Три твоих имени Сабитова Дина

Марго появилась в семье позже всех. Она… как бы вам объяснить. Она девочка, но я внутри себя все время помню, что она человечий щеночек, младше меня, я-то взрослый пес.

Марго — она вот какая. Она вкусно пахнет, потому что меня кормит именно она. Она рыжая, но не такая, как я (я шоколадный), а светло-рыжая. И у нее глаза красивые. Собаки особенно относятся к человеческому взгляду, так вот, я очень люблю смотреть Марго в глаза. А она любит смотреть на меня.

Мы живем на первом этаже большого дома.

Утро наше начинается так.

Мама кричит:

— Марго, не забудь вывести Люсика погулять!

И появляется Марго.

Мы немножко целуемся, визжим тихонечко и возимся, она пристегивает ко мне поводок и выводит меня на улицу.

В любую погоду.

Иногда мне жалко ее, потому что я — собака, я почти не замечаю дождя и ветра, а она в своей тонкой курточке ежится и засовывает руки в карманы. Но никогда не торопит меня с моими делами и всегда дает после побегать.

Потом Марго уходит в школу, а я жду ее дома. Мама и папа тоже уходят на работу.

В середине дня Марго возвращается домой и гуляет со мной еще раз.

Я слышал, что мама этим недовольна.

— Марго, сколько раз тебе говорить: после школы иди сразу ко мне на работу! Тратишь время на собаку, потом не успеваешь сделать домашние задания.

— Когда я не успевала? — тихо под нос ворчит Марго, но громко говорит:

— Хорошо, мамочка, ладно. Но ведь жалко Люсика, он же писать хочет.

— Собаку достаточно выгуливать два раза в день. До вечера твой Люсик вполне дотерпит, ничего.

Я вздыхаю и кладу морду на лапы. Конечно, я люблю маму, но тут мои симпатии на стороне Марго.

Кто же откажется лишний раз побегать на улице, понюхать, погавкать, ну и поделать разные полезные собачьи дела?

Вечером мама иногда ругает Марго за то, что она засиделась с уроками и теперь из-за этого будет нехорошо. Целых две плохие вещи.

Во-первых, Марго поздно пойдет со мной гулять — а маленьким девочкам вечером на улице быть опасно. Ха, опасно, я такой большой, кто же подойдет к нам просто так? Не все ведь знают, что я довольно миролюбив и не сразу кидаюсь кусаться.

А во-вторых, Марго поздно ляжет спать, а это вредно.

Про «вредно для здоровья» мама говорит часто. Она медсестра и все знает про здоровье людей.

— Марго, не сутулься, — говорит она, когда Марго сидит над уроками. — А то придется купить тебе резиновый корректор осанки. Ты горбишься, как гоблин какой-то.

Марго вздрагивает и выпрямляется. Но через три минуты ее спина опять крючком.

— Ну что ты скрючилась? — сердито вопрошает мама. — Может, у тебя зрение плохое? Так недавно проверяли, единица. Распрямись!

И Марго опять ненадолго распрямляется.

— Мам, — говорит она, — у меня задача не получается… Помоги?

Мама у нас самая умная. Только она помогает Марго с уроками, папа в это дело никогда не встревает.

Папа вообще мало разговаривает. Он никогда не гуляет со мной — я мамин пес. Еще он совсем не знает, что делать с Марго. Снимет очки и смотрит на нее немного растерянно и немного испуганно. Папа у нас мастер на заводе. Мастер — это что-то очень хорошее, люди таким словом хвалят друг друга, говорят: «Ну, ты настоящий мастер».

Но обычно мама присаживается за уроки ненадолго. Она смотрит в учебник, в тетрадки, а потом брови ее сдвигаются к переносице:

— Я не понимаю, зачем ты ходишь в школу. Чему тебя там учат? Или ты совсем идиотка? Вы решали точно такие же задачи сегодня на уроке. Ничего я не буду тебе подсказывать, сиди и сама думай.

Марго сидит час, и два, и три, а в одиннадцать мама ругается, что пора спать.

Зато Марго умеет вышивать красивые картины. Они висят на стенах, и мама с удовольствием хвалится ими перед гостями.

Когда приходят гости, мама наряжает Марго в цветастое платье и заплетает ей косы. И говорит:

— Вот, видите, какую красоту делает у нас Марго, это у них кружок в детдоме.

— Надо же, надо же, — удивляются гости.

Обычно Марго при гостях очень тихая и ходит за мамой хвостиком. Принести вилки? — Сейчас. Убрать чашки? — Сейчас.

А сегодня при гостях вот что было: Марго попросила себе новые карандаши.

Я знаю, ей хочется большой набор карандашей, двадцать четыре цвета.

— Понимаешь, Люсик, — говорит она мне, — тогда я нарисую тебя как живого. А у меня только шесть карандашей, что ими нарисуешь-то?

Вчера она пробовала попросить карандаши у мамы.

— Мам, нам в школу надо. У нас там кружок рисования, я хочу ходить. А туда надо гуашь двенадцать цветов, еще пастель какую-то и карандаши двадцать четыре цвета, и бумагу акварельную большую…

Мама поднимает брови.

Вообще у мамы брови — главная часть лица, я смотрю на них и сразу понимаю, в каком она настроении. Вот когда она их поднимает — дело плохо.

— И на какие шиши я куплю тебе все это, скажи мне?

— Не знаю, — шепчет Марго.

— А я знаю. В твоем детдоме канцтовары за полгода мы уже выбрали. Ты знаешь, сколько стоит все, что ты перечислила? Пастэ-э-эль! Акваре-е-ель! Вот иди к своей директорше и требуй у нее, а у меня нечего просить. Все равно денег нет!

Марго очень огорчается.

И решается сегодня еще на одну попытку.

За столом она говорит громко:

— А у нас не только вышивальный кружок. У нас еще изостудия теперь есть. Туда надо карандаши двадцать четыре цвета, только мама никак не может найти, где они продаются. Вот и нету у меня карандашей. У всех есть…

Мамино лицо идет красными пятнами.

— Что ж ты, мама, — подтрунивает кто-то из гостей.

— Куплю, куплю, — скороговоркой бросает мама и смотрит на Марго так, как смотрит на меня, когда я написаю в коридоре на пол.

А ночью, когда Марго уже спит, они разговаривают с папой.

Никто ведь не принимает в расчет собаку, а я все слышу.

— Ну купи ты ей эти несчастные карандаши, — говорит папа.

— Да, карандаши купи, одежду купи, пастель эту, велосипед, то-се-другое-третье… Мы так не договаривались. Твоя зарплата — копейки, моя — слезы. Почему я должна содержать чужого ребенка? Государство обязано — пусть оно и содержит.

— Ну какой же Марго чужой ребенок, — вздыхает папа. — Уж за два года можно привыкнуть.

Мама шмыгает носом в темноте. Кажется, она плачет.

— Устала я. Думаешь, я сама не понимаю. Девчонка хорошая, хорошая. Но вот она меня мамой зовет, а я же вижу, чужая она мне, чужая. Я свою хочу, понимаешь, сво-ю!

Папа в ответ молчит и дышит в темноте громко. И гладит маму по плечу.

— Ну все-таки, — говорит он примирительно через пару минут, — ведь есть что-то такое, что тебе в ней нравится.

— Есть, — говорит мама. — Вон старательная она, иной раз смотрю — ну такая лапушка, все убрала со стола. А еще, только не смейся, ладно?

— Ладно…

— Мне нравится, что ее можно звать Марго. Мне всегда нравилось это имя.

— Смешная ты, Лариска, — говорит папа. — На Марго она совсем не похожа, вот ни чуточки.

— Все равно нравится. Ты завтра с работы пойдешь, купи эти треклятые карандаши ей. Купи. Самую большую коробку чтоб, ладно?

— Большая сорок восемь цветов.

— Вот ее и купи. Пусть у нашей будет коробка больше всех в классе.

Потом в темноте раздаются шорохи и вздохи. Я думаю: все хорошо. Завтра утром в шесть меня разбудит Марго, и жалко, что я не смогу рассказать ей, что вечером ее будет ждать большая коробка карандашей.

Но зато будет сюрприз.

Хороший сюрприз.

Глава 6

Рассказывает Виталий Михайлович

В моем детстве родственники были главными людьми в жизни. Мать устраивала на каждый праздник большой сбор — приходили тетки и дяди, и мои двоюродные братья и сестры, и накрывался огромный стол, от одного конца которого мне не было видно другого. Селедка под шубой, салат оливье, пельмени, компот…

Я только недавно понял, что посиделки прекратились после смерти отца — все родные были с его стороны, а мать всегда была одна, выросла сиротой и потому так любила привечать братьев и сестер мужа, кучу племянников, любила накрывать столы, любила петь хором, любила, чтоб вокруг была большая семья.

А отчим оказался человеком не таким семейным. Зато он выстроил матери большой дом, два этажа, развел вокруг сад, и мать смеялась, что у нее теперь вокруг настоящий рай.

Только рай за оградой и в одиночестве. Они все время звали нас с Ларисой переселиться к ним в Зеленодольск, но Лариса говорила: «Приживалами при твоих не будем».

Теперь мы сидим с Ларисой и думаем, что делать. Третий час ночи, а мы все никак не можем решиться ни на что.

Ночной звонок всегда к неприятностям. Вот и на этот раз — позвонила соседка из Зеленодольска среди ночи, сообщила, что мама умерла.

Мне сорок лет, странно думать о себе таким детским словом — «сирота», но ведь это верно.

Я стоял, растерянно опустив трубку. По короткому разговору Лариса поняла, что произошло, встала, накинула халат, но тут из своей комнатушки, цепляясь тонкой рукой за косяк и сонно хмурясь, появилась Маргошка.

— Что-нибудь случилось?

Лариса сразу строго шикнула на нее:

— Ничего не случилось, не твоего ума дело, иди спи!

Но я поманил Марго к себе, она подошла, привалилась теплым сонным тельцем, подняла на меня глаза:

— Пап, кто звонил?

— Звонили вот… сказали… мама у меня умерла. Вот такие дела, Маргош.

Марго вздохнула и взяла меня за руку.

— На похороны поедете? — спросила она деловито.

— Конечно, — сказал я.

— А меня возьмете? Она ведь бабушка мне считается… Считалась, да?

Я смешался.

— Иди-ка ты спать, Марго. Завтра тебе в школу с утра, не выспишься.

Марго потерлась о мою руку щекой и сказала:

— Не плачь, папа, ладно?

И ушла к себе.

А я сел на край кровати и попытался подумать о том, что мне сказали.

Мама умерла.

Все.

Дом, любовно построенный отчимом, остался без хозяев. И я единственный наследник.

Я все хотел собраться с мыслями и как-то осознанно погоревать о матери, но Лариса сразу начала думать о делах. Надо ехать на похороны, утром купить билеты, вечером выехать, а главное…

Я не понимал, что главное, мысли путались, возвращаясь к одной: «мама, мама», — но Лариса понимала главное лучше меня.

Главное — решить, как потом. После похорон. Дом ведь.

Так что теперь мы с Ларисой сидели и решали, как нам быть дальше.

Вариантов было два. Продать дом, получив за него кучу денег, купить тут квартиру попросторнее и жить дальше. И второй вариант: уехать туда, в Зеленодольск, в город моего детства, на берег огромной реки, обживаться в том доме. Работу мы найдем, нам всего по сорок лет. А тут — что тут?

Нас ничего не держит здесь, рассуждали мы, все больше склоняясь ко второму варианту.

Жить в большом доме, поменять жизнь, начать все заново, попробовать…

— И у Маргошки будет там большая комната, — сказал я.

И тут Лариса вскинулась, словно я ударил ее:

— Ты уверен, что нам надо забирать Марго с собой?

— А как же? — растерялся я.

— А вот так же, — сердито сказала Лариса. — У нас патронат. Куда я ее повезу? Если я тут увольняюсь и уезжаю, то это все. Марго останется здесь. Она ведь, ты не забыл — детдомовская, а я — воспитатель ее.

— Она нас мама и папа зовет.

— Ну зовет, — огрызнулась Лариса. — Зовет, и что? Если ее брать, это значит — удочерять, да? Ты готов? Это навсегда. Там еще неизвестно, как устроимся, а тут тащить ребенка. Такая обуза. Не знаю я, Виталь, не знаю.

Так мы ничего ночью и не решили.

Я все думал: сейчас немного оглядимся и решим что-то с Маргошкой, не бросать же ее тут, правда?

А Лариса ходила с утра сама не своя. Она молча проводила Марго в школу, позвонила на работу, что не выйдет сегодня, поехала за билетами. На меня она не смотрела. Я тоже отпросился с работы и слонялся по квартире с полной кашей в голове, растерянный, потерянный. Иногда мне вдруг казалось, что не у сорокалетнего у меня умерла мама, а у маленького. А потом вспоминал, что я уже большой, и мне было стыдно за свои мысли и за свою детскую печаль и обиду, что вот умерла она и я теперь один. И звонил-то ей последний раз чуть ли не месяц назад.

Слоняясь по квартире, я зашел в комнатушку, где спала Марго. На ее письменном столе был, как всегда, идеальный порядок, а посередине стола лежал лист, крупно исписанный Маргошкиным аккуратным почерком.

Я начал читать и обмер.

«Дорогие мама и папа! Я понимаю, что вы хотите уехать жить в новый дом. И что я вам обуза. Я вам не родной ребенок. И что меня трудно туда везти. И у папы совсем мало денег дают на работе и тогда не на что будет мне покупать все.

Я буду тогда совсем жить в детском доме. Я вам желаю большого счастья и успехов в труде.

Марго»

Мне в один миг стало холодно. Я понял, что вчера ночью Марго слышала наши разговоры. И вот так она придумала развязать этот узел. Собралась утром и молча ушла, чтоб нам легче было решать. Или она думала, что мы уже все решили?

Хлопнула дверь — это вернулась с билетами Лариса.

Я вышел ей навстречу из Маргошкиной комнатушки и молча протянул письмо.

— Что это? — недоумевая спросила она. — Что опять? Слушай, давай потом, я так устала сейчас.

— Нет, сейчас, — сказал я, — ты читай, читай.

Лариса взяла письмо и начала его читать.

Она прочитала его два раза.

Потом пошла на кухню.

Грузно опустилась на стул, положила перед собой листок.

А потом вдруг заплакала. Навзрыд, всхлипывая, как ребенок.

И повторяла зло и обиженно:

— Дура, какая дура, дурочка малолетняя, вот дурочка!

Я принес ей воды.

Она выпила. И сказала осипшим от слез голосом:

— Сейчас в детдом пойду, ты пока тут сообрази, какие вещи собрать — свои хотя бы. Вечером едем.

— А в детдом зачем? — спросил я.

— Я всю ночь думала. И весь день сегодня. Не оставим мы ее, Виталь, не сможем. Я как представила, что мы уедем, а она тут одна останется, так жалко мне ее стало. Я уж и в опеку сбегала, узнала. Можно удочерить, можно опекуном мне стать. Решим, да, Виталь? Да, Виталь?

Она смотрела мне в глаза снизу вверх, и я, всегда привыкший полагаться в семейных решениях на ее твердую волю, почувствовал, что именно сейчас она ждет от меня какого-то веского слова.

— Удочерим, — сказал я.

Она вздохнула.

— Ну вот. Я билеты взяла на троих. На похороны поедем всей семьей, да? Побегу заберу эту дурочку из детдома. Тоже мне. Решила она за всех.

Лариса всхлипнула еще раз, порылась в сумочке и выложила на стол розовые железнодорожные билеты.

Три.

Часть третья

Гошка

Хлопнула дверь — это вернулась с билетами Лариса.

Виталий вышел ей навстречу из Маргошкиной комнатушки и молча протянул письмо.

— Что это? — недоумевая, спросила она. — Что опять? Слушай, давай потом, я так устала сейчас.

— Нет, сейчас, — сказал Виталий, — ты читай, читай.

Лариса взяла письмо и начала его читать.

Она прочитала его два раза.

Потом пошла на кухню.

Грузно опустилась на стул, положила перед собой листок.

— Ну вот она все и решила. И хорошо. Я всю ночь думала, думала. Не получится у нас, чужая она мне. Раз сама решила уйти — так тому и быть. Ты, Виталь, собирай свои вещи, вечером едем.

Она порылась в сумочке и выложила на стол розовые железнодорожные билеты.

Два.

Глава 1

Дурная слава

У меня сегодня радость — «день йогурта».

В обед по субботам нам дают на десерт розовую бутылку фруктового йогурта. Малинового или клубничного. В столовой нашей группы столики стоят сдвинутые: чтобы было как за большим семейным столом, а не как в кафе, объясняют воспитатели.

Миха, которому скоро в армию, ядовито говорит, что это не как за семейным столом, а как в казарме. Мол, из казармы уеду — в казарму и приеду.

За каждым столом помещается по четыре человека. На четверых дают одну бутылку йогурта. Ее полагается разлить по стаканам. Получается примерно чуть больше трети стакана каждому.

Обидно ужасно: йогурт густой и чуть ли не половина остается внутри, на стенках бутылки (откуда его никак не достанешь), и размазывается по стенкам стакана (тут уж можно вычистить мякишем белого хлеба, если тебе так нравится).

И мы придумали установить расписание. Отдаем всю бутылку кому-то одному, чтобы больше доставалось. Так что получается, раз в месяц у каждого из нашей четверки день йогурта — почти праздник.

Остальные все равно завидуют, потому что твой йогурт был неделю назад или будет через две недели только — это кажется так долго.

Когда я вырасту, я буду покупать себе йогурт каждый день. Йогурт и помидоры — это моя самая любимая еда.

— Рыжая, — говорит Миха, — хочешь мой помидор?

Миха не любит помидоры и всегда отдает их мне, если нам ко второму в обед кладут четвертинку.

С Михой мы дружим. Когда год назад я вернулась в детский дом из той семьи, которая меня брала, Миха почему-то сразу взял надо мной шефство.

А то сперва было очень тяжело.

Люди — они бывают недобрые. В лицо не скажут, а за спиной пошли разговоры.

— Что это от нее отказались? Чем она такое заслужила? Говорят, она дура совсем, приемная мать с ней мучилась-мучилась, с ее уроками сидела-сидела, все за нее сама решала, чтоб у нее оценки в школе были поприличнее, плакала, да и сдала назад.

— Нет, говорят, она там воровала в семье, все, что плохо лежало, деньги воровала, кольцо у матери сперла, вот они ее и вернули, надоело следить за ней и все прятать.

— Да она вообще психованная, контуженная — помните, как она в первый еще день Лерку покусала? Говорят, она, чуть что не по ней — бросалась на родителей и кусалась как собака бешеная.

Я знаю, это все Настька сплетни распускала. Настька в лицо сю-сю-сю, Риточка-Риточка, а за спиной болтает гадости.

Но тут неожиданно за меня вступился Миха. По слухам, он имел с Настькой про это отдельный разговор, после чего все перешептывания за моей спиной прекратились.

Сейчас никого из тех девчонок, кто был в самом начале, уже нет в детдоме. Настька ушла после девятого класса в какой-то колледж, кажется, на маляра учиться. Лерку неожиданно забрала родная тетка, а Вику удочерили. Повезло ей, маленьких иногда забирают в семью.

Прошел год, как уехали Лариса Сергеевна и Виталий Михайлович. С того самого утра, когда я ушла из их дома, я больше никогда их не видела.

Весь тот день я ждала, что Лариса… что мама — я так ее называла тогда — придет и позовет меня назад. Потом думала: ладно, хорошо, они не могут меня взять, но, наверное, придут, попрощаются.

Еще через день подумала: хорошо бы хоть папа пришел, попрощался, перед тем как уехать навсегда.

Потом мне сказали, что Лариса сразу же уволилась, что она заходила в детдом забрать документы, но очень старалась, чтоб не встретить меня.

Но я, как идиотка, все равно ждала. Думала — придет мне письмо из их Зеленодольска. Я представляла: Зеленодольск весь зеленый-зеленый, как Изумрудный город. Там, наверное, везде парки, и скверы, и во дворах чисто и клумбы с разными цветами. Весной везде тюльпаны растут и нарциссы, потом ирисы, потом пионы расцветают, потом лилии и астры с флоксами. Я знаю, у нас перед крыльцом детдома есть клумба, там цветы. А в Зеленодольске цветы везде. И перед домом мамы и папы тоже клумба. Я бы за ней ухаживала, полола бы сорняки. Я знаю как.

Я ждала письма, мол, доехали хорошо, бабулю похоронили, папа грустит, дела так-то и так-то, как ты живешь, как учеба… Ждала, что мама напишет: учись хорошо, старайся. Думала, вдруг позовут приехать на каникулы, пришлют билет? Ждала каждый праздник — может быть, с Новым годом поздравят? Или с днем рождения?

Сейчас-то мне уже понятно: год пролетел, ждать нечего.

Миха однажды подошел ко мне и сказал:

— Надо поговорить.

И мы с ним отправились на трамвайную остановку, которая недалеко от ворот детдома. Там наши часто сидят — если кто-то первый занял скамейку на остановке, то другие уже не подходят: кто первый встал, того и тапки!

Там хорошо сидеть. Остановка, конечно, вся заплеванная окурками, и мусор из урны там, кажется, никто никогда не выбрасывает. Урна в форме пингвина — придумал же кто-то такое. Пингвину все в рот кидают пустые бутылки, обертки от мороженого, смятые пустые пачки из-под сигарет, а он все жрет покорно, только уже давится, бедолага.

Вот там мы и сели. Накрапывал осенний дождичек, было слякотно и противно. Миха сбегал к киоску и купил пива и сигарет.

— Хочешь пива, Рыжая?

Я помотала головой. Я никогда не пробовала пива и не хочу пробовать. Я вообще никогда ничего спиртного пить не буду, я себе обещание дала.

— Ну, не хочешь — как хочешь, — сказал Миха и закурил.

Курил он долго. Курил и молчал. Я сидела на скамейке рядом с ним, болтала ногами и просто ждала, когда он решит сказать то, зачем позвал меня сюда.

На какую-то минуточку у меня было чувство, что вот, я сижу тут с парнем, с настоящим взрослым парнем, как будто я тоже взрослая девушка и у нас свидание. Если кто-то из наших подходил к остановке, то, наверное, так и подумал, что Миха за мной ухаживает.

А потом мне стало смешно. Это же Миха. В нем росту почти два метра. А я совсем мелкая, он одиннадцатиклассник — я шестиклассница, какая я ему девушка. Нет, видать, у Михи и впрямь ко мне деловой разговор.

Страницы: «« « 23456789 » »»