Убить ворона Незнанский Фридрих
– Поменял. Проходите, пожалуйста! – Юрка пригласил следователя в квартиру.
– Кто-нибудь из старших есть? – спросил Турецкий.
– Только бабушка. Позвать?
Турецкий утвердительно кивнул. Юрка в тот же миг исчез на кухне.
– Ба! К нам следователь Турецкий пришел. Он дедушкин друг! – услышал Александр голос Юрки на кухне.
В комнату через минуту вошла жена Сабашова и молча кивнула на приветствие Турецкого. Она предложила Турецкому сесть, а сама осталась стоять у двери. Юрка выглядывал из-за ее спины.
Турецкий не знал, с чего начать. Жена Сабашова вопросительно смотрела на него, и от этого молчание казалось особенно неловким.
– Примите еще раз мои соболезнования, – тяжело вздохнул Турецкий. – Я недолго знал вашего мужа, но он был замечательным человеком.
Жена Сабашова опустила глаза в пол.
– Вы меня простите, но вот товарищи Валентина Дмитриевича собрали тут… Вы уж, пожалуйста!…
Турецкий неловко положил на стол конверт. В нем были деньги, собранные работниками Новогорской областной прокуратуры в помощь семье погибшего Сабашова.
Вдова быстро взглянула на конверт.
– Спасибо, – тихо сказала она.
В комнате снова воцарилось молчание.
– Антонина Петровна, я понимаю, что сейчас не подходящий момент для моих вопросов, – начал было Турецкий.
Вдова Сабашова снова быстро взглянула на следователя.
– Вы хотите что-то узнать о Вале? – помогла она Турецкому начать разговор.
– Да! – ответил Александр. – Вы не могли бы вспомнить тот день, когда Валентин Дмитриевич выезжал на свое последнее задание?
Антонина Петровна перевела взгляд на внука.
– Конечно, могу. А что конкретно?
– Вот он утром уехал в прокуратуру, а потом заезжал он домой?
– Да. Переоделся…
Ну, вот и все, – подумал Турецкий. – Все так просто. Сабашов перед поездкой к Бурчуладзе заехал домой.
– …поесть, правда, не захотел, торопился.
Стоп. Торопился. Значит…
– И сколько он пробыл дома?
– Минут двадцать.
Тихо– тихо, еще не все.
– Он говорил, куда едет? – спросил Турецкий.
– Да чего-то говорил…
– Он к Резнику собирался, – влез в разговор Юрка.
– К какому Резнику?
– Это отец моего одноклассника Сашки. Дед меня еще спросил. Говорит, у тебя есть телефон Резника? А Сашка давно уже не живет с отцом. Так мне пришлось ему звонить и попросить телефон отца.
– И что, Валентин Дмитриевич дозвонился к этому Резнику?
– Да! И они договорились с ним встретиться у Резника дома.
– Адрес Резника есть? – взволнованно спросил Турецкий.
– Да! Сашка сразу и телефон и адрес отца продиктовал. Вон, в календаре записан.
К Михаилу Ефимовичу Резнику необходимо было ехать на другой конец города. И Елена предусмотрительно решила выйти пораньше. Она в последний раз механически набрала гостиничный номер Турецкого. Номер оказался занят. Она набрала снова. И опять занято.
«С кем он так долго может говорить?» – нервничала Савельева.
Она продолжала беспрерывно набирать номер Турецкого, но он все время оказывался занят. Время шло, она чувствовала, что уже опаздывает. До трех часов оставалось двадцать минут, а добираться до Михаила Ефимовича было не меньше сорока минут. Она в последний раз безрезультатно попыталась дозвониться Турецкому, а потом на всякий случай перезвонила Резнику.
У последнего сработал автоответчик.
«Михаил Ефимович! Это Савельева! Я вас прошу извинить за мое опоздание. Я подъеду к вам минут на двадцать позже, чем мы договаривались. Но очень прошу дождаться меня».
Через сорок минут Елена была на месте. Это был старый восьмиэтажный дом с лифтом. Елена некоторое время постояла возле горевшей кнопки вызова лифта.
«Наверное, кто-то плохо прикрыл дверь», – подумала Савельева.
Когда она поднималась на второй этаж, лифт заработал.
«Вот так всегда у меня: или не дождусь и спешу, или опаздываю!» – усмехнулась Елена.
Она почти уже дошла до четвертого этажа. И в это время лифт остановился как раз на этаже Резника.
Лена растянула губы в вежливой улыбке, ожидая, что из кабины сейчас появится сам Михаил Ефимович.
Но из кабины вышел совсем другой человек. Она с трудом узнала его, хотя прожила с ним шесть лет.
Андрей был обросшим, лицо как-то сильно погрубело, взгляд стал темным и страшным. Савельев держал руки под курткой, как будто бы грел их. Свою жену он не заметил.
Поэтому первым порывом Елены было желание окликнуть мужа. Но что-то удержало ее. Савельев бегло оглядел номера квартир и шагнул к двери Резника.
Резник открыл дверь сразу, ну конечно же, он ведь ждал Елену. Савельев грубо втолкнул Михаила Ефимовича в квартиру и захлопнул за собой дверь.
Елена судорожно соображала, как ей быть: то ли позвонить Резнику, то ли дождаться Андрея в подъезде.
И вдруг услышала громкие голоса Андрея и Резника – за дверью бурно выясняли отношения.
«О чем он может спорить с Резником? Что у них общего? Они едва знакомы! Что вообще происходит?!»
И тут она услышала громкий хлопок. И почти сразу же из квартиры как-то даже не выбежал, не выскочил, а вывалился Савельев. Лена даже решила, что муж ранен, хотела выйти Андрею навстречу, но вдруг увидела в его руках пистолет и бессознательно сделала шаг назад, прячась за выступ. Савельев дернулся к лифту, потом хотел побежать наверх по лестнице. И наконец остановился возле стены и замер. У него были белые глаза загнанного зверя.
Кто– то внизу нажал кнопку, и звук лифта страшно испугал Андрея. Он неожиданно отбросил пистолет в сторону и побежал по лестнице вниз, промчавшись в полуметре от забывшей дышать жены.
Только минут через десять Елена вышла из своего укрытия. Страх все еще сковывал ее тело и мутил сознание. Она зачем-то подняла с пола пистолет и подошла к двери Резника.
Хозяин лежал на полу возле журнального столика. Стол был сервирован на двоих. На столе помимо шампанского и коньяка стояла ваза с фруктами, конфетами, орехами.
Елена несколько секунд широко открытыми от ужаса глазами смотрела на лежащее тело, потом вскрикнула, как будто бы только сейчас осознала происшедшее, и, выронив из рук пистолет, бросилась бежать из квартиры.
…Турецкий еще издали увидел, как из подъезда дома Резника выбежала женщина и заметалась по двору.
Когда машина подъехала поближе, Турецкий чуть не вскрикнул – это была Савельева.
Она выбежала на улицу, чуть задержалась возле автобусной остановки, как будто бы раздумывая, куда ей дальше бежать. И в последний момент вскочила на подножку отправлявшегося автобуса.
Дверь в квартиру Резника была приоткрыта. Александр достал пистолет и, осторожно толкнув дверь, заглянул внутрь. Уже с порога он увидел лежащего на полу человека. Рядом с ним была лужа крови. Тут же валялся пистолет. Александр осторожно оглядел квартиру, подошел к лежащему, проверил пульс. Человек был мертв.
Турецкий нашел в комнате телефон и набрал номер прокуратуры.
– Турецкий! – коротко бросил он в трубку. – Убийство по адресу, – Александр назвал адрес Резника. – Срочно направляйте оперативно-следственную группу. И оперов на квартиру к Савельевой. Необходимо задержать Елену Георгиевну Савельеву. Сообщите всем патрульным машинам. Пять минут назад Савельева садилась в автобус маршрута номер двенадцать…
Глава 49. ДРУГ ДЕТСТВА
На этот раз, отправляясь на допрос Чирка, Павел Болотов был на удивление спокоен. Еще недавно следователь, трепетавший этих допросов, как гимназистка, сегодня был вял, ленив, по пути в Бутырку рассеянно думал о своих мелких семейных делах, о том, что Ангелина права – пора взять отпуск и смотаться куда-нибудь.
Привели Чиркова. Павел поприветствовал его со скукой в голосе. Симпатия, которую Павел испытывал к бандиту, вдруг исчезла. Чирков сидел перед Болотовым, все так же по-волчьи щурясь, готовый, видимо, и дальше тянуть все ту же песню.
– Ну что? – спросил Болотов, едва Чирков расположился напротив него. – Что сегодня?
«Как же я устал!» – подумал следователь.
– И попрошу без патологии, – добавил Болотов, вспомнив безобразную сцену на допросе с Меркуловым.
– А ты в душу не лезь, – парировал Чирков.
– Ну что вы хотите… это моя профессия, – рассеянно сказал Болотов. – Мы что-то засиделись в юности. Меня интересуют ваши зрелые дела, когда вы обросли уже, что называется, своим кругом. Ведь вы понимаете, – доверительно сообщил Болотов, – что ваша биография интересна только лично мне, а ваш круг – следствию. Так или иначе мы выйдем на концы. Только для вас это будет… мучительно.
– Да ладно, мучительно… Что-то вы сегодня смотрите на меня так жалко?
«Господи, как же ты мне надоел», – подумал вновь Болотов, глядя на самодовольного Чирка.
– Я на вас, Чирков, смотрю не жалко, а с жалостью, – сказал Павел. – Кстати, возможно, сегодня наша последняя встреча.
– Это еще почему? – удивился Чирков.
– Начальство распорядилось передать ваше дело другому следователю.
Болотов устало и дружелюбно, даже с состраданием посмотрел на Чиркова.
– Вы же друзей не выдаете?…
– У меня нет друзей.
– Нет, Виктор, у тебя есть друзья, то есть друг.
– Какой друг?
– А вот этого я пока не знаю. Но рассчитываю скоро узнать его имя и фамилию. Если уж ты так своего друга бережешь, что же ты сглупил-то так? Что же ты его поминал что ни день?
В лице Чиркова выразилось смятение.
– Что друг? Какой друг? Мало ли с кем я в детстве дружил…
– Да ни с кем ты в детстве не дружил. С тобой дружить – дело опасное. Но друг у тебя был, и ты к этому другу привязан, Чирков. И уж какими ниточками или канатиками ты привязан – пока не знаю. Но то, что у тебя есть друг, причем давний, старый друг, еще с детства, если не с младенчества, то это я уж наверное знаю.
– Да как ты это знать можешь?!
– Могу. Слишком ты нажимал, что не один был все время. Ведь мог ты мне про крысу рассказать, что ты ее в одиночку истребил? Или шоколад – не сказал ведь, что сам, а друг надоумил. И с каким почтением ты об этом друге говоришь! Ей-богу, жалею, что мы с тобой не в друзьях.
– Мне легавые никогда друзьями не были.
– Все ты дерзишь, Чирков, огрызаешься.
Болотов вспомнил, что в пятницу родительское собрание, и вздохнул.
– Плохи твои дела, Витя. И у друга твоего тоже будут неважнецкие.
Чирков с яростью воззрился на Болотова.
– Да, у меня есть друг, – сказал он внешне спокойно, – только тебе его, шкура, никогда не поймать. Не допрыгнешь.
Болотов опять вздохнул, привычный к экспрессивным выходкам подследственных.
– Нет уж, Чирков, у меня, знаешь, свои принципы есть. Я с детства решил со злом бороться и зло искоренять. Чтобы потом настал коммунизм или рай божий – какая разница. И уж в какой форме зло ни предстанет, я его душил и душить буду. Ты знаешь, – доверительно обратился он к Чиркову, словно не замечая лютой ненависти его мины, – ты мне даже не особенно-то интересен. Ты, парень, заблудился. Тебе, можно сказать, не повезло. А вот кто тянул тебя по лабиринтам жизни – вот кто меня интересует. Этот твой друг по детскому дому, товарищ школьных игр и первых преступлений. Вот им-то я и займусь. А свои сказки ты теперь будешь рассказывать другому следователю. Может быть, тебе еще удастся произвести впечатление. А рассказываешь ты ничего… Ираклий Андроников… – сделал Болотов попытку пошутить.
– Не было у меня никакого друга, – угрюмо повторил Чирков. – Для тебя, считай, его и нет вовсе. Ты что хочешь делай, правдолюбец, а его ты не накроешь.
– Был и есть. Если бы не твоя истерика, мы бы еще долго голову ломали, – понуро признался Болотов.
«Действительно, мог бы раньше сообразить», – сказал он себе.
– И как ты его сыщешь? – спросил Чирков.
– Для начала займусь архивами в Яхроме, потом разыщу того пацаненка, которого ты, добряк, пощадил. Может быть, там что-то интересное для нас обрящется. Как веревочка ни вейся, а все кончик будет. О результатах моих поисков узнаешь по ходу дела.
– Да не будет никаких результатов, – издевательски сообщил Чирков.
– Будут, Витя, будут. Ты вот сказочник заядлый, а все в толк взять не можешь, что добро, оно всегда сильнее, чем зло. Я в это верю и пока не ошибался. Так что прощайте, Чирков. Так сказать, счастливо оставаться.
Чиркова увели, а Болотов еще некоторое время посидел один, припоминая последние допросы, прежнее колдовское обаяние бандита, почти гипноз, и нынешнюю свою апатию. Постепенно мысли его, однако, выровнялись, он вновь стал думать про отпуск, про родительское собрание в пятницу, и, кажется, жизнь его поворотила с ложного пути и вновь вышла на прямую, ровную дорогу.
В это же время арестант Чирков разговаривал со своим адвокатом Леонидом Аркадьевичем Сосновским.
– Я тебя спрашиваю, – с присвистом обращался к юристу Чирков, – что они могут знать про Яхрому? Что?
– Да ничего, – ровно отвечал Сосновский. – Я только не возьму в толк, почему вы так озабочены Яхромой. Ведь это, простите, такие темные времена, что вы и сами не упомните. И потом, почему вы решили, что следствие заинтересует ваша жизнь и деятельность от младенчества до семилетнего возраста?
– Я тебе сказал, что этот ублюдок из прокуратуры наводит стрелку на Яхрому.
– Это была, видимо, шутка… Вы изволили остроумно шутить с Болотовым, и вашу шутку поддержали. Я не понимаю, почему вы поддались на провокацию Меркулова и устроили, простите, истерику на допросе.
– Да какая шутка?! – гремел Чирков. – Я уверен, что этот Меркулов уже всю Яхрому исковырял…
– Да там ковырять нечего. Детский дом расформирован, после пожара в восемьдесят девятом году сгорели архивы. Восстановить, откуда вы появились в детском доме, кто были ваши родители, представляется весьма и весьма затруднительным.
– Но возможным?
– Для современной криминалистики нет ничего невозможного. Тут вопрос желания и заинтересованности…
Чирков выругался.
– Но во всяком случае, – утешительно продолжил Сосновский, – на расследование уйдет немало времени. При тупости Болотова – в три раза дольше, чем требуется. За этот срок вы уже будете на свободе.
«Или в преисподней», – подумал он про себя не без удовольствия.
Чирков завыл.
– Да не во мне дело, не во мне…
Сосновский величественно промолчал. Чирков тоже молчал, собираясь с мыслями.
– Вот что, – сказал он наконец, – теперь быстро, что тебе известно про сиротку.
– Какого сиротку?
– Ну, этого мальца, которого я тогда не кончил.
Чирков повторил, стуча на каждом слове кулаком по столу:
– Почему я его не убил?!
Сосновский улыбнулся:
– Здесь я все выяснил. После того как вы изволили умертвить полдюжины – как проницательно догадалось следствие – из опасения выдать сообщников, мальчик семи лет, чье имя вам вряд ли интересно…
Сосновский достал из кармана записи.
– Гм… так вот, мальчик был доставлен в Институт педиатрии с тяжкой психической травмой… Вот… Согласно истории болезни, на почве пережитого шока стала развиваться прогрессирующая психопатия по шизоидному типу. К настоящему моменту молодой человек является постоянным пациентом пятнадцатой городской клинической больницы, двенадцатого ее отделения.
– И что? – угрюмо спросил Чирков.
– У него аутизм.
– Что это?
– Это значит, что ему безразличен внешний мир. Он с этим миром не общается вовсе, а если что-то говорит, то большей частью нечленораздельно. У него сильные нарушения речи и провалы в памяти. Все события, предшествовавшие вашему появлению в его жизни, как и многие последующие, начисто изгладились. Даже если он что и вспомнил бы – что невозможно, – то вряд ли смог бы это выразить в словах. Так что единственный свидетель недееспособен.
– Лучше бы я его тогда убил… – упрямо повторил Чирков.
– Да уж, его удел поистине плачевен, – согласился Сосновский. – Чем так жить, так лучше вообще не жить, – привычно добавил он свою пессимистическую присказку.
– Да я не об этом… Плевать, что он псих, вдруг…
– Никакие «вдруг» невозможны. Это для криминалистики нет тайн. А в психиатрии есть свои ограничения. Человеческая душа как была потемками, так и…
– Значит, псих молчит?
– Нем как могила.
– Лучше бы он сам был в могиле.
– Пятнадцатая больница немногим лучше.
– Теперь дальше. Как я отсюда выйду?
Сосновский вздохнул.
– Я понимаю, это очень утомительно – здесь находиться, но придется подождать… Не все в наших возможностях…
– Я тебя спрашиваю, когда я отсюда выйду?! – с зубовным скрежетом возопил Чирков.
Сосновский вздохнул вторично:
– Не все в моих силах. Поскольку наш прежний план досадно сорвался, за вами будут внимательно следить. Тот единственный план, который мы сочли с вашими товарищами на свободе подходящим, связан с большим риском, причем рисковать придется не свободой, а жизнью…
– Не привыкать. Выкладывай.
– Мы рассматривали факт вашего ареста как досадную случайность – горящий мусоропровод, пионэры… Так вот что я думаю, уж нет ли у вас влиятельных недоброжелателей?…
– С чего это?
– Мне просто подумалось, что не могло ли так случиться, что тем, кто вами сверху… – Сосновский потыкал пальцем в потолок, -…руководит, может быть, вы немного надоели, сделались не нужны…
– Не засерай, дерьмоед.
– Мое дело указать вам на такую возможность… Вот что странно – когда звонили о пожаре, то звонили из другого квартала, откуда дом с горящим мусоропроводом не виден. Как, спрашивается, доброхоты узнали о пожаре или зачем они, заприметив дым, побежали на другой край района в таксофонную будку? Так что помыслите, кому вы могли быть неугодны там…
Сосновский вновь потыкал в потолок.
– Подумаю, – сказал Чирков, нахмурившись. Кто бы это ни был – выйду на свободу, – худо ему будет. Ну, так в чем твой план?
– Суть в следующем… – начал Леонид Аркадьевич.
Чирков склонился ухом к лицу Сосновского. Сосновский драматическим шепотом излагал план побега, размахивая большими белыми руками.
Глава 50. ЖЕЛЕЗНАЯ ЖЕНЩИНА
Когда Елена открыла дверь и увидела людей с направленными на нее пистолетами, она отступила назад и тихо сказала:
– Проходите!
Ей предъявили постановление на арест. Тут же произвели обыск. В качестве понятых были родственница Сабашова и пришедшая в это время к Савельевой ее коллега – Катя. Причем если соседка вызвалась сама помочь в этом деле, то учительница истории страшно разволновалась в связи с такой просьбой.
– Я ничего не знаю, – испуганно повторяла «подруга». – Я просто работаю в той же школе, что и она. И зашла сюда чисто случайно, по служебным вопросам.
Коллеге Савельевой пришлось объяснять, что от нее ничего не потребуется, кроме ее присутствия в этой квартире.
Елена во время обыска стояла, опираясь о стенку. Ей предложили сесть, но она отказалась. Савельева чувствовала, что «подруга» избегает ее взгляда, и потому старалась смотреть в пол.
Родственница Сабашова сидела недалеко от Елены. В какой-то момент она тяжело вздохнула и сказала в сторону Савельевой:
– Ах, Лена, Лена! До чего же тебя мужики довели!
Савельеву выводили из подъезда, держа под руки с обеих сторон. Весть об аресте учительницы мгновенно распространилась по соседним домам. Большая толпа людей собралась у ее подъезда. Люди энергично обсуждали случившееся.
– И весь ужас как раз в том, что она учительница! Отдаем им в школы своих детей, а потом не понимаем, почему они становятся преступниками, – сказала какая-то женщина из толпы.
– Неужто она убивала? – отозвался другой голос. – А ведь хрупенькая такая.
– Она ж не топором, наверное. А курок спустить – силы много не надо!
Савельева отрешенно глянула в толпу, и вдруг ее глаза задержались на стоявшем среди людей внуке Сабашова. Юрка болезненно и вопросительно смотрел на нее. Лицо учительницы вмиг изменилось, она сосредоточенно посмотрела парню в глаза, как будто бы старалась донести взглядом до него что-то важное. И в самый последний момент, перед тем как ее усаживали в машину, Елена отрицательно покачала Юрке головой.
Турецкий был в областной прокуратуре, когда ему сообщили, что Савельева арестована. Ему доложили, что взяли ее без каких-либо сложностей и проблем и что она отреагировала на арест так, как будто бы ждала его. А потому вела себя спокойно и не задавала лишних вопросов.
Дело поручили Сюгину, который недавно вернулся из Харькова. Турецкий попросил разрешения на допрос Савельевой.
Теперь он сидел в кабинете и ждал, когда ее приведут. Он пытался представить, как будет себя вести Савельева: как будет обращаться к нему, может быть, что-то просить или даже требовать, как будет хитрить, лгать, изворачиваться.
Когда ее ввели в кабинет, она смотрела прямо перед собой и не сразу увидела Турецкого. Александр отметил, что она совершенно спокойна.
«Железная женщина! – подумал Турецкий. – Или же хорошая актриса! Как же в ней все это сочетается – и чувствительность, и нежность, и жестокость, и сила воли. Поистине женщина навсегда останется загадкой для мужчины».
Когда Савельева увидела Турецкого, губы ее дрогнули. Лицо сделалось жалким и растерянным.
– Саша, – невольно вырвалось у нее.
Она подалась вперед, но жесткий взгляд Турецкого остановил ее.
– Садитесь, – холодно указал он ей на стул.
Она еще несколько секунд внимательно вглядывалась в его лицо, но оно было непроницаемо. И тогда отрешенное спокойствие вновь появилось на лице Савельевой.
Турецкий деловито и сухо объяснил ей ее законные права.
Елена, казалось, слушала невнимательно. Она рассматривала вымазанные в черной краске пальцы – следы от взятия отпечатков.
– Вы подозреваетесь в убийстве гражданина Резника. Что вы желаете сказать в свое оправдание? – спросил Турецкий.
Елена отрицательно покачала головой.
– Вы признаете себя виновной? – снова спросил Турецкий.
Елена молча покачала головой.
– Хорошо! – сказал Турецкий и закурил. Он предложил сигарету Савельевой.
– Не хочу, – отказалась она.
– Так вот, Елена Георгиевна! – начал Александр. – Не надо молчать. Просто не надо молчать!
Турецкий попробовал заглянуть Елене в глаза. Но она продолжала безучастно смотреть куда-то в сторону.
– Для начала возьмем все, что связано с катастрофой в Новогорске. Ты же замешана в этом деле. Накануне авиакатастрофы перед самым взлетом самолета твой муж покинул его и решил отсидеться у Бурчуладзе в тайге. Конечно, тебя вполне устроили его похороны. И все было бы в этом вопросе прекрасно, если бы не чудом уцелевший номер фотоаппарата, который, как выяснилось потом, не принадлежал твоему мужу. Но ты не растерялась и повела нас по ложному следу. Очень виртуозный и красивый ход. В деле появляется так называемая «муляжная женщина».
Турецкий перебирал фотографии женщины с голубями.
– Правда, я бы на месте твоего мужа изготовил бы фотографии обычной женщины. Но, как говорится, у каждого свои изыски. Дальше! Когда ты почувствовала, что мы прижали Лебедева – а он был человеком слабонервным и мог вдруг стать очень разговорчивым, – ты вместе с его сыном инсценировала его самоубийство. Кстати, почему ты мне сказала, что не знакома с Лебедевым? Неужели ты думала, что это трудно проверить? Его жена оказалась очень проницательной и откровенной женщиной. И она с огромным желанием поведала нам о своих женских переживаниях по поводу твоих «особых» отношений с ее мужем.
– У меня не было с Лебедевым никаких «особых» отношений, – неожиданно с жаром заговорила Савельева. – Это все ложь! Я готовила его сына в МГУ, и Лебедев два раза после занятий подвез меня домой.
Турецкий удивился тому, что женщина, которой предъявлены такие серьезные обвинения в тяжелейших преступлениях, вдруг столько энергии тратит на то, чтобы отрицать интимную связь с мужчиной.
– Хорошо! – перебил ее Турецкий. – Не будем касаться твоих интимных отношений с мужчинами.
Александр заметил быстрый взгляд Савельевой. Пальцы ее нервно теребили пуговицы на рубашке. Елену забрали из дома и привезли сюда в той же блузке, в которой она была в последнюю встречу с ним.
Он снова взглянул на руки Савельевой и вспомнил, как нервно расстегивал пуговицы на ее рубашке в последний их вечер.
Читать бесплатно другие книги:
