Убить ворона Незнанский Фридрих
Она как будто бы поняла его мысли и усмехнулась, прямо глядя ему в лицо. Пальцы замерли над верхней пуговицей, которую она расстегнула, как будто бы ей стало душно.
«А вот этот номер больше у тебя не пройдет!» – жестко, с холодной улыбкой посмотрел ей в глаза Турецкий.
Но она выдержала его взгляд. Турецкий закрыл папку с делом и отошел к окну. Он встал к Савельевой боком.
– Интересно, как тебе удалось заставить Лебедева написать такую изысканную предсмертную записку? – Александр снова взял легкий тон разговора.
Он подошел к столу и вытащил из папки документ. Это была предсмертная записка директора завода.
– Такое мог составить только писатель. Ценю твои литературные способности. «Мне как будто легче! – начал декламировать Турецкий. – О жизни думать не хочется. Опять жить! Нет, нет, не надо… нехорошо!»
– «И люди мне противны, и дом мне противен, и стены противны!» – перебив Александра, закончила Савельева.
– Это я так понимаю, ваш код. Шифр. И тоже с изыском. Чисто по-женски. Эффектно и с шармом!
– Это Островский. «Гроза!» Последний монолог Екатерины.
Турецкий на секунду задумался.
– Хороший кодовый знак! А кому и в связи с чем ты сообщала этот шифр, когда я был у тебя в последний раз?
Савельева удивленно посмотрела на Турецкого.
– Тебе кто-то позвонил, и ты произнесла слово в слово эти фразы. Неужели забыла? А у меня на подобные вещи исключительная память.
Елена что-то пыталась вспомнить.
– Да, я помню, – наконец, сказала она. – Это звонил мой ученик. Он готовился к сочинению по «Грозе» Островского.
– Допустим!
Турецкий открыл папку и записал: «Гроза». Назначить повторную судебно-графическую почерковедческую экспертизу предсмертной записки Лебедева.
– Идем дальше! Потом ты изумительно разыграла всю историю с Бурчуладзе. Ты так чудно мне ее навязала – и с этой медвежьей шкурой, и с планом его стоянок в тайге. Полная и блестящая имитация помощи следствию. Якобы даже мужа сдавала нам. Конечно, под предлогом неудавшейся семейной жизни. Только Бурчуладзе с Савельевым там не оказалось. Потому что накануне ты встречалась у Бурчуладзе со своим мужем и благополучно предупредила его обо всем.
– Я два дня была у мамы.
– Твоя мама утверждает то же самое. Но никто этого больше не подтвердил. А мама, как ты сама понимаешь, лицо заинтересованное. Итак, твой муж и Бурчуладзе были предупреждены о поиске их Сабашовым. Но тут же возникла еще одна проблема. Сабашов узнал о существовании в вашей цепочке Резника. И тогда последовал блестящий и быстрый план с кражей ружья. И Сабашов был убит из него. Тут есть, конечно, какие-то несуразности с тем, что дверь открывали родными ключами, а не инсценировали кражу со взломом. Что ключи оставили на месте преступления. Но в этом я усматриваю неопытность преступников. Конечно, ни твой муж, ни Бурчуладзе не были прирожденными убийцами.
– Ключи, – вдруг произнесла Савельева. – Я звонила тебе по поводу ключей. Их оказалось четыре комплекта вместе с теми, что вы нашли на месте убийства Сабашова. Хотя в магазине я брала замок с тремя комплектами ключей. И ключи мужа все это время были дома. И он не мог войти в дом.
– Ты можешь предъявить свои три комплекта? – спросил Турецкий.
– Один остался в моей сумке в прихожей. Двое других в первом ящике письменного стола в документах.
Турецкий снова сделал пометку. Он вызвал по телефону одного из членов своей группы и отдал распоряжение изъять из квартиры Савельевой ключи и отправить их на криминалистическую экспертизу.
– И вот что почти бесспорно – это убийство Резника. Здесь вообще все просто. Как только мы вышли на след Резника, ты тут же поняла, что его нужно ликвидировать. И как можно скорее.
– Все это какой-то жуткий кошмар! – вдруг сказала Елена.
Турецкий достал в шкафу телефон с автоответчиком, вставил кассету. Елена услышала свой голос, записанный на автоответчик Резника, где она сообщала, что опаздывает на встречу к нему, и просила его обязательно ее дождаться.
– Тут нервишки тебя подвели. А потому и оставленный на месте преступления пистолет с твоими пальчиками и следами твоих рук на ручке входной двери – все это выдает тебя с головой. Самой решиться на убийство! Такой чувствительной и хрупкой. Хотя другого выхода у тебя не оставалось. Слишком велики были ставки.
Удивительно, как ты спешила! Резник готовился встретить тебя достойно. Цветы, шампанское, фрукты и даже презервативы под подушкой. Но на это времени у тебя уже не было. Здесь ты пожертвовала женским удовольствием ради дела!
Елена снова вскинула голову.
– Перестань! – тихо сказала она.
Турецкий снова удивился тому, как Савельева ожила, когда он опять коснулся ее взаимоотношений с мужчинами.
Турецкий сам злился на себя за то, что цеплял Елену мужиками. Он все еще ревновал ее и ничего не мог с этим поделать. А еще он не мог успокоиться оттого, что им столько времени вертела преступница, а он этого не замечал.
«Хотя рядом с такой женщиной можно было потерять и голову, и профессиональный нюх!» – пытался оправдаться он сам перед собой.
– Хорошо, не будем касаться частностей вашей личной жизни! И продолжим дальше!
– Я плохо себя чувствую, – сказала Елена.
Он внимательно посмотрел на нее – она была очень бледна.
– Хорошо, – Турецкий вызвал по телефону сотрудника милиции и дал распоряжение, чтобы ее увели.
Повесив трубку, Александр подошел к Елене и твердо, внушительно сказал:
– Не глупи, Лена! Расскажи сама, чистосердечно, обо всем.
Появился сотрудник. Елена поднялась и сделала шаг к выходу. В дверях она остановилась и повернулась к Турецкому:
– У меня одна просьба!
– Да, я слушаю, – сказал Турецкий.
В этот момент он увидел в ее глазах такую сложную гамму противоречивых чувств, что на миг у него промелькнуло сомнение по поводу того, что он сейчас изложил Елене.
– Я купила замок от входной двери полгода назад. И вместе со мной покупал его в магазине нашего завода Резник.
Сказав это, она беспомощно улыбнулась. Но эта улыбка была адресована уже не Турецкому, а кому-то другому, невидимому и страшному, кто закрутил ее в водовороте этой нелепой и жуткой трагедии.
Сразу же после допроса Турецкий поехал на завод. И в заводском магазине допросил продавца по поводу приема и продажи дверных замков.
– В этом плане у нас все было четко, – рассказывал, посмотрев документы, продавец. – Все замки номерные, с гарантийными талонами. Выписывая их, мы оставляли под копирку второй экземпляр у себя.
Турецкий обратил внимание, что на гарантийных талонах указывалась фамилия покупателя. Ему не составило труда отыскать талон Савельевой.
– Скажите, пожалуйста, а кто обычно получал очередную партию замков? – спросил Турецкий у директора магазина.
– Вы знаете, магазинчик у нас небольшой, даже товароведа нет. Обычно все проходило через заводской склад готовой продукции. Они и привозили.
– Скажите, пожалуйста, – обратился Турецкий к начальнику цеха, занимавшегося изготовлением дверных замков. – Ваши замки действительно имеют гарантию? Один к миллиону?
Начальник цеха – грузный пожилой мужчина – сразу после предъявления Турецким удостоверения следователя стал сильно потеть.
– Да-да, конечно… – как-то слишком поспешно ответил он.
– И безо всяких исключений? – уловил некоторую неуверенность в голосе начальника Турецкий.
– В каком смысле? – чуть запнулся начальник.
– Это очень простой вопрос был, – сказал Турецкий, главный смысл вопроса как бы упрятав за словами.
Начальник цеха замялся.
– Вы имеете в виду…
– Вы знаете, что я имею в виду, – посильнее надавил следователь.
– Ладно, – вздохнул начальник. – Михаилу Ефимовичу теперь уже ничем не повредишь! А вам, по всей видимости, это очень нужно знать.
Начальник цеха некоторое время помолчал, не зная, как начать свой рассказ.
– В общем, большой охотник Михаил Ефимович был до баб! В общем, пришел он раз ко мне и говорит: "Хочу одну свою телку разыграть! Она у меня больно любит, чтоб необычно все было. И при этом становится просто бешеной бабой. Мы с ней на ее даче встречаемся. Хочу сюрприз ей сделать: всю постель там лепестками роз засыпать, шампанское разлить по всем бокалам…" Я не сразу тогда понял, что он от меня хотел. А он говорит: «Я на днях этой своей телке на даче замок врезал, из нашего же магазина замок. В общем, сделай-ка мне ключи от ее замка. Я за весь замок заплачу». И показал номер… Меня посадят?…
Турецкий попросил показать ему заготовочный шаблон, по которому был сделан ключ для Резника. Начальник цеха легко и быстро нашел его.
– Скажите, а какой заготовке соответствует замок вот с этим номером? – Турецкий показал гарантийный талон на покупку замка Савельевой.
Начальник цеха посмотрел на талон.
– Так именно под этот замок я и делал ему ключи! Меня посадят?
– Вас запрут! – гаркнул Турецкий. – А ключ выбросят!
Осмотр складских и подсобных помещений цеха готовой продукции, начальником которого был Михаил Ефимович Резник, ничего не дал. Тут уже работала целая бригада, но документы были в порядке, никаких следов нарушений не обнаружено.
Турецкого заинтересовал только найденный в сейфе у Резника ключ, который не подошел ни к одной двери цеха.
– Да куда уж только не тыкали, – доложили Турецкому. – Это, может, вообще не отсюда.
– Возможно, – задумчиво произнес Турецкий.
«Если Резник хранил этот ключ в сейфе, значит, он от какой-то важной двери», – подумал он.
Турецкий в сопровождении одного из сотрудников своей группы еще раз обошел весь цех, заглядывал во все углы, но и сам ничего подозрительного не увидел.
Он собирался уже уходить и тут под лестницей обнаружил незаметную дверь – правда, без замка.
– Что у них тут?
– Старый туалет. Им уже давно не пользуются.
Турецкий заглянул в комнату. Старый туалет был заброшенным, и сразу бросалось в глаза, что им давно уже не пользовались. Огромные щиты сухой штукатурки, покрытые толстым слоем пыли, были сложены вдоль всех стен.
– Ну-ка, – кивнул Турецкий, – давайте их отодвинем.
Немного помедлив, «важняку» стали помогать. Хотя, конечно, считали, что московский «важняк» просто выделывается. Пылища стояла столбом, Турецкий умаялся сваливать тяжелые щиты и уже сам жалел, что затеял эту уборку.
– Дверь, – услышал он почти разочарованный голос.
Это действительно была дверь, но какая! Нувориши обожают ставить такие бронированные ворота на свои квартиры.
И ключ, лежавший в сейфе Резника, конечно, сразу же ее отворил.
Турецкий надеялся найти за этой дверью, наверное, сокровища Али-Бабы, или сразу все улики, или хотя бы одну, но очень важную. Он обманулся.
Довольно просторная кладовка была набита хламом. Мешки, ящики, сломанные птичьи клетки, несколько огромных дюралевых контейнеров с дырочками. Контейнеры, разумеется, тоже открыли, но ничего в них не было. Только в одном лежала пластмассовая ванночка.
Турецкий повертел белую пластмаску в руках и уже хотел ее отбросить, но вдруг вспомнил: «Стоп, именно такие ванночки нашли у замерзшего астролога Кивелиди. Если, конечно, он действительно сам замерз, без посторонней помощи. Нужно снова поднять это дело».
В прокуратуре тоже были новости – в квартире у Резника, вернее, в его подвале нашли тетрадь в линеечку, подписанную: "Тетрадь по русской литературе ученика 8 "Б" класса Лебедева Алексея".
Александр полистал страницы школьных сочинений, написанных в тетради. Одно из них было по «Грозе» Островского. В середине этого сочинения была вырвана страница.
– Интересно, да? – спросил следователь, который вел дело Резника. – А вот результаты повторной почерковедческой экспертизы.
Турецкий пробежал глазами заключение. Все то же самое, что и в первый раз, – почерк Лебедева. Но была и еще одна криминалистическая экспертиза, которая установила: бумаге, на которой была написана записка, не менее пятнадцати лет. Недостающая страница из тетради сочинений как раз и являлась «предсмертной запиской» Лебедева.
Турецкий сел и уставился на телефон.
Сейчас надо было сделать простую и очень правильную вещь – позвонить прокурору области и сказать:
– Я дурак. Савельева не виновна.
Но он этого не делал. Он сидел и тупо смотрел на черную трубку.
«А почему не виновна? А как же убийство Резника? Тут-то уж все сходится. Тут-то двух мнений быть не может». Но чем громче он кричал это себе, тем яснее понимал – может, может быть и два, и десять, и тысяча мнений. Ясно одно – Савельева никого не убивала.
Он уже протянул руку, чтобы взять этот ненавистный телефон, как тот зазвонил сам. Турецкий отдернул ладонь, словно его ударило током.
– Да, Турецкий, – наконец ответил он хрипло.
– Саша, это Меркулов. Можешь на пару дней бросить все?
– Что, опять?! – не поверил Турецкий.
– Да нет, не в этом дело. Чирков сбежал!
Глава 51. В ОГОРОДЕ БУЗИНА…
Москва захлебывалась от возмущения. Все киоски пестрели газетами с крупными угрожающими шапками: «Город в руках банды Чиркова»; «Самое громкое преступление века»; "Побег из «Алькатраса»". Телевидение день и ночь вещало об опасности, нависшей над гражданами, – дескать, если Чирков обнаглел настолько, что устраивает себе побег среди бела дня в центре города, на глазах у всей честной милиции, то ждать хорошего скромному обывателю в собственных квартирах и на улицах города нечего. Безнаказанность вора и рецидивиста очевидна, а беспомощность органов ясна даже младенцу.
Турецкий с аэродрома не стал заезжать домой. «Брегет» показывал без одной минуты восемь, стало быть, самое время повидаться с Меркуловым, который наверняка сейчас в утренней спешке снует по квартире, бреется, поджаривает традиционную яичницу для завтрака и вспоминает о сбежавшем кофе, когда вся кухня наполняется горьковатым горелым запахом. Константин тоже холостяковал в эти дни. Своих жен они отправили в Ригу вместе. Вернее, это скорее жены оставили Турецкого и Меркулова наедине с бытом, а сами решили немного развлечься. Дочка Меркулова готовилась к экзаменам и поэтому переселилась в общагу к своим подругам. Сейчас Александр подумал, что все это к лучшему, – слишком много проблем навалилось на Константина.
Уже на лестничной площадке Турецкий понял, что картина «Утро заместителя генпрокурора», нарисованная им в воображении, недалека от реальности. От дверей Меркулова несло нестерпимым чадом сплывшего кофе.
– Привет, – Константин в белой рубашке выполнял свой последний перед выходом на работу утренний ритуал – завтрак – необычно рано.
– Малютов просит прийти потолковать, как он говорит, пораньше. В десять приедут представители Госдумы. Надо будет приготовить для них связную версию случившегося. Видал, как пресса завизжала. Теперь покоя не жди.
– А что, у нас когда-нибудь крутились спокойные дела? Где, кстати, Гриша? Ты так и не рассказал.
– Сгубил я Григория из-за собственной дурости. После расскажу. Сейчас еще не могу, сердце болит, да и история не завершена.
– Месть?
– Как ты догадался? – проиронизировал Меркулов. – Пойдем со мной к Малютову. Познакомишься… А то снимут в связи с Чирковым – и не увидишь очередного генпрокурора. Президент у нас любит публично высекать и примерно наказывать.
– Да что он, девица на подиуме, чтобы на него глазеть? Я имею в виду генерального – не Президента. Давай лучше рассказывай, что произошло. Как Чиркова упустили?
– Ну раз ты такой деловой, езжай в госпиталь МВД, допроси конвоира. Он один остался в живых. Чирков бежал, как ты понимаешь, не из стационара, а из «воронка» при перевозке на процедуры в Институт Герцена.
– Заболел, что ли? – не поверил Турецкий.
– Ага! Счас. Туфта, как ты понимаешь. Но на этот раз получилось. Грамотно, ничего не скажешь. Давай, Саша, бери лично это дело в руки. Без тебя мне не справиться. Ты же понимаешь, что найти этого подонка для нас вопрос профессионального престижа… Совести, что ли… – Меркулов не любил громкие слова, а потому несколько стушевался, благословляя Турецкого на подвиги.
Турецкий отправился в больницу МВД. В палате у высокого окошка лежал с забинтованной головой сержант конвойного полка Самойлов. Благодаря счастливой случайности, он не погиб в тот роковой день и теперь смиренно давал показания, не чувствуя никакой своей вины. Турецкий обрадовался, что врач разрешил Самойлову вставать, значит, не нужно будет сидеть в палате у постели больного, где вокруг, развесив уши, как локаторы, несут свою вахту любопытствующие.
– Писать уже можете? – осторожно прощупал почву Турецкий.
Конвоир поводил синими, отечными кистями рук.
– Не пробовал. Но вряд ли.
– Что ж. Тогда я сам заполню протокол, а вы подробно расскажете об этой истории.
– Да у меня уже все записывали. Я сидел в кабине водителя. Ехали по обычному маршруту номер три.
– Кто выдавал маршрут?
– Командир дивизиона, подполковник Петков. Ну, ехали, значит. На углу Ленинградки и Беговой на нашу машину вдруг вылетел бензовоз, так неожиданно, прямо под колеса.
– Постойте-постойте! – Перед Турецким лежала карта маршрутов, специально разработанных для транспортировки заключенных. – Угол Беговой, это разве третий маршрут? Вы что-то путаете!
– Ничего я не путаю… – замялся сержант. – Мое дело маленькое, но к чему эти маршруты составляют, не знаю. По ним разве проедешь в пробках в десять утра? Так у нас все заключенные поубегают, если мы инструкции соблюдать будем. Короче, мы всегда ездим по одному пути, где машин меньше.
– Поня-ятно, – угрожающе потянул Турецкий. Преступники, конечно, отлично знали наше российское разгильдяйство, а водитель, стало быть, погиб по собственной халатности и глупости. – Значит, вы самовольно сменили маршрут и, вероятно, ответите за это.
– Я тут ни при чем. Водитель так решил.
– По инструкции вы не имели права соглашаться. И что с бензовозом?
– Наш шофер резко отвернул и врезался в ограждение, там, знаете, по берегу железная решетка идет. Погиб… Я потерял сознание. Ничего не помню. Только короткая, яркая вспышка перед глазами. Подумал, каюк! Насчет бензовоза – ни номеров, ни кто там сидел, не видел. Авария произошла в доли секунды.
Чтобы представить дальнейшее, не нужно было обладать развитым воображением. Конвоиры, сидевшие в воронке, в панике выскочили из машины, а на улице их уже ждали бандиты с автоматами. Несколько прицельных выстрелов, и дорога к Чиркову открылась, как ворота Сим Сима. Действительно, наглости и хладнокровному расчету готовивших нападение можно было только удивляться. Один раз они оказались близки к неудаче – если бы шофер не пренебрег мерами безопасности и точно следовал инструкции, то бандиты так и не смогли бы вычислить путь Чиркова. Но им повезло, повезло, как должно было повезти в нашей стране всякому несчастному случаю, всякой беде, всякому пройдохе, который мог быть остановлен по логике вещей, но по абсурдной реальности прошел благополучно до завершения своего злодеяния. Теперь поздно было всплескивать руками, досадовать, нужно было искать, и Турецкий решил танцевать от печки – пристально осмотреть квартиру и дачу, где проживал Чирков.
В показаниях рецидивиста, которые внимательно прочитал Турецкий в уголовном деле, много было напичкано всего – бравады, кривляния, стремления выгородить себя, не проявлялось только самого главного – под патронажем какого «черного барона» работал знаменитый авторитет, на чью совесть списывал он кровь своих жертв и кто обязан помочь ему в трудную минуту. Чирков искусно скрыл главное для себя имя, попытался даже представить дело так, будто и не было в его преступлениях направляющей руки, но конечно же понятно, что за спиной убийцы и вора стоял вполне респектабельный господин. И вот этот-то покровитель интересовал «важняка» прежде всего.
«Если бы побега не случилось, его следовало бы инспирировать – так, кажется, завещал великий Ленин. – Баран непременно потянется к своему вожаку в овчарню. На этот раз нужно ни в коем случае не упустить момента».
Квартирка, где обитал Виктор Чирков, выходила окнами на улицу Александра Невского, но присутствие главной улицы столицы – Тверской – ощущалось постоянно. Ни днем ни ночью не было спасения от массированной газовой атаки и автомобильных сирен. Консьержка понимающе поджала губы, глянув на документ Турецкого. Важный пост позволял ей время от времени подкармливать банальное человеческое любопытство. Она уже несколько суток подряд дотошно прочитывала газеты и рассказывала товаркам о слежке за квартирой бывшего жильца. Конечно, никто из оперативников и не помышлял, что Чирков окажется столь наивным и сунется в собственную берлогу, но охрана квартиры была совсем не лишней. В отчаянии рецидивист может предпринять попытку ликвидировать кое-какие компрометирующие документы или забрать энную сумму денег из загашника. Впрочем, Турецкий мало надеялся на успех – такие опытные преступники всегда живут под мечом ареста, а потому готовятся к нему загодя, переправляя самые необходимые и секретные вещи к своим подельникам.
Комнаты, обставленные по последнему слову дизайна, выглядели между тем серыми и запущенными – сиротливо сбитое на постели одеяло, выжатый лимон на ночном столике, на мебели толстый слой пыли. Видно, что хозяин уехал отсюда спешно, беззаботно, полагая вскоре вернуться. Громадный телевизор со спутниковой антенной, огромное количество ваз на полочках, дорогой аквариум – все свидетельствовало о холостяцком достатке. Турецкий подошел к суперсовременному музыкальному центру. Шторки проигрывателя открывались сами – стоило поднести к ним руку. Лазерных дисков тут же валялась в беспорядке целая куча, на любой вкус – классика, попса, рок, барды.
«Любил, видать, изверг на досуге посентиментальничать, поплакать над хорошей мелодией». Ящики стенки, которая занимала всю гостиную, как и предполагал Турецкий, были в основном пусты. Так, какие-то цветные любительские снимки Чиркова в лесу, на морских пляжах – ерунда, не представляющая интереса. Везде он один, нечетко, общим планом, без ярко выраженного состояния – сытый, спокойный, закрытый человек. Понятное дело, ни записных телефонных книжек, ни неосторожных клочков бумаги, ни даже обычных в каждом доме квитанций по оплате за коммунальные услуги обнаружить не удалось. Только из лежащего на окне богато иллюстрированного альбома Третьяковской галереи, который Турецкий пролистал больше по инерции, выпали две черно-белые глянцевые фотографии. Одна большая, на которой одинаковые дети сидели в три ряда и в два стояли.
Внизу значилась подпись: «Яхромской детский дом No 12». Среди похожих детских мордашек Александр с трудом, да и то без стопроцентной уверенности, выбрал Витю Чиркова. Вспомнилась беседа, записанная Болотовым, со старенькой воспитательницей детского дома, где вырос мальчишка. Родственников у Чиркова никогда не было. Бабушка умерла на Урале, с тех пор Витю и отдали на воспитание государству. За десять лет учебы никто его не навещал. Правда, женщина рассказала историю, что в самые первые детдомовские годы приезжала к мальчику однажды супружеская чета с ребенком – такая чопорная, недоступная – конфет привезли, поинтересовались условиями и через полчаса уехали. Витя потом долго плакал. Но кто они, воспитательница, убей бог, не помнила – может, дядя с тетей, может, знакомые погибших родителей.
Вторая фотография изображала пожилую женщину с малышом на руках. Старуха не смотрела в объектив, а обращалась к кому-то не попавшему в кадр. Открытые, светлые глаза ребенка смутно напоминали холодный металлический блеск взгляда Чиркова. Турецкий внимательно осмотрел снимок. Та сторона фотографии, куда глядела женщина, была аккуратно отстрижена ножницами. «Чистая случайность или кто-то убрал ненужный персонаж?» Александр сложил находки в папку.
На дачу Чиркова он ехал с твердым предчувствием, что именно там стоит искать нечто важное, – крючок, за который можно зацепиться. На эту мысль навела его обстановка в квартире Чиркова, ее неуловимый сентиментальный дух, сочетающийся с бравадой. Предельно осторожный, хитрый, коварный волчара имел в душе какую-то сквозную рану, слабое место, которое обязательно должно было сочиться незаметной сукровицей. Снег в обширном чирковском имении уже почти растаял, обнажая кострище с мангалом для шашлыков и кучу мусора, которую, по-видимому, не убирали, дожидаясь таяния. В отличие от квартиры в загородном доме обстановка была скромной, с обветшалыми массивными шкафами, резными пуфиками и столиками, тоже не первой свежести. Казалось, ожидания обманули Турецкого – здесь не только все дышало первобытной пустотой, отсутствием какого-либо клочка бумаги, но даже не красовались такие любимые хозяином вазы. Вещей было мало – две-три рубашки, бритвенные принадлежности да пухлый, едва втиснутый на короткую книжную полку том «Птицы и рыбы».
Турецкий пошлялся по просторному двухэтажному дому, вяло отмечая засохший кактус, картину с видом Италии и засыпанную кормом, невычищенную клетку для птицы. Обитательница клетки, по-видимому, приказала долго жить. Рядом валялись ванночки.
«Странно, опять эти ванночки», – подумал Турецкий. Но так, отстраненно. Мол, бывают же совпадения. В другой раз он за эти совпадения уцепился бы мертвой хваткой. Но здесь – совсем другой случай. Как говорится, где бузина и где Киев.
Но стоило ему отвернуться от клетки, как горячая волна нахлынула к сердцу. Что-то внезапно промелькнуло в его голове, вспышка мгновенного озарения – узелки разорванного клубка.
И так же мгновенно погасло… Турецкий объяснил это накопившейся усталостью, беспрерывным напряжением сил. В голову лезли чудовищные, невероятные картины, как непрошеные сны в навязчивом кошмаре. Но вдруг его словно пригвоздило к полу. Александр стоял в спальне второго этажа, такой же пустой и гулкой, как и другие комнаты. Раздольная кровать с двумя тумбочками по бокам и кресло напоминали гостиничный номер, однако справа за спинкой кровати притаилась крохотная дверца. Это был не чулан, не выход на чердак – маленькое отверстие, где помещалась колонка для обогрева дачи. Сюда в бачок следовало заливать тосол. Согнувшись в три погибели, Турецкий зажигалкой осветил темный уголок. Скрываясь от посторонних глаз, у желтой трубы примостилась школьная тетрадка. Это была домашняя бухгалтерия Виктора Чиркова. Расчеты с домработницей, затраты на электричество, зарплата дворнику на даче. Но одна запись в разлинеенной строчке хозяйской тетрадки стоила многих изысканий. Каждый месяц Чирков аккуратно выставлял три буквы «ЛАС», а напротив них сумму в семь тысяч долларов. Между отсыревшими страницами нашлось и несколько квитанций, на которых значился счет переводимой суммы.
Добыча оказалась в общем-то неплохая; во всяком случае, теперь у Турецкого был план дальнейших следственных мероприятий.
Глава 52. СТАЯ
Леонид Аркадьевич Сосновский весь год проживал с семьей на даче. В московскую квартиру наезжал только в случае неотложных дел, да и то ненадолго, а при первой же возможности бежал из грязного, шумного города на природу к горячо любимой жене, детям и внукам. Семья у Леонида Аркадьевича разрасталась, словно ползучий вьюнок по стенке. Три сына обзавелись тремя эффектными требовательными невестками, и появление внучат стало чуть ли не ритуальным ежегодным действом в семье Сосновских.
– Какие люди! – Леонид Аркадьевич явно не слишком обрадовался, увидев у калитки «важняка» из Генпрокуратуры. Сам хозяин, несмотря на прохладную погоду, расположился в шезлонге на дворе и просматривал какие-то листочки. – Люблю на природе поработать. Едва весны дождался и сразу на улицу. Не нам сидеть в душных кабинетах. Вы, я вижу, тоже предпочитаете путешествовать.
– Не геройствуйте без толку, Леонид Аркадьевич, ваша профессия к особой подвижности не располагает.
– Ну да, адвокат, как и бухгалтер, в народную молву вошел с непременным геморроем. Но все же хочется выпасть из обоймы похожих типов. Как вы считаете, пойдем в дом или поговорим здесь?
– Это как вы считаете, Леонид Аркадьевич, но разговор у нас с вами долгий, серьезный. Вам, как хозяину, решать, где лучше гостя принимать.
По лицу Сосновского пробежала нервная улыбка, которая быстро исчезла, стертая усилием воли, зато руки продолжали аккомпанировать внутреннему волнению и мелко семенили по длинному вертикальному ряду застежки пальто.
– С одной стороны, больно не хочется мне вас в дом вести, Александр Борисович, к родному очагу, можно сказать. Не буду обманывать, ничего хорошего от следователей ожидать не приходится.
– Это кому как, Леонид Аркадьевич. А иначе зачем бы нас держали, денежки платили.
– Хотите сказать, что все в мире относительно, но ведь это не вы открыли – Эйнштейн. Да и то ученые спорят, не ошибся ли гений. Пожалуй, я приглашу вас к себе.
Кабинет Сосновского был помпезен. Красное дерево, широкий, неподъемный стол, чернильница со львами. На стене – портреты уважаемых мыслителей человечества. Все чинно, благородно, консервативно.
– Вы, я вижу, Леонид Аркадьевич, на века устроились, чтобы музей вашего имени внукам и правнукам удобнее было организовывать. – Турецкий осматривал кабинет – и вправду словно попал в какой-то мемориальный комплекс.
– Вы что-то против имеете? Садитесь же, наконец, рассказывайте, не тяните душу.
– Вы, Леонид Аркадьевич, человек опытный, сами, наверное, догадались о цели моего прихода, но не хотите в это поверить.
За дверью раздалось детское хихиканье, несколько пар черных пуговичек засветились в открытой щелке. Наконец, кто-то самый смелый закричал:
– Деда, а деда!
– Идите, идите, сорванцы. Я занят, – и столько отчаяния прозвенело в голосе Леонида Аркадьевича, что ребятишки поняли: на сегодня обычная игра закончена. – Любопытные. Всегда прибегают, если ко мне посетители.
Внуки адвоката несколько расстроили агрессивные планы Турецкого. Тяжело было пускаться с места в карьер, прижимать человека, на попечении которого целый выводок детишек.
– Сколько же их у вас?
– Шестеро. Три сына и у каждого по двое. Простая арифметика.
– Сочувствую, но сами понимаете, поступить по-другому не могу. Ясно, что деньги вам позарез нужны были. Небось вся большая семья на вашей шее кормится?
– Вся. Сыновья какие-то непутевые получились. По тридцать, а все себя ищут. Детей плодить – это у них без экспериментов задалось, а вот зарабатывать – на потом отодвигают.
– Не хотелось мне, Леонид Аркадьевич, разрушать ваше гнездо, но пару вопросов все же придется задать. Как вы помогли Чиркову бежать? Отвечать нужно честно, без увиливаний, ибо вам, как адвокату, лучше меня известно, что чистосердечное признание смягчает наказание. Вы, конечно, знаете – подозреваемый имеет право не отвечать на вопросы следователя. Но вы наверняка понимаете, что в такой ситуации нам лучше разобраться лично и наедине.
Сосновский задумался, его отполированная лысина покрылась испариной, голова вжалась в плечи, а глаза сделались страдальческими, словно он смотрел на дурного ребенка, который невольно причиняет огорчение своим близким.
– По-моему, Александр Борисович, врачу, осознающему собственную болезнь, умирать не легче, чем невежественному обывателю.
– Тем более. Вы, и только вы, Леонид Аркадьевич, можете помочь отловить Чиркова. И если вы не самоубийца, то сделаете это.
– А если я буду отрицать?
– Глупо. Мы с вами слишком хорошо знаем друг друга и предмет разговора. Вы хотите прощупать, что мне известно о ваших связях с Чирковым? Ну так вот, я играю честно. Известно самое главное – вы получали от него деньги в течение как минимум трех лет. И суммы не маленькие. И ни за что, так, за красивые глаза ваших внуков.
– А?… – Сосновский постоянно менял цвет лица – из белого оно окрашивалось в малиновый и наоборот. Он зло сопел, изнывал от пота, казалось, что еще немного – и его хватит апоплексический удар.
– Доказательства вашего участия в побеге у меня имеются. Будьте уверены. Неужели вы полагаете, что я так наивен – приду к известному на всю Москву адвокату без достаточных оснований. Если хотите всю подноготную – квитанции переводов денег на ваш счет. Как, хватит?
– Вполне, – Леонид Аркадьевич сидел как каменный, только пальцы постукивали по раритетной чернильнице. Адвокат с самого прихода Турецкого внезапно утерял свою живость, предчувствуя неприятности, но теперь он и вовсе казался похожим на молитвенного болванчика давно исчезнувшей религии. – Но что это доказывает? Мало ли адвокатов стоят на зарплате?
– Согласен, это доказывает только, что вы честным ничегонеделаньем зарабатывали свои семь штук в месяц. Возможно, для суда, тем более с опытным защитником, этого и недостаточно. А вот для долгого и мучительно продвигающегося дела с отсидкой в изоляторе временного содержания знакомой вам Бутырки – вполне. Прокурор меня поддержит. Кто семью это время будет кормить, Леонид Аркадьевич?
Сосновский молчал мучительно долго.
– Чего вы от меня хотите? – произнес он наконец сакраментальную фразу.
– Я уже сказал: помогите нам изловить Чиркова. Его связи, явки, знакомства. Где он будет брать деньги, документы? Словом, кто его «крыша».
– Какая глупость! Какая глупость! С какой стати вор-рецидивист будет делиться со мной самым сокровенным? – Сосновский, по-видимому, хотел вскочить, по обыкновению, но что-то удержало его в кресле. Время его форы еще не пришло, он оставался болванчиком. – И где гарантии? Где гарантии, что вы меня не обманете. Я вам помогу сделать карьеру, а вы меня – под суд! И что уж совсем смертельно – подставляете меня преступнику.
– Торговаться мы с вами, Леонид Аркадьевич, не будем. Придется вам положиться на мое честное слово, иного выхода у вас нет. Исходя из вашего поведения, я и буду решать вашу судьбу. Итак, доля вашего участия в побеге Чиркова?
– Минимальная, минимальная. Записочки на волю передавал и на словах, понятное дело. Встречались мы с человеком два раза в неделю в кафе «Ростикс» на Маяковке. Он такой, среднего роста, лицо землистого оттенка, глаза маленькие, нос прямой, – Сосновский дал исчерпывающий портрет по всем правилам сыскной науки. Леонид Аркадьевич очень старался облегчить бремя вины. – Но вы же понимаете, что это фиктивное лицо, которое не играет никакой роли. Чирков все время требовал организовать побег. Он просто одержим был этой идеей. Но в последний момент его кто-то подставил, кому-то он порядком поднадоел.
– Однако побег все-таки состоялся. Таинственный покровитель нашего героя переменил свои чувства к подопечному? Почему?
– Ей-богу, не в курсе.
– Постарайтесь, Леонид Аркадьевич, вспомнить, какой последний текст вы передали от Чиркова? Это очень важно, и прежде всего для вас.
– Да мне и вспоминать нечего. У хорошего адвоката должна быть отличная память. Это входит в необходимые профессиональные качества. Чирков сильно нервничал перед побегом, просто сам не свой – с ума сходил. Едва дождался дня связного и сказал такую фразу: «Помни, ворона выпустил я».
Не понимая смысла этих слов, Турецкий разгадал самое главное – Чирков угрожал своему покровителю каким-то разоблачением, поэтому шеф и организовал с такой тщательностью его побег. Теперь не оставалось сомнений, что патрон рецидивиста – человек высокосидящий, что по походке или по цепям на шее его не разглядишь, что достать его нелегко, но еще труднее заставить засыпаться, открыться, показаться миру. На прощание Турецкий отдал приказание Сосновскому – разузнать, на какие деньги существовал Чирков.
– Сдается мне, что есть у этого прохвоста счет в банке. И счет этот впрямую связан с его покровителем. Деньги должны вывести на хозяина.
– Как же я этот счет найду? Я не Шерлок Холмс, – захныкал адвокат. Он уже заискивающе заглядывал в глаза Турецкому, пытаясь отгадать свою будущую судьбу.
– Ничего, побудете Штирлицем. А еще лучше Матой Хари. Поработаете на две разведки, такая деятельность сплошь и рядом встречается – и нашим, и вашим. А то, что у вас нет связей в криминальном мире, говорите, только не мне. В конце концов, вам есть что терять. – Последние слова Турецкий произнес, надвинувшись почти вплотную через стол на сидящего адвоката, подчеркивая судьбоносность момента для этого дома, для детей, которых сегодня обидели и выставили за дверь дедушкиного кабинета.
«Итак, ворон…» Турецкий неожиданно вспомнил: в показаниях Чиркова иногда всплывал друг – почти мифическая, бесплотная фигура, на которую почти никто не обратил должного внимания. «Что скрывается за почти сказочным содержанием последнего сообщения Чиркова? Какая такая птица отпущена на волю стараниями арестанта?»
Если и бывают странные, почти мистические совпадения, то именно теперь они со всей силой овладели Турецким. Сиплый голос на магнитофонной пленке в такси базлал какую-то тюремную песню: «И стая воронов кружилась над моею головой…» «Шта… што… ста…» – тарабанило в ухе Александра.
Стая, стая!… – что-то мучительно отозвалось в его душе. – Конечно, нерасшифрованная фраза «черного ящика», последние неясные слова пилота перед крушением – «огромная ста…». Как же он сразу не догадался? Обгоревшие трупы птиц на новогорском стадионе. Но при чем тут птицы? Бред какой-то.
Турецкий высунулся из окна машины, возбужденно глотая весенний воздух. В Новогорск! Проверить предположение! Разрубить этот гордиев узел с причинами катастрофы! «Огромная стая…»
И еще! И самое главное! Надо все довести до конца.
Сердце как-то мучительно сжалось от воспоминаний о Савельевой. С ней тоже надо разобраться. Не могла она убить…
Глава 53. С УТРА ПОРАНЬШЕ
Первым сюрпризом на сибирской земле стал звонок портье в номер Турецкого:
– Александр Борисович, вы еще спите? Тут дама прорывается к вам. Говорит, если я не позову вас, она по веревке заберется. Отчаянная девушка.
Выругавшись и проклиная свою чертову работу, Турецкий натянул штаны и зевнул. После долгого перелета и смещения во времени ему отчаянно хотелось спать, он только успел прилечь, чтобы хоть часок подремать, но отложить визит незнакомой дамы ему не позволяло профессиональное чутье.
– Пустите, – Турецкому не больно хотелось встречаться с ночной особой в номере, однако выхода не было. Ресторан провинциальной гостиницы еще был наверняка закрыт.
После тихого стука дверь осторожно отворилась и на пороге Александр увидел статную, ярко накрашенную девицу с вызывающим конским хвостом. «Проститутка, что ли?» – мелькнуло у него в голове. И только по голосу, грудному и низкому, следователь узнал Надю, бывшую секретаршу Лебедева.
Читать бесплатно другие книги:
