Уж замуж невтерпеж Степнова Ольга

– Эй! Я догадался! – крикнул Балашов мне вслед. – Вы по объявлению «Веселенькие махаончики скрасят ваш досуг»!

– Ну, вот, а говорите, не заказывали!

Он понял, что обидеть меня не удалось, и снова сник. Как огромный медведь, которому на загривок опустили непосильную ношу, и он прогнулся, размяк, не собираясь напрягать ни мышцы, ни мозги.

Я закрыла за собой дверь и пошла по темному коридору, не имея понятия, куда нужно идти, чтобы покинуть этот дом.

– Стой! – заорал Балашов из бильярдной, не открывая дверь.

Я замерла.

– Эй, Снегурочка! – позвал он.

– Махаончик! – поправила я.

– Плевать. Иди сюда, – сказал из-за двери Балашов почти нежно. – Тебе некуда идти, и не в чем.

Он не потрудился открыть дверь, и чревовещал из бильярдной угрюмо и тихо. Я пнула дверь и замерла на пороге. Балашов стоял на том же месте, в той же позе.

– Мы обыщем дом вместе. Можешь пихать меня в бок пистолетом. Маленькие бедные девочки любят воображать себя хозяйками положения. Ты во что-то играешь. Все во что-то играют. Это я, боров, думал, что есть вещи, на которые игрушки не распространяются. Давай обыщем дом вместе, наверное, ты что-то можешь, раз спустилась по отвесной стене.

Пока он бормотал, я взяла со стола оружие и вложила в его безвольную руку. Он покорился, зажал в руке пистолет, а я объяснила ему:

– Маленькие бедные девочки не умеют стрелять, а тот, кто в доме, таскает с собой дамский браунинг – самую ценную вещь из коллекции. Пошли.

Он закрыл на ключ бильярдную, и мы оказались в абсолютно темном коридоре. Я уже было собралась заявить про больших богатых дядечек, которые экономят на электричестве, как Балашов достал из кармана пиджака и включил довольно яркий фонарик. Я подумала, может в доме авария, раз в коридорах темно, а он таскает фонарь в кармане, словно шариковую ручку.

– Почему нет света? – шепнула я.

– Был, – вполголоса ответил Балашов. – Кто-то выключил его в коридоре почти сразу после выстрела. Когда я вышел из кабинета, поговорив с Элей, света не было.

– Где выключатель?

– В конце коридора, рядом с комнатой для прислуги. Сейчас дойдем и включим.

Но свет не зажегся. Балашов терзал выключатель, пока я не потянула его за рукав, объяснив:

– Кто-то вырубил пробки в коридоре. Кто-то, кто знает, где что находится в этом доме.

– У меня нет никаких идей, кто бы это мог сделать...

– У меня тем более. По-прежнему один вариант.

– Это...

– Знаю, не вы!

Сверху раздался грохот и женские вопли.

– Это Кира рвется на волю, – вспомнила я, – я должна была ее выпустить.

– Кто такая Кира... – на одной ноте произнес Балашов.

Надеюсь, он не рехнулся.

– Не будем ее выпускать, – распорядилась я. – Она пьяная, шумная, она все испортит. Дверь на замке, ключ у вас в кармане, там она в безопасности.

– В безопасности... – безучастным эхом повторил Балашов. Он посветил фонариком вокруг себя, взял меня за руку и потянул вверх по лестнице на второй этаж.

Я вцепилась в его ладонь – она была сухая и горячая, похоже, у него все-таки поднялась температура. Я вцепилась – пусть он думает, что я боюсь споткнуться на темной лестнице. Пусть думает. Ведь он мне не по зубам, даже голой. Он по зубам только Кире, и он однолюб.

Кто такая Кира... ...

Его ладонь была не только сухой и горячей, она была очень жесткой: кожа на ощупь напоминала кирзу. У человека, который делает деньги, не выходя из кабинета, и имеет штат прислуги, не может быть такой руки. Такие руки могут быть у меня – неудачницы, уборщицы, горе-снегурочки в ужасных перьях, испачканных в безе...

– Куда мы идем?

– Наверх. Тебе надо переодеться, а потом мы проверим комнаты на втором этаже.

– Ты играешь по чужим правилам, – я тоже окончательно перешла на «ты». – Кто-то вырубил свет в коридорах, и ты крадешься в темноте, даже не попытавшись разобраться со светом!

– Я не электрик, – сказал он тем же тоном, что и «кто такая Кира».

– Я электрик!

Я хотела его уязвить, но он потянул меня к стене на небольшой площадке между первым и вторым этажами, пошарил фонариком по светлым панелям, остановил яркий луч на маленькой пластиковой дверце и сказал-приказал:

– Действуй!

Он не попытался мне помочь открыть эту дверцу, просто светил своим фонариком и ждал, когда я докажу, что я электрик.

Дверца туго поддалась, я щелкнула рубильником, в коридорах и на лестнице зажегся свет. Слабый и голубоватый, как весь свет в этом доме.

Совсем не было похоже, что эта лестница и эти стены принадлежали дому «самого Балашова». Ни вензелечка, ни барельефчика – белые панели, кремовая плитка на полу. Копия нашего районного отделения связи, куда я носилась каждый месяц, чтобы оплатить телефон.

– Витя! Ярик! Откройте! – завопила Кира где-то рядом, заколотила в дверь кулаками, ногами, и кажется, даже забилась об нее своим избалованным, скучающим телом.

Балашов безучастно огляделся вокруг, держа пистолет в плетью повисшей руке, и на той же отрешенной ноте сказал мне:

– Пойдем.

И повторил через секунду, словно забыл:

– Пойдем.

И не дал мне свою кирзовую, некабинетную руку, чтобы снова тянуть меня вверх по лестнице. Просто повернулся спиной и зашагал тяжело, понуро и медленно, словно не убийцу искал в своем доме, а возвращался после немыслимой физической работы.

Нет, это не он. Не из сна. Этот тоже бурлак на Волге, такой же, как и я.

Бренча бубенцами, я пошла за ним.

– Уроды! – пьяно завизжала Кира где-то рядом. – Изверги! Откройте! Я выпрыгну в окно! Эй, гимнастка, я слышу, ты звенишь где-то рядом! Ты обещала открыть! Где Витя?! Я-арик!

Ярик прошел мимо ее двери, прошел, но вернулся. Я испугалась – сейчас он откроет дверь, выпустит черта из табакерки, и пропадет моя интрига, мой сценарий накроется. И шикарный эпизод снова станет ее.

Балашов не стал открывать дверь. Он ударил в нее огромными кулаками и, придержав руки, замер, свесив между ними свою большую, горестную башку. Так драматический актер играет отчаяние. Я попыталась мысленно представить у него длинные волосы, забранные в хвост – получилось не очень.

– Молчи, – сказал Балашов Кире.

И повторил через секунду, словно забыл:

– Молчи.

Видимо, Кира что-то про него знала, потому что затихла, перестала орать и кидаться на дверь. Стало слышно, как звенит посуда, наверное, она налила себе виски.

До следующей двери мы дошли в полнейшей тишине, если не считать звона колокольчиков, которые по замыслу Андрона должны были придать моему появлению в этом доме особый колорит.

* * *

Эта комната была спальней. Балашов открыл дверь, пошарил фонариком по огромной кровати, по ажурным шторам, по резному комоду, зеркальному шкафу, и, нащупав выключатель, включил свет. Не голубой – розовый.

Это была спальня Киры. В большом аскетичном балашовском доме, напоминающем районное отделение связи, эта спальня выделялась как роза среди незабудок. Рюшечки, бахрома, балдахины, позолота, зеркала, подушки, отливающие атласом, и запах, нет – аромат. Что-то неуловимое, легкое, безумно дорогое. Из другой жизни. Не из моей.

Балашов шагнул к зеркальному шкафу и толкнул дверцу. Она поехала вбок плавно и бесшумно, медленно приоткрывая обилие роскошных тряпок.

– Одевайся! – распорядился Балашов, и отвернулся с таким видом, словно не давал мне без стеснения переодеться, а просто ему было противно смотреть, как я буду рыться в шкафу.

Меня смутило это чужое великолепие на плечиках. Я растерялась и застыла, не зная, что потянуть на себя – синий шелк, или белесую джинсу.

– Быстрее, – поторопил Балашов, не оборачиваясь, – а то смотреть на тебя ...

– Противно? – закончила я.

– Больно.

Я разозлилась. Это на тебя больно смотреть. Ты не умеешь держать удар, ты раскис и сломался. Ты не тот Балашов, который мне снился, который подарил Ваське собаку и обещал Иве шубу. Ты не тот, кто учил меня радоваться.

Я раздвинула ряды шмоток, выбрала серый брючный костюм, сняла его, и в узкую щель образовавшегося пространства увидела...

Ничего такого в эту странную новогоднюю ночь я увидеть уже не могла. Поэтому я быстро повесила костюм на место и позвала Балашова:

– Иди сюда!

Он обернулся раздраженно, шагнул ко мне:

– Ну, что еще?!

– Сними вот этот костюм.

Он снял, показывая всем своим видом, что делает это лишь для того, чтобы от меня отвязаться.

Снял, замер, снова повесил, и снова снял – рывком, чтобы убедиться, что это не тени и не свет сложились там в уродливо-бледную, без сомнения, мертвую физиономию.

– Черт, – сказал Балашов тихо.

– Черт! Черт! Черт! – заорал он.

Потом выдал тираду, подтверждающую, что ничто человеческое ему не чуждо.

– Кто это? – шепотом спросила я.

– Помоги мне, – попросил он, и просунул руки между тряпок, пытаясь вытащить тело из шкафа.

Я раздвинула вешалки, изо всех сил придерживая их, пока он тащил наружу маленького, сухонького старичка в черном костюме, белой рубашечке и мелких штиблетах. Старичок словно специально оделся, соблюдая ритуальную атрибутику, только вместо гроба почему-то выбрал шкаф.

– Иван Палыч! – Балашов потряс старичка за узкие плечи, но то, что он мертв, было ясно даже такой глупой курице как я.

– Иван Палыч! Черт!

Я за плечи перевернула старичка на бок. На спине, в области сердца у него была рана. Такую мог оставить нож с узким лезвием. Крови почти не было, только чуть-чуть, да и ту было не заметно на черной ткани костюма. Разве могло быть много крови у крошечного, сухого как прошлогодняя ветка Иван Палыча?!

Балашов все нащупывал у него пульс – на запястье, на шее, и почему-то даже на щиколотке.

– Он мертв, – «успокоила» я его. – Я не очень хорошо разбираюсь в покойниках, но он мертв.

– Это не я...

– Тьфу!!! – заорала я, содрала с вешалки серый костюм, и, не обращая внимания на Балашова, быстро переоделась.

Костюм оказался мне великоват, Кира была выше, рельефнее. Но зато я теперь не звенела при каждом вздохе. Подвернув рукава и брюки, я принялась искать в шкафу обувь: моя осталась в снегу, у дома.

Балашов смотрел на меня как собака, которая не понимает, за что ее бьют.

– Это тоже любовник Киры? – я кивнула на тело. Кажется, меня перестали пугать мертвецы.

Балашов молчал. Он меня не слышал, и, по-моему, даже не видел.

– Этот мачо, – я ногой поддела руку-сучок, – тоже спал с твоей женой и воровал твои деньги? Почему ты твердишь, что и его не ты?..

– Заткнись, – очнулся Балашов. – Иван Палыч – мой эконом, или как это там правильно называется... Он заправлял всем домом и всей прислугой. Я привез его из деревни, потому что он остался совсем один, жена умерла, дети разъехались, пенсия мизерная...

– Иван Палыч – твой эконом, – прервала я его эссе. – Его подробная биография нам ни к чему. Он не спал с Кирой и не запускал руку в твой карман. Но все равно кому-то помешал, потому что у него дырка в спине, а значит, он не сам залез в Кирин шкаф и умер там от сердечного приступа. Правильно?

– Правильно, – Балашов становился милым и послушным как домашний котенок.

– Не ты проткнул своего эконома, не ты застрелил Виктора. Кстати, ни ножа, ни пистолета рядом с трупами нет. Значит, кто-то бродит по дому, вырубает свет в коридоре, и убивает все, что шевелится. И это – в новогоднюю ночь!

Я, наконец, нашла себе туфли в шкафу, и поняла, что Сорокина безбожно отстала от моды. Обувь следует носить не длинноносую, а тупорыленькую, со скругленным, коротким носочком, а если это туфли, то желательно с кокетливой прорезью впереди для пальцев. Такие, в каких красуется Мэрлин Монро в знаменитом кадре с задранной ветром юбке. Именно такие я нашла у Киры и поздравила себя, что размер ноги у нас один.

– И это – в новогоднюю ночь!

На резном комоде я увидела трехэтажную кожаную шкатулку, обнаружила там склад драгоценностей и напялила пару колец с камнями, наиболее похожими на мой взгляд на бриллианты. Потом я облилась духами. Теми самыми, что из другой жизни. Не из моей. Балашов смотрел на меня с нескрываемым ужасом, будто на его глазах я надругалась над трупом.

– Пошли, – я кивнула на дверь. – В этой истории нужно расставить все точки над «е».

Он послушно направился за мной к двери, оставив несчастного Иван Палыча лежать на полу, жутко отражаясь в зеркальной створке огромного шкафа-купе.

Я открыла дверь. И замерла на пороге.

В коридоре было темно.

* * *

– Кто-то вырубил свет? – шепотом уточнил у меня Балашов.

– Точно! – подтвердила я его догадку. – Фонарик и пистолет! – скомандовала я.

– Что?!

– Давай свой гангстерский наборчик. В руках уставшей, злой, и вечно голодной женщины он будет лучше работать.

Балашов сунул мне в руки фонарь и оружие. Лучом света я пошарила в коридоре, но не обнаружила ничего нового: белые стены, плиточный пол – отделение связи, которому энергетики отключили свет за неуплату.

Я прикрыла дверь и, навалившись на нее, спросила:

– А почему они вырубают свет только в коридорах?

– Они?! – в ужасе спросил Балашов. – Кто «они»?!

– Я не знаю кто. Не знаю зачем. Это какие-то ваши делишки. Деньги, бабы, скука, измены, дележ. Я могу представить, что кто-то убил Виктора из твоего оружия, подставив при этом тебя, но кому помешал бедный Иван Палыч, и зачем его прятать в шкафу? Почему эконом зарезан, а Виктор застрелен? Я не люблю детективы, но в тех, что читала, пишут, что обычно убийцы расправляются с жертвами, одним способом. А этот... и ножом орудует, и пистолетом...

– Кто «этот»?! – вопросил Балашов.

Разговаривать с ним становилось невозможно.

Я порассматривала Кирино кольцо на пальце. Ажурный ободок – наверное, платина, большой прозрачный камень, ловящий своими гранями розовый свет и отдающий его во сто крат сильнее и ярче – наверное, бриллиант. Фантастический, слепящий, необыкновенный...

Сорокина от моды безнадежно отстала.

У Балашова снесло его крышу – крепкую, черную, коротко стриженую башку.

Я не знаю тот ли это Балашов, который мне нужен.

Я даже не знаю, бриллианты ли я напялила, потому что никогда не видела их вблизи.

Трупа два. Пока два. А говорили, что в доме никого нет...

– Кира сказала, – попыталась я пробиться к его сознанию, – что в доме никого из прислуги нет. Что она имела в виду? Что рассовала всех по шкафам?

Балашов дико посмотрел на меня и завел как ученик перед завучем:

– Иван Палыч живет в доме. Жил. Остальная прислуга приходящая – повар, горничная, садовник. Но на праздники он всегда уезжал в свою деревню, километров триста от города. Там живет его друг – фронтовик. Они пьют водку из железных кружек, и поют фронтовые песни.

– Нам ни к чему биография, – напомнила я ему.

– Ни к чему, – повторил Балашов.

– Значит, он не уехал, и кому-то помешал.

– Кому? – впился Балашов в меня черными глазищами, но осекся и продолжил:

– Он уехал. Уезжал. Тридцатого вечером Иван Палыч заказал такси, взял свой черный чемодан и уехал, я сам видел. Он сказал: «Хороших вам праздников, Ярослав Андреевич!» Я не знаю, как он мог здесь оказаться, понятия не имею... Я пришел задолго до двенадцати, с черного входа, в доме не было никого. Свет горел в холле и в коридорах. Кира не любит заходить в темноту, поэтому свет там горит всегда. Я поднялся в гостиную, где был накрыт стол и стоял этот дурацкий торт, уселся в кресло и стал ждать Киру. Остальное ты знаешь.

– Сколько в доме комнат?

– Он уехал, я видел.

– Сколько комнат в доме?

– Эта, гостиная, в которой Кира, еще гостиная, детская, спальня для гостей, моя спальня, две ванные комнаты – это второй этаж. На первом – бильярдная, кабинет, комната для прислуги, комната Иван Палыча, кухня, еще одна детская для игр, две туалетных комнаты. Все. Нет, еще большой подвал – вход из дома, там прислуга хранит запасы продуктов и стоят стиральные машины. Пара балконов. Один здесь, – он кивнул на окно, – другой в моей спальне. Есть мансарда наверху, но она недостроена и необжита. Есть зимний сад – тоже не достроен. Я его строил для Эли, но она вдруг попросила бассейн, и я притормозил работы до лета, чтобы заняться там бассейном. Теперь все.

– Не густо для магната.

Я не знала, как должно быть густо, но решила, что это – не густо.

– Я и не магнат. Мне хватает. И Эле хватает.

Про Киру он ничего не сказал.

Я порассматривала второе кольцо. Зеленый камень, наверное – изумруд. Вокруг россыпью, кажется – бриллианты. Интересно, когда наступает момент, когда всего хватает настолько, что становится скучно? Я поскучала бы так годик-другой.

– Хочешь не хочешь, а придется выяснять, кто это здесь хозяйничает, – сказала я Балашову.

Балашов пожал могучими плечами.

– Или позвоним 02?

Балашов снова пожал плечами. У него было серое, безучастное лицо, и черные дыры вместо глаз – без мысли, без чувства, без зрения.

– Эй!!! – крикнула я. – Какие мы нежные! Ой, нам изменила жена! Караул, убили зама, да так, что дураку понятно – это я его убил, и всем хорошо известно за что! Ужас и кошмар! В шкафу новогодний подарочек – зарезанный эконом Палыч! А ведь он уехал, «я сам видел»! Остается или застрелиться, или сесть в тюрьму. Что тебе больше нравится?! Бизнес это бизнес, дом это дом! Да ни фига! «Да, Кирочка! Конечно, Кирочка!» Тебя дома перестали уважать! Наверное, в бизнесе тоже самое! Как там Виктор сказал? «Ты все просрал, потому что всегда палил в потолок»?! Эй! Магнат! Молоти своими толстыми лапами! Неужели у тебя все в жизни было так хорошо, что никогда не приходилось выкручиваться?!

Я орала и кривлялась, я уже готова была сделать свое фирменное сальто, чтобы он очнулся. Я устала, задохнулась, но добилась, что в его черных дырах что-то вспыхнуло – злость или удивление, разбираться было некогда.

Он подскочил ко мне и залепил такую оплеуху, что в глазах начался звездопад. Наверное, он никогда не бил женщину, потому что перехватил сам себя за руку и с ужасом уставился на меня: не упаду ли я бездыханная рядом с его экономом. Я не упала.

Я подождала, когда яркие точки рассеются в глазах, открыла дверь и потянула его в черную пасть коридора, прокладывая себе дорогу фонариком.

– Пошли! Нельзя плясать под чужую дудку!

Балашов, тяжело ступая, потащился за мной как бегемот, вынужденный выйти из воды на жаркую сушу. Он выключил в спальне свет, и закрыл ее на ключ, тот самый, что лежал у него в кармане пиджака.

* * *

Мы вернулись на лестницу. Балашов сам повернул рубильник, и свет зажегся снова. Мы обошли все комнаты на втором этаже, мы включили там свет, но никого не обнаружили. Мы проверили даже мансарду, шаря фонариком по неотделанным стенам, зашли в ванные комнаты, но и там не было признаков чужого присутствия.

Кира молчала, наверное, напилась и заснула.

Тогда мы вернулись на первый этаж. Балашов толкнул дверь кабинета. Так себе был кабинетик – никакой роскоши. Черный офисный стол, компьютер, не самое крутое кожаное кресло, книги, много книг на полках, на корешках большинства из которых я заметила слово «педагогика». На окнах – простые плотные жалюзи, почему-то черные.

Единственным необычным предметом в кабинете была клетка с попугаем, но и попугай не оправдывал свою роскошную породу «какаду» – был чахлым, мрачным, и почему-то очень грязным. Как будто его белым тельцем регулярно протирали мебель от пыли. Впрочем, может, это был просто очень старый попугай. Он наблюдал за нами черными глазами, и если бы не вековая мудрость в них, я бы сказала, что он очень похож на Балашова – носатый, черноглазый, мрачный.

Балашов осмотрел кабинет, заглянул за черные жалюзи и под стол, брезгливо открыл высокий черный шкаф, где хранились какие-то папки, но ни живых, ни мертвых там не обнаружил. Тогда он взял с кресла большой черный платок и бросил его на клетку.

– Зачем? – удивилась я.

– Он орет. Болтает, что попало. Я его купил в Монако для Эли, мы его долго учили говорить, но так ничего и не добились. Как-то уехали все в отпуск и оставили его на попечение охранникам. Когда приехали, он научился говорить, но всего одну фразу.

– Какую?

Балашов промолчал, сказал только:

– Больше он в детской не живет.

Я приподняла платок, открыла дверцу, и сунула в клетку палец. Мне очень захотелось узнать, что за фразу говорит попугай и почему он больше не живет в детской.

И тут послышался стон. Или скрип. Или свист петарды, донесшийся из-за пределов коттеджа: все-таки где-то праздновали Новый год. Мы замерли с Балашовым как собаки в стойке. Он выдрал у меня из руки пистолет и рванул к выходу. Скрип, стон, или свист повторился. Балашов понесся по коридору на этот звук как тяжелый снаряд к цели, я едва поспевала за ним на высоких Кириных каблуках. В просторном пустом холле, прямо перед входной дверью лежал...

Там ничком лежал и громко стонал Дед Мороз.

Он был правильно одет – красный бушлат, длинноверхий колпак с белой оторочкой, шикарные красные сапоги в серебристых звездах. Руки у него были связаны за спиной его же поясом, наспех и неумело. Толку от такого связывания не было никакого, но кто-то решил, что толк есть.

– Вы ранены? – крикнула я, склонившись над ним.

Дед Мороз опять застонал, как тяжелая дверь, которую не открывали сто лет.

– Кажется, его чем-то огрели, – сказал Балашов, развязывая Морозу руки.

– Или напоили, – добавила я, нюхая воздух.

– Нет, огрели. Вон той вазой, – Балашов ткнул пальцем величиной с банан в большую напольную вазу, которая валялась на полу. – Эй! Вы можете говорить?!

– Могу, – вдруг отчетливо произнес Дед Мороз, крутанулся на спину и уставился в белые потолочные плиты. Он оказался лет двадцати, с детскими синими глазами; его красный накладной нос съехал на ухо, а борода на правую щеку.

– Вы от госпожи Булгаковой и Андрона? – светским тоном осведомился Балашов.

– Только больше не бейте! – взмолился юный Дед Мороз. – Я подарки вам принес!

Он с ужасом уставился на пистолет в руках Балашова. Балашов спрятал пистолет в карман, давая понять, что не собирается его применять.

– Как вы сюда попали? – спросила я Мороза.

– Я подарки вам принес, – грустно повторил он.

– Кто вам открыл дверь? – рявкнул Балашов.

– Швейцар. И тут же ударил меня по голове, – жалобно объяснил юнец.

Я вытаращилась на Балашова, Балашов на меня.

– У меня в штате нет швейцара, – читая мои мысли, сказал мне Балашов.

– Значит, уже есть, – сообщила я ему и попыталась допросить Деда Мороза:

– Как он выглядел?

– Кто?!

– Швейцар!

– Откуда я знаю?

– Но он же открыл дверь и ударил вас по голове! Вы сами сказали.

– Сказал. Только я его не видел. В этом чертовом дворце, извините, – обратился он к Балашову, догадавшись, что к дворцу я не имею отношения, – было темно как у черта в жопе. Извините, – теперь он сказал это мне. – И почему-то не работал звонок. Я звонил, звонил – не звонит. Я тогда ногами вашу дверь попинал. Извините, – опять к Балашову. – Дверь швейцар открыл и ... меня по голове не по-детски приложил. Ой! – Он схватился за голову. – Очень геморрная эта работа – Дед Мороз. Извините, – это он мне. – В следующем году в аэропорт грузчиком пойду на каникулы, там никакого...

– Геморроя, – подсказала я.

– Да. Извините...

– Значит, вы никого не видели? – спросил Балашов.

– Вас видел. Свет зажегся и вы прибыли. С пистолетом, – он покосился на карман Балашова. – Не убивайте меня! Я на работе, подарки принес.

Он сел и стал озираться.

– А где мешок? У меня был мешок!

Мы тоже закрутили головами, но холл был чист и пуст, в нем не было даже диванчика, только огромная стойка-вешалка, на ней – голубая норковая шуба, наверное, Кирина.

– Мешка нет. С...ли. Ой! Извините, – это он нам обоим. – Я себя очень плохо чувствую!

Дед Мороз лег на пол, сложив руки в красных рукавицах на груди.

– Голова кружится и тошнит, – пожаловался он.

– Сотрясение мозга, – проявил осведомленность Балашов.

– На геморрой тоже похоже, – встряла я. – Особенно когда перепьешь.

– Я не перепил, – простонал Дед. – Я ваших соседей обошел – депутата, президента, и какого-то генерального. Все нормально было. А тут ... так... не по-детски... и мешок, того... извините.

– Вы пешком? – поинтересовалась я.

– Ну да, – удивился Мороз. – Это я в детстве конным спортом увлекался, а потом бросил – дорого. Я всегда пешком. Или на трамвае, он дешевле.