где сидит Тисон, и планшир, вдоль которого уложены весла, и фетр его шляпы, и сукно плаща. Капает даже с бакенбардов и усов, и кажется, будто сырость пронизала в самом деле до костей, достала до нутра. Он мрачно поднимает голову, оглядывается. На корме, возле штурвала, смутно виднеется безмолвный силуэт шкипера, а на носу бесформенным кулем свернулся прикорнувший помощник Для обоих подобные рейсы — дело привычное. Хлеб насущный. Звездный купол у них над головами ограничен берегами бухты и обрывается у почти невидимой сейчас линии горизонта, обозначая ее. Слева по борту комиссар различает где-то очень далеко впереди огни Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария, а справа, меньше чем в миле дистанции, — приплюснутые и продолговатые, более темные, чем все вокруг, очертания полуострова Трокадеро.

Тисон думает о человеке, с которым ему предстоит встреча. Установить его личность оказалось непросто, удалось нескоро и обошлось недешево. Теперь комиссар спрашивает себя, каков же окажется этот человек и удастся ли объяснить ему, чего от него добиваются. И можно ли будет заручиться его помощью в поимке убийцы, вот уж целый год разыгрывающего зловещую партию на шахматной доске города и бухты. И еще с понятным беспокойством прикидывает, благополучно ли завершится его путешествие — доберется ли до цели и вернется ли назад, не вмешается ли в ход дела, нежданно грянув во тьме, какой-нибудь шальной ружейный или пушечный выстрел. Рохелио Тисону до сегодняшней ночи никогда не доводилось ставить на кон свою должность и собственную жизнь. Однако он готов, если нужно будет, сойти в самый ад, лишь бы только найти то, что ищет.

14

— Странное это дело.

Симон Дефоссё в тусклом свете свечи, воткнутой в горлышко бутылки, внимательно рассматривает человека напротив. Типично испанское лицо — оливково-желтое, четко очерченное, с крючковатым носом. Густые курчавые бакенбарды переходят в усы. Взгляд темных глаз бесстрастен. Но в этом бесстрастии таится угроза. Похож по виду на военного или даже на геррильеро — из тех, что никуда не годны в открытом бою, но страшны, когда нападают из засады или застают врасплох. Однако Дефоссё уже знает, что неожиданный посетитель служит в полиции, и уж наверно не на рядовой должности. Если хватило денег и связей, чтобы оказаться здесь с охранной грамотой по-испански и по-французски в кармане. Если по дороге сюда не был ни схвачен, ни убит.

— Дело, которое мне без вашего содействия не решить, господин майор.

— Капитан, с вашего позволения.

— А-а, виноват.

Говорит по-французски довольно уверенно и правильно, отмечает Дефоссё. Раскатывает, как все испанцы, «р» да иногда, подыскивая подходящее слово, опускает глаза, морщит лоб. Однако понять его можно без труда, объясняется свободно. Несравненно лучше меня, вынужден признать капитан, который по-испански знает только буэнос диас, сеньорита, куанто куэста да мальдитас канальяс.[44]

— Вы отвечаете за свои слова?

— Я отвечаю за дела. А дела таковы, что из семи убитых девушек трех обнаружили там, куда вскоре после этого упали бомбы. Ваши бомбы.

Испанец сидит на колченогом расшатанном стуле, а несколько минут назад извлек из внутреннего кармана своего темно-коричневого редингота — просторного, длиной до пят — и разложил перед капитаном план Кадиса. Лейтенант Бертольди, который стоит снаружи на карауле, следя, чтобы никто не помешал беседе, обыскал незнакомца, когда тот появился, и удостоверился, что оружия при нем нет. Симон Дефоссё устроился на пустом зарядном ящике, прислонившись спиной к облезлой стене превращенного в склад огнеприпасов старого дома, что стоит на дороге из Трокадеро в Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария, невдалеке от банки, на которой чуть больше часа назад высадился этот странный гость. Долгий опыт общения с испанцами учит, что никому из них ни верить, ни доверять нельзя. Так что французский капитан, положив шляпу на стол, накинув на плечи шинель, держит саблю между колен, а заряженный пистолет — за поясом.

— И во всех случаях дул восточный ветер, левантинец, как у нас говорят, — добавляет посетитель. — Умеренный. И бомбы во всех трех случаях взрывались.

— Будьте так любезны, покажите на карте точное место…

Оба снова склоняются над схемой Кадиса. При свете огарка испанец показывает обведенные карандашом места. И Дефоссё при всем своем скептицизме — он по-прежнему считает все это полным вздором — чувствует холодок любопытства. В конце концов, речь о траекториях, о поражении целей. О баллистике. Сколь бы невероятным ни казалось то, что этот субъект припас для него за пазухой, это все же имеет отношение к работе, которой капитан занят каждодневно. К его расчетам, к разочарованиям и надеждам.

— Чушь какая-то… — заключает он, откидываясь на стуле. — Нет и не может быть взаимосвязи между…

— Есть взаимосвязь. Затрудняюсь сказать, какого рода и почему она возникает. Однако она есть.

Дефоссё пытается прочесть что-то в лице гостя. И будь это «что-то» одержимостью или исступлением фанатика, все было бы очень просто и беседа прекратилась бы в ту же минуту. Доброй вам ночи, сеньор, спасибо, что развлекли своей занимательной историей. Будьте здоровы. Однако же тут нечто другое. На лице человека перед ним — спокойная уверенность. Выношенная и твердая. Не похоже на игру ума, на плод воспаленного воображения. И по тому, как излагал он свое дело, тоже не скажешь, что склонен к фантазиям. Да и на службе в полиции фантазеры обычно не задерживаются. А этот, судя по наружности, служит давно и должность выслужил немалую. Да и прямо надо признать, что никакому воображению, как его ни воспаляй, такое выдумать, пожалуй, не под силу.

— И потому вы решили, что наш агент…

— Да, разумеется. — Губы испанца дрогнули в странноватой скупой улыбке. — Имелась некая связь, и я полагал, что она заключена в этом человеке. Полагал ошибочно.

— А что сталось с ним?

— Он ждет суда. И кары, положенной шпионам… Мы ведь на войне как-никак, о чем вы осведомлены лучше моего.

— Его приговорят к смертной казни?

— По всей видимости. Но это уже не мое дело.

Дефоссё размышляет о человеке, которого никогда не видел. Только получал — покуда приходила голубиная почта — от него депеши. И сейчас не знает даже, что подвигло того шпионить в пользу Франции — корыстолюбие ли, патриотизм или еще что. Не знал до сегодняшнего дня ни имени его, ни национальности. Это известно генералу Мокери, новому начальнику главного штаба Первого корпуса, после отставки своего предшественника, генерала Семелье, ведающего агентурной разведкой и подобными делами. Капитан предпочитает держаться от этого запутанного и мутного мира подальше. Так или иначе, он скучает без голубей. Донесениям, которые он получает теперь — у императорской армии есть, разумеется, в Кадисе и другие информаторы, — не хватает той скрупулезной точности, что была присуща шифровкам арестованного агента.

— Надо быть очень смелым человеком, чтобы появиться здесь, как это сделали вы.

— Да ну… — Испанец делает неопределенное движение рукой, будто очерчивая окружающее их пространство. — Это ведь Кадис. Люди плавают с одного берега бухты на другой. Впрочем, думаю, французскому офицеру нелегко понять это…

Он говорит очень свободно. Типично испанская раскованность, думает Дефоссё. Собеседник не сводит с него внимательных глаз. И вот наконец спрашивает:

— Почему согласились принять меня?

Капитан в свою очередь улыбнулся:

— Я прочитал ваше письмо, и мне стало любопытно.

— Благодарю вас.

— Не торопитесь благодарить… — Дефоссё качает головой. — Еще не поздно передать вас жандармам. Меня вовсе не прельщает перспектива попасть под трибунал за сношения с неприятелем.

Смешок звучит отрывисто и сухо. Но непринужденно.

— Пусть вас это не заботит. Мой пропуск скреплен печатью штаба корпуса. Кроме того, я всего лишь полицейский.

— Не люблю полицейских.

— А я — тех мерзавцев, что убивают пятнадцатилетних девочек.

Они молча смотрят друг на друга. Испанец — с безмятежным спокойствием, француз — задумчиво. Спустя минуту он вновь склоняется над планом Кадиса, подолгу вглядываясь в каждую карандашную пометку. До сей поры для него это были всего лишь очаги поражения. Свидетельства того, что цель накрыта, ибо в шести случаях из семи бомбы долетели до города и взорвались как должно. Для того, кто сидит сейчас по ту сторону стола, эти значки и отметки означают совсем другое — это вполне реальные образы семи девочек, замученных самым зверским образом. При всей своей сдержанности в отношении того, как вообще трактовать это дело, он ни на миг не усомнился в правдивости точного и детального рассказа. Никогда бы он не доверил ни жизнь, ни — если бы обладал им — состояние этому человеку, но знает твердо: он не лжет. В самом худшем случае — добросовестно заблуждается.

— Во всяком случае запомните, — говорит капитан наконец, — этого разговора не было.

Ну что за вопрос, разумеется не было, эхом откликается гость, изменившимся тоном своим показывая, что за время разговора — которого не было — окончательно освоился. Затем достает хорошей кожи портсигар, раскрывает его перед Дефоссё. Тот берег сигару, но не закуривает, а прячет ее в карман, откладывая редкое удовольствие на потом. Ветер сильно сносит, говорит он чуть погодя, водя рукой над планом. Сильно влияет на траекторию выстрела. На самом деле все влияет — температура и влажность воздуха, качество и состояние пороха. И даже знойная погода — от жары канал ствола расширяется, и это тоже воздействует на точность наводки.

— И больше всего хлопот — из-за того, что я не могу положить ядро, куда хочу. Точнее, не всегда могу.

Полицейский, который уже спрятал портсигар и держит незажженную сигару в пальцах, показывает ею на пометки, обозначающие места разрывов:

— А об этом что скажете?

— Это же видно с первого взгляда. Смотрите. Пять наших гранат попали в ближайшую к нам часть города, легли довольно кучно в нижней, южной его трети… И только эта долетела вот досюда, упала почти на пределе досягаемости.

— Сейчас бывает и подальше.

— Да. — На лицо капитана наплывает сдержанное удовлетворение. — Мало-помалу мы добились этого. И можно не сомневаться, рано или поздно в зоне поражения окажется весь город. Но в ту пору, когда бомба упала вот здесь…

— В тупичке за улицей Паскин, за часовней Дивина-Пастора.

— Именно. Это была настоящая и редкая удача. Прошло немало времени, прежде чем мы сумели достичь такой же дальности.

— Хотите сказать, что в тот день целились не туда?

Уязвленный Дефоссё чуть вскидывается:

— Сеньор, я бью по целям, до которых могу дотянуться. И раньше, а иногда и сейчас еще. Куда могу… Тут вопрос не точности, а дальности.

Испанец, кажется, обескуражен. Зажав в зубах незажженную сигару, он смотрит на план так, словно вдруг перестал узнавать его.

— Стало быть, вы никогда не знаете, куда упадут ваши бомбы?

— Иногда знаю. Иногда — нет. Знал бы наверное, будь у меня все данные по каждому выстрелу и в самый момент его — взрывная сила пороха, температура, влажность воздуха, сила и направление ветра, атмосферное давление… Но этого нет. А и было бы — мы же все равно не в состоянии произвести нужные расчеты.

Он кладет на карту и вторую руку. Шершавую, обветренную, с грязными, обломанными ногтями. Палец блуждает по кружеву улиц, будто прокладывая маршрут.

— А вот убийца — в состоянии. Он достигает точности, которая вам недоступна.

— Не думаю… Не думаю, что достигает намеренно и сознательно. — Дефоссё явно задет тоном собеседника. — Рассчитать это с такой точностью — превыше сил человеческих.

Знаете ли, с тех пор как человечество изобрело пушку, это одна из самых фундаментальных задач артиллерийской науки, добавляет капитан. Еще Галилей ломал голову над тем, как установить ту геометрическую фигуру, которую образует при определенных условиях траектория летящего снаряда. А он, капитан Дефоссё, бьется здесь, в Кадисе, над тем, чтобы установить и учесть факторы, воздействующие на эту самую траекторию. Температуру в канале ствола, сопротивление воздуха, силу трения. И прочая, и прочая… Много там всякого. Потому что ветер — это одно, а воздух в состоянии покоя — совсем иное. А здесь, в Кадисе, ветры создают самый настоящий лабиринт. Уж поверьте мне. Сколько месяцев кряду я обстреливаю город.

— Верю.

Испанец наконец закуривает сигару от свечки, воткнутой в бутылку посреди стола. Через закрытые ставни — стекол в окнах нет — доносится колесный гром: по проходящей невдалеке дороге едет какая-то повозка. Слышно, как солдаты обмениваются с лейтенантом Бертольди паролем и отзывом. И снова становится тихо.

— Насчет того, что вы мне рассказали… — продолжает Дефоссё. — Нельзя исключать, что все так и обстоит в действительности… Не знаю, разумеется, насколько этот ваш убийца сведущ в науках, но, без сомнения, способен высчитать то, что веками не давалось ученым. Он видит местность иными глазами. Вероятно, замечает там какие-то закономерности… Некую упорядоченность, скрытую от нас. Какое-то соотношение рельефа и точки попадания. Быть может, интуитивно ощущает, угадывает принцип, который когда-то, больше столетия назад, сформулировал математик Бернулли: «Если производится некоторое количество испытаний, в результате которых может произойти или не произойти событие А, и вероятность появления этого события в каждом из испытаний не зависит от результатов остальных испытаний, то такие испытания называются независимыми относительно события А».

— Не уверен, что правильно вас понял. — Полицейский вынул из рта сигару и слушает с огромным интересом. — Вы говорите о случайности?

Напротив, объясняет Дефоссё, о вероятности. Это чистая математика. Будет или нет удачен выстрел, произведенный, скажем, гаубицей, зависит от таких факторов, как время суток, ветер, климатические условия и тому подобное. Его канониры и он сам — вольно или невольно, сознательно или нет — тоже действуют согласно этим вероятностям.

Лицо испанца просветлело — он понял сказанное и по неведомой причине оно как будто успокоило его. Подтвердило его собственные умозаключения.

— То есть вы говорите, что, хотя и сами даже не можете определить, куда полетят ваши бомбы, они падают не как попало, не по воле случая, а в соответствии с какими-то правилами или физическими законами? Так?

— Именно так. В некоем своде или кодексе, который люди пока еще не в состоянии прочесть, хотя современная наука с каждым днем все ближе к этому, кривая, описываемая каждой из моих бомб, определена так же точно и непреложно, как орбиты планет. Разница между ними есть исключительно производная от нашего невежества. И в этом случае ваш убийца…

— Наш убийца, — с нажимом поправляет испанец. — Сами видите — с вами он связан не менее тесно, чем со мной.

В тоне его нет злой насмешки. Так, по крайней мере, кажется. И чем глубже погружается капитан Дефоссё в собственные построения, тем больше какой-то странной отрады находит он в них. Ситуация, представая под неким новым углом, становится привлекательна и очень приятна. Это подобно попыткам вслепую нашарить ключ к шифру. Отгадать какую-то техническую загадку.

— Ладно, пусть будет «наш»… Я хочу лишь сказать, что этот человек сумел на свой манер и с высокой точностью высчитать вероятность… Представьте себе машину, куда закладывают все те данные, о которых мы говорили, чтобы получить на выходе точное место и приблизительное время…

— И этой машиной стал убийца?

— Да.

Лицо испанца тонет в густом облаке табачного дыма. С явным интересом он, облокотясь о стол, подается вперед:

— Вероятности, сказали вы… А их можно вычислить?

— До известного предела. В юности я учился в Париже. Я еще не был военным и очень интересовался физикой и химией. В девяносто пятом ходил во Французский Арсенал слушать лекции Пьера-Симона Лапласа… Вам что-нибудь говорит это имя?

— Не припоминаю.

Ну, неважно, говорит капитан. Господин Лаплас еще жив и входит в число крупнейших французских математиков и астрономов. Но в ту пору он занимался химией, в том числе — применительно к производству порохов и литью пушек И на лекции говорил, будто можно с уверенностью утверждать: из нескольких возможных событий произойдет только одно, однако в принципе ничто не убеждает, что именно оно, а не какое-либо другое. Тем не менее, сопоставляя ситуацию с подобными ей и ей предшествовавшими, приходишь к заключению: весьма вероятно, что некоторые из этих возможных ситуаций не произойдут.

— Не знаю… — обрывает он себя. — Это не слишком сложно для вас?

Испанец криво улыбается. Половина его лица — на свету, половина — в темноте.

— Вы хотите сказать, «по зубам ли полицейскому такие премудрости»? Не беспокойтесь, переварю. Итак, вы говорили, что опыт способен отбрасывать менее возможные вероятности…

Дефоссё кивает:

— Именно так Метод состоит в том, чтобы свести все однотипные происшествия к определенному числу случаев, в равной степени возможных. И тотчас же найти среди них наибольшее количество случаев, благоприятствующих событию, чью вероятность мы пытаемся установить… Соотношение между ними и всеми возможными случаями даст нам меру этой вероятности. Понимаете?

— Да… Более или менее.

— Подвожу итог. Убийца наделен математическими способностями, которые применяет сознательно или интуитивно. При определенных физических условиях он отметает траектории и точки падения, невозможные для моих бомб, и сводит вероятность до абсолютной точности.

— Ах ты ж мать твою!.. Ну конечно же!

Эти слова сказаны по-испански, и Дефоссё глядит на него непонимающе:

— Пардон?

Тот не отвечает и не сводит глаз с плана Кадиса.

— Все это теория, разумеется… — бормочет он, словно думая о чем-то постороннем.

— Ну да. Однако это единственное, что, с моей точки зрения, дает рациональное толкование тому, что вы мне поведали не так давно.

Полицейский по-прежнему сидит, склонившись над планом. Сосредоточенно всматривается в него. Сигарный дым, соприкасаясь с пламенем свечки, завивается спиралями.

— А возможно ли такое, чтобы в нужное время вы ударили по точно определенным секторам города?

У него совсем иное лицо теперь, думает капитан. Взгляд стал жестче. На мгновение Дефоссё кажется, будто в углу рта блеснул клык. Как у ощерившегося волка.

— Боюсь, вы сами не понимаете, что предлагаете мне сейчас.

— Не бойтесь, — отвечает испанец. — Понимаю — и очень даже хорошо. Ну так что вы мне скажете?

— Можно попытаться. Но ведь я уже говорил вам: точность…

Попыхтев сигарой, испанец окутывается новым облаком дыма. Он заметно оживился.

Страницы: «« « ... 1415161718192021 » »»