Три твоих имени Сабитова Дина
Пока Миха курил, прошли три трамвая. Каждый громыхнул колесами на рельсовом круге, выбросив сноп искр, каждый постоял с распахнутыми дверьми, обдал нас светлым теплом, а потом уехал. Я начала замерзать.
Если бы Миха был моим парнем, он бы, наверное, обнял меня, и я бы согрелась. А так пришлось ежиться и терпеливо ждать, что он скажет.
Миха плевком загасил сигарету. Подумал, и затянулся новой. Она просто дымилась у него в пальцах. Отхлебнул пива. И сказал:
— Слушай, Рыжая. Ты из-за Лариски переживаешь до сих пор?
— Из-за какой Лариски? — не поняла я.
— Из-за Ларисы Сергеевны, матери твоей бывшей приемной.
Было мне холодно — стало жарко.
Какое Михе дело до того, переживаю я или не переживаю?
Я молчала. Прикусила губу и молчала. Переживаю. Не переживаю. Переживаю. Не переживаю.
— Не знаю, — тихо сказала я. — А что тебе-то?
— Хотел тебе сказать. Не переживай. Дрянь она. Дрянь, гадина.
И прибавил еще одно совсем нехорошее слово.
И еще раз отхлебнул пива.
Слово это нехорошее словно повисло в воздухе в темноте. Я повторяла его замерзшими губами, прикидывая, как бы оно звучало, если бы я сказала его громко вслух.
У меня сейчас появилась такая привычка — повторять то, что я услышала или сказала сама. Повторять про себя с разными интонациями, как будто пробуя на вкус. Можно так сказать. А можно так. И вот так.
А Миха вдруг снова заговорил:
— Ты, Рыжая, очень уж хлипкая. Тебя тут, пока я в армию не ушел, никто не обидит. А потом учись сама защищаться.
Он хохотнул вдруг:
— Говорят, ты кусаться умеешь?
— Умею, — сказала я.
Мне хотелось спросить его — кто, собственно, будет меня обижать? Я прожила этот год в детдоме спокойно, после того как стихли первоначальные разговоры о моем возвращении, меня никто не трогал.
Мне хотелось еще спросить, почему он заговорил про Ларису, что ему до нее и до всей этой моей дурацкой истории с неполучившейся семьей.
Но я заговорила про другое:
— У меня глаза разные. Я сглазить могу.
— Это как?
— Ну вот так — гляну, пожелаю плохого, и оно сбудется.
— Здорово, — восхитился Миха. — Ногу сломать кому-то, например, можешь?
— Не пробовала. Но попробовать могу. Если будет за что.
— Врешь ты, Рыжая.
— Почему это вру? — обиделась я.
К мысли, что я могу сглазить обидчика, я привыкла с детства. Я никогда не пыталась это делать, но всегда помнила — если что, если что, если что…
— Потому что, если бы это было правдой, Лариска, мать твоя приемная, уже вся в гипсе ходила бы.
Я подумала, что за этот год не было ни одного дня, чтоб я не вспомнила Ларису Сергеевну. И все же не было ни одного дня, чтоб я серьезно желала ей зла. Наверное, она и вправду не могла меня забрать. И был еще Виталий Михайлович, он хороший, добрый, ему зла желать и вовсе не за что.
Так я и сказала Михе.
— Ну и дура, — подвел итог Миха. — В общем так, Рыжая. Это ты со сглазом здорово придумала. Так всем и намекай. И я расскажу пару раз к слову. Так что, когда я уйду на военку, тебя лишний раз не тронут, бояться будут.
Он загасил сигарету, бросил пустую пивную бутылку в рот безропотному пингвину и поднялся:
— А вот помидоров тебе никто отдавать не будет тогда. Пойдем, провожу тебя до корпуса. А то темно уже.
Про тот разговор Миха больше мне не напоминал. Но слухи, что со мной лучше не связываться, быстро разошлись — и как-то без моего участия.
Так что, когда Миху заберут в армию и защищать меня будет некому, может быть, защитит меня дурная слава.
Глава 2
Я буду звать тебя Гошка
Больше всего на свете я ненавижу свое имя. Особенно мне не нравится, если меня зовут Марго.
Когда Александра Евгеньевна пришла к нам в детдом первый раз (это было в октябре прошлого года) и знакомилась со всеми, она ходила по комнатам, рассказывала о себе. И наши имена запоминала.
— А тебя как зовут? — спросила она меня наконец.
Наконец, потому что наши девчонки в комнате наперебой рассказывали про себя, а я сидела, подобрав ноги, на кресле в углу и молчала.
— Маргарита, — мрачно ответила я. Мне не хотелось разговаривать.
— О, значит, Марго, — улыбнулась Александра Евгеньевна.
Меня из кресла выкинуло, словно кто-то мне шилом в зад ткнул:
— Не надо меня звать Марго! Не зовите меня Марго! Я не Марго вам! Я же сказала: Маргарита!
Пока я орала, Александра Евгеньевна удивленно смотрела на меня, а потом тихо ответила:
— Ну хорошо. Маргарита. Я поняла. Не надо так кричать.
Я вернулась в кресло, успокаиваясь.
— Простите, что я кричала. Я просто не люблю это имя. Оно мне не идет. Совсем.
— Пожалуй, — улыбнулась Александра Евгеньевна. — Мне мое имя тоже не нравилось в детстве. Представляешь, меня в школе звали Шурой. Ужасно, правда?
Тут уже я удивилась:
— Что ужасного?
— Но ты только послушай: Шшшуу-у-у-ррра! Что-то такое шершавое и колючее, и предательски острое, и темное, пыльное, и опасное.
— Шшшуу-у-у-ррра, — повторила я. — Смешно. Как это вы все расслышали? В одном слове — целую кучу всего.
— Иногда слова звучат темно, или звонко, или скользко, или холодно. Не замечала?
— Странно как-то… А вот Маргарита — как звучит?
— А ты сама послушай — Мар-га-ри-та.
— Камни какие-то. Мелкие камешки с острыми краями. Как на железнодорожной насыпи. Катятся и стучат друг об друга.
— Ну вот, — Александра Евгеньевна пожала плечами. — А мне кажется, что это звучит как… Вот идешь вдоль железной ограды и стучишь по ней палкой — Мар-га-ри-та!
— Мар-га-ри-та, — повторила я. И все равно слышала только стук острого гравия.
— Я даже имя хотела поменять, — сказала Александра Евгеньевна.
— А разве можно поменять имя?
— Конечно. Если у человека есть паспорт, то он может поменять себе имя сам, на любое, на какое хочет. Ты бы стала менять?
Я задумалась.
Нет. Пожалуй, я не готова была менять свое имя. Если меня никто не будет больше звать Марго, то Маргарита меня вполне устраивает. Длинно, зато серьезно. Как камни.
Александра Евгеньевна была волонтером. Она приходила к нам почти каждую неделю. То приносила билеты в цирк, то нитки мулине и канву (кружок вышивания у нас закрылся, и мы сразу перестали вышивать. Потому что дорого все стоит, а у нас денег нет). То просто поговорить приходила.
Однажды в декабре она пришла, чтоб спросить нас, какие подарки мы хотим себе на Новый год.
Все бесновались и кричали: «Медведя плюшевого! Телефон! Куклу! Набор косметики! Ножик складной!»
А я стояла и молчала. Проорутся, потом я скажу, что мне надо.
Ну вот, наконец утихли, Александра Евгеньевна все записала в блокнот, теперь можно и мне со своей просьбой вылезти.
— А мне купите, пожалуйста, веревку. Вот такую. — И я показала Александре Евгеньевне кусочек шелковистого шнура. У меня остался небольшой клубок, я тренируюсь на нем, потом расплетаю. Сто раз уже сплела и расплела.
— Зачем тебе веревка? — удивилась Александра Евгеньевна.
Она очень смешно удивляется — брови ползут вверх вместе с очками, и она становится похожа на девочку.
Хотя когда Александра Евгеньевна не удивляется, а просто разговаривает, она похожа на заграничную актрису. Очень красивая, у нас все девочки в нее влюблены.
Девочки, которые влюблены, ходят за ней хвостом, и все время сюсюкают:
— Ах, тетя Саша, какие у вас ногтики! Ах, тетя Саша, какое у вас колье!
Почему влюбленные девчонки такие дуры все-таки?
Я в Александру Евгеньевну не влюбилась, мне она просто нравится. И я вижу, ей не очень приятно, что все к ней лезут и орут. Поэтому я и стояла подальше, когда все выкрикивали свои подарки. Ну запишут меня в конце списка, какая разница.
— Понимаете, — объяснила я Александре Евгеньевне, — у нас тут неделю назад открылся новый кружок.
— Ну, рассказывай, — говорит Александра Евгеньевна.
И я рассказываю.
Новый кружок открылся странно. До этого у нас в детдоме был кружок вышивки, а потом его руководительница куда-то делась. Потом для мальчиков открылся кружок столярного дела. Повесили объявление, что кружок будет в школе, все, кто хочет, могут записываться, их будут на занятия кружка отпускать. А тут ни объявления, ничего, просто зашла какая-то пожилая тетенька однажды к нам в зал, где мы телек смотрели, поздоровалась и говорит:
— А слабо из этой веревки завязать такой узел, который я повторить не смогу?
И кусок веревки нам протягивает.
На слабо многие ведутся, ну и тут все повелись.
Через полчаса мы уже сидели за столами в пустой столовой и слушали:
— Простой узел завязать может каждый. Дело нехитрое. А вот попробуйте завязать свой узел, особенный, ни на чей больше не похожий.
Передо мной лежали две веревки, которые надо было связать непохожим узлом.
Я злилась. Я вообще часто злюсь, когда у меня что-то не получается, когда чего-то не понимаю. Но никто не подозревает, что я злюсь. Я всегда сижу тихо и молчу.
И тут я крутила в руках куски веревки, пытаясь запутать их один вокруг другого — а куски распадались, или же получалось, что руки сами завязывают обычный узел.
Тогда пожилая тетенька выложила перед нами очень красивые штуки. Такие панно — их на стенку вешают. Из веревки сплетенные. Называется ма-кра-ме.
Вот кружок макраме у нас и открылся.
Руководительница на первое занятие свой шнур принесла и нам по кусочку отмотала, чтоб мы тренировались делать первые узлы, которые она показала.
— С закрытыми глазами. Чтоб только руки летали!
— Так вот, я хочу тоже сплести что-нибудь такое… на стенку. Панно. Большое. Но у меня шнура нет.
Александра Евгеньевна покачала головой.
— Сколько вас там в кружке занимается?
— Человек шесть.
— Значит, надо шнур нести на всех.
И мне стало обидно. Я ведь что хотела? Я хотела раньше всех шнур получить, быстрее всех научиться, сплести панно, хотя бы маленькое, и на Рождество Александре Евгеньевне подарить. А тут — всем шнура. Если всем — то это не скоро еще. Не получится у меня.
— Я прямо завтра узнаю, что за шнур нужен. Будет у вас шнур.
С того первого прихода Александры Евгеньевны пролетело уже полтора года.
Ушел в армию Миха, ушли из нашей группы некоторые взрослые дети, появились новенькие. Теперь я самая старшая в комнате. Со мной живет Анютка-пятиклассница, и две третьеклашки — Светланка и Настюха.
Я теперь все время думаю, как звучит то или иное имя. Вот руководительницу кружка макраме зовут Аполлинария Максимовна. И мне кажется, что «аполлинария» — это огромная блестящая рыба, которая неподвижно замерла под толщей морской воды и смотрит вверх круглым серебряным глазом.
Мне даже сама Аполлинария Максимовна кажется похожей на эту рыбу. На такую очень хорошую рыбу, совсем не хищную, а добрую и спокойную.
Мы уже научились делать настоящие панно, я сплела их шесть штук. Они висят у меня в комнате в ряд. Сначала я их хранила в шкафу, а потом подумала — красиво же. И сама вбила шесть гвоздей над своей кроватью. Девчонки пищали, советовали позвать кого-то из парней, но я считаю, что надо делать все самой. Гвоздь в стенку вбить — не велика проблема. Вот на шести гвоздях я все и развесила. Заняла всю стенку.
Одно, самое первое, маленькое панно, еще тогда, прошлой зимой, я подарила Александре Евгеньевне.
Сейчас мне за него стыдно — оно было крохотное и корявое.
Но эти шесть панно — другое дело. Я знаю, кому их подарю. Мне кажется, я знаю.
В моей жизни появился телефон.
Нам всем шефы на восьмое марта подарили маленькие дешевые телефончики. У меня он зеленый как лягушонок.
И так получилось, что мне теперь звонят разные люди. Отовсюду звонят. Даже из Америки.
Мне самой это удивительно.
Где я, а где Америка.
Такой город — Данхил, я с трудом нашла его на карте. Совсем маленький.
Звонят из Санкт-Петербурга.
Звонят из Волгограда.
А вот из Москвы мне не звонят. Оттуда мне приходят эсэмэски. Каждый день. Много раз в день. Уже неделю. Всю последнюю апрельскую неделю.
Сегодня пришло вот что:
«Мне трудно называть тебя Маргарита. И Рита тоже какое-то колючее имя».
Я ответила:
«Мне кажется, что Маргарита — это как груда острых камней».
И тогда в ответ мне пришло:
«Можно я буду называть тебя Гошкой?»
Гошка похоже на плюшевого мишку. На кусочек теплого пирога. На облако. На…
«Можно», — ответила я.
Сейчас я расскажу вам, как все это получилось.
Глава 3
Самая лучшая
Миха называл меня «Рыжая».
Коля-дурачок зовет меня «Золотая».
Он идет по коридору, в кошелке у него какое-то тряпье и пустые банки.
Он высокий, а одежда ему мала. Рукава коротки.
Коля-дурачок живет неподалеку и очень любит приходить в детдом. Иногда он играет с малышами — сам как маленький.
Он может показаться некрасивым, но если к его лицу привыкнуть, то оно смешное. У Коли-дурачка большой овальный подбородок, и он втягивает нижнюю губу в рот, так что кажется, будто это специальная рожа, чтоб рассмешить собеседника. Но Коля-дурачок все время так ходит.
По субботам он играет с нашими мальчишками в футбол. Они любят ставить его на ворота, потому что Коля такой огромный, что занимает почти все место от стойки до стойки. И мячи он ловит очень ловко.
А вот говорит он неразборчиво. Как будто у него в голове вата, а во рту горячая каша.
Наша кастелянша, тетя Надя, говорит, что он не сумасшедший, а блаженненький. Я не знаю, что это значит, но звучит гораздо лучше. Сумасшедший — злое слово. А блаженненький — мяконькое.
Еще Коля все время путает имена. Он уже сто раз знакомился с мальчишками, и все равно, когда ему надо позвать кого-то, он говорит:
— Эй, эй, мальчик!
Коля точно знает только двух человек в нашем детдоме.
Первый человек — это наша воспитательница Вера Петровна.
Коле как-то так удается угадать — он никогда не заходит внутрь корпуса, если в нашей группе дежурит не Вера Петровна. Словно у него в голове календарик, в котором точно отмечено, когда она, а когда другие.
И вот он идет по коридору, звеня своими банками, прямо в нашу группу. И находит там Веру Петровну.
Коля говорит ей:
— Петровна! Дай десять рупчиков!
— Коля, — отвечает строго Вера Петровна, — десять рублей — это деньги. Деньги надо заработать!
— Давай, я заработаю, — радостно улыбается Коля.
И тогда повторяется одно и то же. Вера Петровна дает ему горсть гвоздей и молоток и говорит:
— Вот, Коля, забьешь эти гвозди — и заработаешь десять рублей.
Коля радостный идет по коридору назад, останавливается у каждой двери и забивает в косяки по два-три гвоздя.
А потом приходит к Вере Петровне и показывает ей пустые руки:
— Только молоток остался, Петровна! Коля всю работу сделал!
И Вера Петровна дает ему десять рублей. А потом берет плоскогубцы, проходит везде, где Коля поработал, и вынимает гвозди.
Так повторяется раза два в месяц.
Новенькая воспитательница соседней группы Колю боится.
— Как это вы психу даете молоток, Вера Петровна! А если он… По голове кого-то этим молотком отоварит?
— Голубушка моя, если б Коля захотел кого-то ударить, он и без молотка бы прекрасно справился — видали, какие у него руки? Но вы не бойтесь, Коля не злой.
Я тоже верю, что Коля никого не обидит. Никогда.
Мы с ним почти что дружим. Ведь второй человек, которого Коля знает в детдоме, — это я.
Правда, что меня зовут Маргарита, он тоже не помнит. Он повторяет невнятно: Мого-лииита.
И мое имя тут же выветривается из его мозгов.
Но он говорит:
— Ой, вон моя золотая идет! Здравствуй, золотая!
Я понимаю, что он запомнил меня потому, что я рыжая. И мне немного смешно, что такой человек, как Коля, нежно ко мне относится. Например, он приносит мне какие-то сухие травки и веточки, а в прошлом году наломал и принес такую охапку сирени, что ее пришлось оставить ночевать в столовой: Вера Петровна сказала, что если мы поставим цветы в спальне, у нас разболится голова.
Я не знаю, сколько Коле лет — может быть, тридцать, а может быть и пятьдесят.
Но однажды Колю-дурачка не пустили в корпус. Шуганули от самого порога. Он не понял, обиделся, почти заплакал.
Хорошо, Вера Петровна была рядом.
— Не ходи туда, Коля, — сказала она. — А то к нам телевидение приехало. Смотри, заснимут тебя в телевизоре, и придется тебе все время у них сниматься.
— А когда же мне? Я занят! — важно сказал Коля.
— Вот именно, — погладила его по плечу Вера Петровна. — Сиди тут, на скамеечке, если хочешь, а внутрь не лезь.
Был март, и Коля мог замерзнуть на скамеечке, но раз ему велели сидеть — он и сидел послушно.
А к нам в самом деле приехало телевидение.
Оно приехало снимать одного из детей, чтоб показать всей стране. Может быть, кто-то захочет взять этого ребенка себе.
Сначала журналистка с телевидения приехала к нам без всяких камер. Она пришла к директору и спросила — кого из детей можно было бы снять в их передаче.
А директор ответила:
— Идите в любую группу, выбирайте любого ребенка. Я не стану вам никого называть.
И журналистка Света пошла в нашу группу. И там ей понравилась Татьяна Игнатова.
— Понимаете, — объясняла она Вере Петровне, — понимаете, маленьких ведь и так берут. А мы покажем в своей передаче взрослого ребенка. Вот — десятилетнего. Вдруг найдется кто-то и возьмет себе большого ребенка?
— Я понимаю, — кивала Вера Петровна.
Татьянка — она у нас красивая. Волосы у нее русые, глаза карие, румянец во всю щеку. И ростом она как фотомодель — почти с меня. Правда, это не только потому, что она высокая, но и потому, что у меня роста не хватает. Никто не верит, что я уже в седьмом классе.
В общем, выбрали ее.
Ну и хорошо, что не меня.
Не хочу я больше никакой семьи. Тем более, я и не красивая. Как меня по телевизору показывать? Я, во-первых, рыжая, а во-вторых, глаза у меня разные. И уши еще.
А через несколько дней приехало телевидение. Они протянули везде какие-то провода, поставили камеру на такую специальную трехногую подставку и начали все снимать. Комнату, где Татьянка живет, нашу столовую, потом Татьянка должна была рассказывать о себе, и Вера Петровна тоже должна была что-то сказать. Про то, какая Татьянка добрая и хорошая, какая из нее дочка получится.
Из меня бы тоже хорошая дочка получилась, думала я, да не надо уже мне никакой семьи.
Снимали долго. Наши все толпились в коридорах, всем было интересно посмотреть, как снимается передача. Оператор все время шикал на них, а потом вообще прогнал на лестницу, чтоб они не мешали снимать интервью.
А я надела куртку и вышла на улицу.
На скамейке неподалеку от крыльца сидел важный и вечно веселый Коля и махал в воздухе своей сумкой.
Я села рядом с ним.
— О, золотая пришла, — обрадовался Коля.
— Привет, Коля, — сказала я.
— Телевизор приехал к вам? — спросил Коля.
— Угу, — сказала я. — Снимают Танюшку.
И Коля вдруг заволновался:
— А почему не тебя, почему не тебя, почему?
Читать бесплатно другие книги:
