Три твоих имени Сабитова Дина
Я знаю, как растет картошка, я и сажала ее в детстве, и окучивала, и копала. Только дело это скучное, а задачки про посадку картошки скучнее самой посадки в тысячу раз.
Но представляете, тетя Лида объяснила мне, как решать задачу! Вот так эсэмэсками и объяснила.
Вся моя жизнь теперь — с телефоном в руках. Я не оставляю его ни на секунду, боюсь пропустить сообщение из Москвы.
И на резкий звонок радостно вскидываюсь! Тетя Лида!
Но звонок не от нее.
Это Ляля-фотограф.
— Девочка моя, отчего ты не звонишь и не пишешь мне писем? — говорит она ласковым и обиженным голосом.
Я что-то мямлю в ответ. Правда, я не звонила Ляле уже неделю. Обычно я звоню и сбрасываю звонок, а она перезванивает. И рассказывает о своей работе, о том, какая у них погода, потом расспрашивает, выучила ли я стихи.
Да, Ляля-фотограф прислала мне в письме список стихов, «которые должен знать наизусть каждый культурный человек». И велела учить их. Это страшная муть. Лермонтов, Некрасов, Тютчев. Я вообще-то люблю стихи, но не понимаю, зачем их зубрить? Мне кажется, что, когда стихи нравятся, они сами собой запоминаются. А тут я долблю их в свободное время, а потом Ляля требует, чтоб я по телефону ей прочла.
Конечно, я могу прочесть ей по книжке, как будто наизусть говорю. Но не хочется обманывать.
Поэтому я, запинаясь, начинаю вспоминать.
— Молчи, скрывайся и таи… эээээ… мммм…
— И чувства, и мечты свои, — подсказывает мне Ляля.
— Мечты свои… — мямлю я. Дальше я не помню. Но пытаюсь выплыть:
— Пусть в душевной глубине… они… оне… восходят… — окончательно запутавшись, я замолкаю.
— Маргарита, стыдно! Стишок совсем короткий! Я позвоню завтра, выучи, пожалуйста! Договорились, моя девочка?
— Нет, — вдруг мрачно говорю я. — я не успею, я занята. Уроками. И вообще.
Ляля сильно обижается.
— Ну хорошо, — соглашается она наконец. — Пусть через три дня, выучишь? Нельзя быть неучем, надо все время развиваться, развивать свою душу, свой мозг, стараться расти. Вот я всю жизнь чему-то учусь! А ты ленишься учиться. А ведь тебе уже пора думать, кем ты хочешь стать. Ну вот кем?
И тут я неожиданно говорю:
— Время еще есть. Я это с мамой потом решу.
Ляля несколько секунд молчит в трубку, я слышу только ее сопение.
— С какой еще мамой? — ошарашенно спрашивает она.
И я рассказываю, что у меня есть мама. Что она будет. Что она живет под Москвой и что она скоро приедет и заберет меня!
— Через две недели!
Ляля говорит мне сухо:
— Ну что ж. Поздравляю. Это неожиданная новость. Значит, ко мне ты не поедешь жить?
— А когда? — спрашиваю я.
— Ну я же тебе говорила, что у нас пока нет квартиры. Так что через год или два, максимум три года, и…
— А мама Лида заберет меня домой через две недели, — говорю я сердито. — За три года я тут…
… Я тут умру, ждать три года. И все эти три года перезваниваться с Лялей и учить стихи.
Хотя я не очень хорошо считаю, мне неожиданно хочется прикинуть: если ждать Лялю три года, сколько стихов я выучу? И получается, что больше трехсот, если учить один стишок раз в три дня. Толстый том.
Я смотрю на фото, которые прислали мне Ляля и Лида. Ляля красивая и молодая, стоит на фоне цветущего дерева. На ней красная кофта и зеленые штаны шароварами. Крупные бусы на шее. И вся Ляля яркая и праздничная.
Лида в джинсах и белой рубашке сидит на ступеньках крыльца, обняв за плечи своих сыновей. Темноволосые и черноглазые, мальчики напряженно смотрят в объектив одинаковыми серьезными глазами. Лида полная, у нее некрашеные волосы с проседью, небрежно разбросанные по плечам.
Еще я смотрю на Варьку-шиншиллу и на кошку Зю. Мне очень хочется их погладить. Когда-нибудь. Как это — голая кошка? Как это — самый мягкий мех на свете?
Я соображаю, что первый раз сказала про Лиду — мама.
Совсем недавно я ничего не знала про Лиду. А через две недели она обещает приехать и забрать меня к себе. Навсегда.
Весь детдом уже знает про это, все так и говорят: «Когда за тобой мама приедет?»
Скоро. Уже скоро.
Каждый вечер я дожидаюсь последней эсэмэски: «Гошка, спокойной ночи». «Спокойной ночи, тетя Лида», — отвечаю я.
Иногда я лежу и думаю, что мне страшно.
Потому что вся жизнь меняется. Мысли мечутся в моей голове, сталкиваются, настоящая куча-мала. А потом я неожиданно для себя засыпаю.
Глава 7
Воздушные ямы
Все говорят мне: «Наряжайся!»
Не буду. Я напялила на себя спортивные штаны и старую застиранную розовую футболку.
— Дура, — говорит мне Ленка. — Во-первых, тебе вообще не идет розовое. Надень что-нибудь синее.
Нет уж. Как хожу каждый день, так и буду ходить!
— Дура, — второй раз говорит мне Ленка. — У тебя такое событие — мать приезжает за тобой. Ты что-нибудь похуже еще не могла найти, чтоб одеться?
Я сижу в углу на кровати, и меня колотит озноб. На улице светит солнце, но я стучу зубами и трясусь. Мысли у меня короткие и какие-то оборванные, кусочками.
Никогда не думала, что от волнения можно так дрожать. Ленка сбегала к медсестре и притащила мне шоколадного цвета таблетку:
— Пей, Новак, быстро пей, и успокоишься!
Полчаса назад пришла эсэмэска. Последняя.
«Еду в ДД. Минут через сорок буду у тебя».
Тетя Лида прилетела утром, оформила какие-то документы — и вот еще десять минут, и я ее увижу.
— Дура, — третий раз говорит мне Ленка. — В таком виде ты матери не понравишься. Посмотрит на тебя и скажет: зачем мне такое чучело?
Я криво усмехаюсь, но в коридоре слышен какой-то шум, Ленка дергает меня за руку и почти насильно выволакивает из комнаты. Навстречу тете Лиде.
В первый момент я не узнаю ее: она не похожа на свое фото. У тети Лиды усталое с дороги лицо, она совсем не накрашенная. И она тоже смотрит на меня смущенно — как и я на нее. Нам неловко, но, к счастью, в этот момент нам не дают остаться одним. Нас куда-то тащат, теребят, расспрашивают ее, хлопают по спине меня, мы оказываемся то в кабинете директора, то в нашей комнате, то почему-то в столовой — тетя Лида появилась как раз к обеду, и ее угощают нашим супом и пловом.
Я сижу рядом и молчу.
— Гошка, — вдруг шепчет она мне, — а почему компот такой несладкий?
У нас всегда такой компот, я не знаю, почему он не сладкий. Наверное, сахара на всех не хватает.
Мы пьем несладкий компот и стесняемся друг друга.
Через час мы оказываемся в каком-то официальном здании.
— Тут ваша опека, — говорит тетя Лида. — Сейчас мы напишем заявление и будем ждать несколько дней, чтоб нам оформили документы. И тогда уже можно будет ехать домой.
Я поворачиваюсь по ее слову как кукла. «Сядь» — я сажусь. «Подожди тут» — я жду.
Мне кажется, что голова моя наполнена ватой, я плохо соображаю, что делаю.
Мне суют лист бумаги. И диктуют: «Ру-ко-во-ди-те-лю му-ни-ци-па-ли-те-та…»
— А теперь питии, согласна ли ты, чтоб тебя взяли под опеку. И какие у тебя установились отношения с будущим опекуном, — говорит мне опекская тетенька.
Тетя Лида смотрит на меня вопросительно.
Я не меняю своих решений. Если я что-то решила, то я никогда не поворачиваю назад в последний момент. Отношения установились хорошие. На опеку согласна. Вывожу под заявлением свою фамилию и вижу, что тетя Лида вздыхает с облегчением.
Тетя Лида в нашем городе живет в пустой квартире своей знакомой. Мы сидим на кухне и режем помидорный салат. Я первый раз вижу столько помидоров — и все они мне.
Тетя Лида откладывает ложку и оставляет больше половины миски.
— Доедай, — говорит она.
Потом она раскладывает диван и стелет нам постель. Я забиваюсь в угол и стараюсь не дышать. Мне неудобно спать с ней на одном общем диване, я стесняюсь.
Вдруг я ночью захраплю? Или задену ее рукой или ногой?
Я вытягиваюсь в струнку на самом краю. Но мои страхи напрасны. Тетя Лида не ложится спать. Она уходит на кухню и сидит там.
А я боюсь уснуть. Небо за окном светлеет, мне кажется, что ночь, не успев начаться, уже переходит в утро.
Но потом я открываю глаза и понимаю, что все-таки спала.
Тети Лиды рядом нет. На кухне звенит посуда и пахнет чем-то жареным.
Все документы готовы к концу недели, и мы возвращаемся в детдом — собрать мои вещи. Тетя Лида покупает два огромных торта. И вся наша группа пьет чай и поедает эти торты. А мне кусок не лезет в горло. К тому же я каждый день ем столько помидоров, что у меня уже болит живот. Какой уж тут торт.
Тетя Лида о чем-то разговаривает с Верой Петровной. Они сидят за отдельным столиком, и я вижу, что Вера Петровна почему-то плачет. О чем тут плакать? У меня будет новая хорошая жизнь.
На крыльцо выходят все, кто был в детдоме. Нас провожает толпа. Все обнимают меня наперебой, шумят, просят писать, я обещаю. И в какой-то момент понимаю, что по моему лицу катятся слезы. Я реву и сама не понимаю, отчего я реву. Разве так уж хорошо мне здесь было? А все равно, слезы катятся.
Ленка говорит:
— Новак, я тебя провожу до трамвая.
Мы идем через лесополосу к нашей остановке. Ленка молчит, загребает новыми синими кроссовками пыль, поводит широкими плечами.
Когда подходит трамвай, Ленка пожимает мне руку — резко, как пацан:
— Ну, Новак, пока!
Она разворачивается и быстро уходит назад, туда, где светится окнами наш детдом.
Мы едем домой. Я первый раз лечу на самолете. Я думала, что боюсь летать. Но в последние дни на меня столько всего навалилось, что у меня уже, кажется, не осталось сил на отчетливый страх.
Нас провожает Александра Евгеньевна. В последний момент, когда нам пора уходить за загородку («Там заберут билеты и вернуться оттуда уже нельзя, прощайтесь здесь», — объясняет мне тетя Лида), я вцепляюсь в Александру Евгеньевну и плачу. Второй раз за этот день.
И мы едем в длинном автобусе по летному полю. Здание аэропорта удаляется от нас. Где-то там осталась Александра Евгеньевна. Может быть, я никогда не увижу ее больше. Я стараюсь не реветь. Тетя Лида нерешительно кладет руку мне на плечо. И я чувствую, что почти ненавижу ее в этот момент за то, что все знакомое мне, все мое родное осталось там, за порогом, через который мы прошли с билетами.
В эту минуту звонит телефон. И я думаю: «Вдруг это Александра Евгеньевна хочет мне еще что-то сказать?»
Но это Ляля-фотограф. Я не успеваю сказать «аллё», как она накидывается на меня с расспросами:
— Девочка моя, что случилось? Почему ты не звонишь мне? Я волнуюсь за тебя! Если что-то будет плохо, немедленно звони мне, слышишь?
От ее голоса последние силы вдруг куда-то деваются, и я, нажав на кнопку отбоя, утыкаюсь лбом в стекло и реву, реву, реву.
А тетя Лида не убирает руки с моего плеча и тихонько гладит меня.
Самолет низко гудит, и его потряхивает так, словно он едет по каменистой дороге. Вдруг в какой-то момент я чувствую, как все внутри меня обрывается вместе с душой, дыхание перехватывает и кресло уходит куда-то. Кружится голова.
— Не бойся, это воздушные ямы, — говорит тетя Лида. — Это не опасно. Просто неприятно немного. Сейчас пройдет.
Она накрывает меня теплым пледом, который принесла бортпроводница, и я закрываю глаза. На плывущие за окном поля облаков я уже налюбовалась. На меня наваливается усталость — от всех этих дней, от всех последних часов, от всех слез.
Глава 8
Серый дрозд
Я открываю глаза и думаю: где я? Надо мной дощатый потолок, комната совсем незнакомая.
Напротив кровати стол и кресло, окно занавешено белой занавеской. За окном солнечное утро.
Я — дома. Так странно говорить это про совсем незнакомое место. Лежу и думаю: что делать? То ли надо вставать и куда-то идти (например, на кухню, помогать маме готовить завтрак), то ли лежать и не будить никого в доме. Я поворачиваю голову и вижу, что на стене над дверью висят круглые часы. Девять утра.
Ничего себе. В детдоме мы всегда вставали в семь. Даже в выходные. А тут меня никто не разбудил.
Но в этот момент дверь открывается, я смотрю в проем и никого не вижу. Только слышу, как цокают по дощатому полу коготки. Это Зю. Она запрыгивает ко мне на кровать и с мурчанием тыкается носом куда-то мне в ухо. Зю вся замшевая и горячая. Я обнимаю ее и думаю: что же мне все-таки делать? Я почему-то стесняюсь вставать.
И тогда я начинаю вспоминать весь вчерашний день — минуту за минутой. Воспоминания о том, как мы уезжали, я сразу отодвигаю подальше, лучше вспоминать то, что было после приземления.
Мы стояли у крутящейся ленты, на которой ездил по кругу чужой багаж, и ждали, когда приедут моя и мамина сумки. За стеклянной стеной толпились те, кто встречал наш самолет, люди тащили свои чемоданы, выходили за перегородку и обнимались.
Хотя я и видела папу Степана на фотографии, я все равно не узнала бы его: от волнения у меня все как-то перемешалось в голове.
Мы с сумками тоже вышли в толпу встречающих. Папа подошел к нам и обнял. Сначала маму, а потом меня. Меня он поцеловал в щеку.
У папы была борода, и вообще он был чем-то похож на того дяденьку в кукольном театре, который проводил нам экскурсию. Только тот дяденька был толстый и с грустными глазами, а папа худой и веселый.
— Я нарядился в белую рубашку, — сказал папа.
Рубашка у него была не очень-то аккуратная — рукава мятые. Наверное, он гладил ее сам.
Мы сели в нашу машину и поехали домой. Мама сидела со мной сзади и держала меня за руку. А я смотрела в окно. Потому что первый раз в жизни была в Москве.
Потом широкие дороги кончились, мы свернули на узкую, среди сосен, потом на неасфальтированную, всю в колдобинах, и машина остановилась перед длинным некрашеным забором.
— Приехали, — сказал папа.
Дом наш был старый, двухэтажный, но его я сразу узнала. Все же дом узнать легче, чем людей.
Еще мне предстояло познакомиться с братишками. Младший, увидев меня, надулся настороженно и едва дал поцеловать себя в румяную толстую щеку. Я вспомнила Митьку, сына Александры Евгеньевны, и тут же решила, что мой Матюшка гораздо лучше. Хотя Митька тоже милый.
А старший младший брат, Антон, увидев меня, вдруг заорал что-то радостное и умчался в дом. Через минуту я услышала откуда-то сверху:
— Гошка, смотри! Я вон где!
Антон стоял на балконе второго этажа и махал мне руками. Потом он вдруг поднял над головой голубой пластиковый стул и зачем-то кинул его вниз. Стул упал на траву прямо мне под ноги.
— Анто-о-он! — в один голос закричали папа и мама.
Антошка скрылся из глаз, он, кажется, сам испугался того, что натворил.
Я услышала, как за моей спиной папа сказал маме:
— Перенервничал, не знает, куда себя выплеснуть…
А потом громко скомандовал:
— Так, девочки, умываться с дороги и ужинать. Я купил пирог с яблоками, будем пить чай.
Уснула я в своей комнате, как только коснулась щекой подушки. И вот наступило утро.
И я не знаю, что мне делать и куда идти.
Я сползаю с кровати и аккуратно застилаю ее, как нас учили в детдоме. Только вот покрывала на кровать почему-то нет, и я оставляю просто аккуратно расправленное одеяло.
Одеваюсь и тихо, стараясь не шуметь, спускаюсь вниз.
Кажется, это дверь на кухню.
За дверью слышны голоса.
Я знаю, что подслушивать нельзя, но останавливаюсь и слушаю. Это мамин голос, это папин голос, а это говорит какая-то незнакомая женщина.
— … и я предпринимаю последнюю попытку вас образумить! Зачем вы притащили в дом чужого ребенка? Степан?
— Мама, это не чужой ребенок. Это теперь наша дочь.
— Степан, не городи ерунды! Вы подобрали под забором непонятно что! Вы хоть знаете, какие у нее гены?
— А ты все наши гены знаешь, до восьмого колена? Мало ли, кто у нас был в предках?
— У нас все были приличные люди. А вы подбираете отбросы общества. Хороших детей в этих детдомах нет!
— Да ты ее даже не видела толком…
— Все я видела! За таких детей должно отвечать государство, пусть оно и тянет этот воз! Я еще понимаю, взяли бы маленького ребенка. Но вообще зачем? Уж хотите третьего — могли бы родить! Или тебе, Лида, лень?
— Я не хочу это обсуждать с вами, Ирина Михайловна.
… Это мамин голос. Я стою, как будто меня приколотили к полу гвоздями, и слушаю. Теперь я уже не могу уйти и недослушать.
— Нет, ты будешь это со мной обсуждать, будешь! Потому что притащить какую-то побродяжку в семью я не позволю!
Снова заговорил папа:
— Знаешь, мама, от твоего позволения ничего не зависит. Мы в своей семье принимаем решения сами.
— Ах, вот оно что! Ну, вы сами довели до этого! Степан, если тебе чужая девица дороже родной матери, то… Или вы отправите ее назад, или ноги моей в вашем доме не будет!
И тут стало тихо. Сердце у меня колотилось где-то в горле. Я слушала, что ответит папа.
А папа сказал после этой тишины очень спокойным голосом:
— Очень жаль. Нам иногда будет не хватать тебя, мама. Да и мальчики по тебе будут скучать. Но это не наш, а твой выбор. Если ты ставишь вопрос так…
— Степан!
— Мама. У меня теперь трое детей. Тебе придется принять наши жизненные обстоятельства такими, какие они есть. Жаль, если для тебя это окажется трудным. Я все же надеюсь, что ты… не будешь так категорична…
Голос невидимой Ирины Михайловны стал очень спокойным.
— Что ж. Вы еще пожалеете. Прощай, сын. Одумаешься — звони!
Я еле успела отскочить от двери, спрятавшись за стоящий в коридоре огромный шкаф. Дверь кухни распахнулась, и моя сердитая и ненавидящая меня бабушка, простучав каблуками, вышла вон. Через минуту я услышала шум отъезжающей машины.
Больше всего я боялась, что они выйдут в коридор и увидят меня. Но на кухне было тихо. Потом мама сказала:
— Овсянку на завтрак. Ты как?
— Я — за. Гошка еще спит? Может, пойдем разбудим?
— Да пусть спит. Их там рано поднимали, пусть хоть дома поспит вволю.
На цыпочках я проскользнула к входной двери и вышла на улицу.
Было тепло.
На зеленой траве за домом Антошка играл с двумя собаками. Большая белая Марта носилась за ним по кругу, а спокойная, полная достоинства рыжая Нора сидела в центре этого круга и крутила головой.
— Гошка, доброе утро! — крикнул мне Антон. — Тебя не велели будить, я утром хотел, а мне мама не разрешила.
Я села на траву и посмотрела вокруг. По краю нашего участка стояли сосны, дальше начинался лес. По траве прыгала птица — я знаю, как она называется: трясогузка.
Пролетела со стрекотом яркая черно-белая сорока. Сороку я тоже знаю.
А по веткам яблони прыгала какая-то незнакомая мне птица. Серая, крупнее воробья, с пятнистым брюшком.
— Антон, а ты не знаешь, как называется вон та птица? Вон та, серая!
Антон посмотрел, куда я показываю:
— Папа сказал, что это серый дрозд. У нас тут их много летает.
Серый дрозд качался на яблоневой ветке.
Я хотела его рассмотреть.
Главное — чтобы он не испугался и не улетел.
«Еду в ДД. Минут через сорок буду у тебя».
Тетя Лида прилетела утром, оформила какие-то документы — и вот еще десять минут, и я ее увижу.
— Дура, — третий раз говорит мне Ленка. — В таком виде ты матери не понравишься. Посмотрит на тебя и скажет: зачем мне такое чучело?
Я криво усмехаюсь, но в коридоре слышен какой-то шум, Ленка дергает меня за руку и почти насильно выволакивает из комнаты. Навстречу тете Лиде.
В первый момент я не узнаю ее: она не похожа на свое фото. У тети Лиды усталое с дороги лицо, она совсем не накрашенная. И она тоже смотрит на меня смущенно — как и я на нее. Нам неловко, но, к счастью, в этот момент нам не дают остаться одним. Нас куда-то тащат, теребят, расспрашивают ее, хлопают по спине меня, мы оказываемся то в кабинете директора, то в нашей комнате, то почему-то в столовой — тетя Лида появилась как раз к обеду, и ее угощают нашим супом и пловом.
Я сижу рядом и молчу.
— Гошка, — вдруг шепчет она мне, — а почему компот такой несладкий?
У нас всегда такой компот, я не знаю, почему он не сладкий. Наверное, сахара на всех не хватает.
Мы пьем несладкий компот и стесняемся друг друга.
Через час мы оказываемся в каком-то официальном здании.
— Тут ваша опека, — говорит тетя Лида. — Сейчас мы напишем заявление и будем ждать несколько дней, чтоб нам оформили документы. И тогда уже можно будет ехать домой.
Я поворачиваюсь по ее слову как кукла. «Сядь» — я сажусь. «Подожди тут» — я жду.
Читать бесплатно другие книги:
