Сны богов и монстров Тейлор Лэйни

43

Огонь в небе

И тишина.

Тишина была ненастоящей. Огонь, ветер, потрескивание, шепот, собственное хриплое дыхание – потрясение оставляло все эти звуки за гранью восприятия. Вспышка – и все. Что бы ни раздуло этот огонь, что бы ни связывало миры, – не осталось ни следа, ни пепла. Портал просто исчез.

Кэроу поискала признаки того, что он вообще здесь был. Шрам, рябь, быстро затягивающийся разрыв – ничего.

Она повернулась к Акиве.

Акива. Он здесь. Он, а не Лираз. Что случилось? Его глаза, широко распахнутые от ужаса, обводили опустевшее небо.

– Лираз! – позвал он хрипло.

Однако дорога назад была закрыта. Не просто закрыта. Она исчезла, растворилась. Небо опять стало просто небом, разреженной атмосферой над Атласскими горами, аномалия… пропала. И теперь Эрец был очень, очень далеко, невозможно, фантастически, сказочно далеко, и кровь, которая там проливалась… о боже! Кровь и смерть – они были реальны. Здесь так тихо, лишь свистит ветер – а их друзья, товарищи и… и семья, все оставшиеся в живых Незаконнорожденные, все кровные братья и сестры Акивы… они дрались под иным небом. И исправить это было уже нельзя.

Мы их бросили.

Акива выглядел потрясенным. Бледным и не верящим. Кэроу метнулась к нему.

– Что? Что случилось?

– Лираз, – произнес он таким тоном, будто и сам никак не мог понять. – Она вытолкнула меня. Она решила… – Он сглотнул. – Что я должен жить. Что выжить должен именно я.

Он уставился перед собой, словно мог видеть сквозь границу миров, словно Лираз все еще находилась по другую сторону завесы. Однако с исчезновением портала все стало призрачным, будто никогда и не существовало. Где теперь Эрец и что за магия делала его таким близким? Кто создал эти порталы? Когда? Как? Разум Кэроу рисовал ей картину известного космоса; планеты, вращающиеся вокруг звезды, гигантские пространства, которые ничего не значат по сравнению с бесконечностью. Эрецу в этой картине больше не было места. Будто пытаешься из двух рассыпанных пазлов собрать один.

– Лираз управится с патрулем, – сказала она Акиве. – Или, по крайней мере, накинет невидимость и улетит.

– Улетит куда? Обратно в бойню?

Бойня.

Внутри тела зародился безмолвный крик. Сердце, живот кричали; этот крик искал дорогу наружу. Кэроу вспомнила Лораменди и потрясла головой. Снова пройти через это? Нет! Она не может вернуться в Эрец – и обнаружить только караулящую ее смерть. Она не может даже думать об этом. Она не выдержит.

– Победа еще возможна.

Ей хотелось, чтобы Акива кивнул.

– Смешанные батальоны. Химеры ослабят атакующих, и ты сказал… – Она сглотнула. – Ты сказал, что Доминион не идет ни в какое сравнение с Незаконнорожденными.

Разумеется, он говорил иначе. Он говорил, что один на один воины Доминиона не идут ни в какое сравнение с ними. А там близко не один на один.

Акива не поправил ее. Даже не кивнул в подтверждение, что все будет хорошо. Сказал:

– Я пытался погрузиться в сиритар. Это… источник силы. И не смог. Сначала Азаил умер, потому что я не сумел, а теперь все остальные.

Кэроу помотала головой:

– Они не умрут.

– Я начал это, я все затеял. Я их убедил. И теперь только я останусь в живых?

Кэроу все качала головой. Ее кулаки были плотно сжаты. Она скорчилась прямо в воздухе и прижала их к солнечному сплетению. Пустота. И что-то грызет изнутри – как голод. Это и был голод. Она плохо ела, и ее собственное тело, там, под сжатыми кулаками, было почти невесомым.

Однако терзавшая ее боль была глубже. Горечь, страх, ощущение беспомощности. Она уже давно разуверилась, что у них с Акивой есть великое предназначение, что их ведет судьба. Но, оказывается, что-то от той давней веры сохранилось в ее душе – иначе с чего бы ей обвинять Мироздание? Которое не выручило. Которое не только не помогает, а даже пакостит.

Возможно, некий замысел и существовал. Рок, судьба.

И, возможно, судьба их за что-то возненавидела.

Кэроу подумала о юном дашнаге из Внутренних земель, о воскрешенных ею Живых Тенях и Амзаллаге – Амзаллаге, не терявшем надежду найти на развалинах Лораменди души своих детей, – и обо всех других; она подумала о Зири, в одиночку несущем бремя своего обмана, – теперь, когда нет Иссы, Аксаи и ее самой, он совсем один.

И он сейчас умирает там. Под личиной Волка.

Истаивает.

Он отдал себя до последнего – или вот-вот отдаст. А она здесь, в безопасности… с Акивой. И все ее переживания – резь в бездне пустого-пустого живота: ведь где-то там, в немыслимой глубине, под всем этим ужасом и хаосом, остался хотя бы маленький кусочек… господи боже, не радости, конечно. Облегчения от того, что жизнь все еще продолжается. Это же не преступно, испытывать облегчение, что все еще жив, но от него такое чувство вины! И чувствуешь себя таким трусом!

Акива медленно взмахивал крыльями, лишь бы удержаться в воздухе. Кэроу просто держалась рядом. Вирко отстал. С Миком и Зузаной на спине он совершал короткие виражи. Ох! Кэроу снова обернулась и посмотрела. Вирко. Их план не предполагал, что он останется в этом мире. Его уж никак не примешь за человека, даже близко. Он должен был высадить Мика и Зузану и уйти порталом.

Но Кэроу подумала об этом только мельком. На нее смотрел Акива, и она не сомневалась, что его терзают сейчас те же мысли: ядовитая смесь облегчения и ужаса. Ему еще хуже: ведь Лираз ради его будущего пожертвовала собой. Он сказал: «Она так решила. Что жить должен я».

Кэроу снова мотнула головой, будто желая вытряхнуть черные мысли. Сказала, глядя прямо ему в глаза:

– Если бы по ту сторону портала остался ты, как было запланировано, я бы верила, что с тобой все в порядке. Я бы должна была верить. Нам остается только верить. Что мы еще можем сделать?

– Мы можем вернуться, – сказал он. – Полететь сейчас прямиком к другому порталу.

Кэроу не нашлась, что ответить. Говорить «нет» не хотелось. Сердце подсказало новую мысль, хотя рассудок твердил, что она неосуществима.

– Сколько времени на это потребуется? Отсюда до Узбекистана, потом, с той стороны, от Заповедного Передела до Адельфийских гор?

Акива стиснул зубы.

– Полдня, – сказал он сдавленно. – В лучшем случае.

Ни один не произнес это вслух, но оба знали. Ко времени их возвращения битва уже закончится – так или иначе, – а они сорвут собственное задание. Плюс ко всему. Такого провала они себе позволить не могли.

Ненавидя себя за то, что придется сказать, Кэроу осторожно спросила:

– Если бы здесь со мной была Лираз, а ты там, чего бы ты хотел от нас?

Акива посмотрел на нее. Его глаза блеснули, и она не могла точно определить, о чем он думает. Кэроу хотела потянуться к нему и взять за руку, как на той стороне портала, – но сейчас это было бы неправильно, нечестно; словно она хитростью убеждает его отказаться от чего-то невероятно важного. Она не могла принимать решение за него, поэтому просто ждала. Его ответ упал тяжелой глыбой:

– Я бы хотел, чтобы вы делали то, что запланировано.

Вот и все. Выбора не было. Они не могли успеть к остальным вовремя. Да даже если бы и могли – разве двое в состоянии переломить исход боя? Однако это создавало иллюзию выбора, и внутри Кэроу кровавым пятном распустилось чувство вины, которому суждено преследовать ее еще долго.

Сделала ли я все возможное? Сделала ли я все, что в моих силах?

Нет.

Даже сейчас, оказавшись в другом мире, по другую сторону катастрофы, вдалеке от идущей битвы, она не могла прогнать из головы стыдные мысли о том, как счастлива была бы вместе с Акивой. Мечтать в такой ситуации о будущем – все равно что танцевать на поле боя, кружиться в вальсе, наступая на убитых.

Посмотри, перешагни, раз-два-три, не споткнись о труп сестры…

– Ну что, ребяточки? – раздался голос Мика.

Кэроу повернулась к друзьям, смаргивая слезы.

– Не знаю, что у вас за план, – сказал приятель. Он выглядел бледным и оглушенным, как и Зузана, которая крепко держалась за Вирко и которую, в свою очередь, держал Мик, – но надо отсюда выбираться. Гляньте вон на те вертолеты.

Кэроу вздрогнула. Вертолеты? Она и сама сейчас видела их; и слышала то, что следовало услышать раньше. Ууууууууувуууувууууу…

– Они догоняют, – сказал Мик. – Быстро.

Действительно: несколько машин летели целенаправленно к ним. Что за черт? Здесь же совершенно безлюдная местность! Откуда взялись вертолеты?

А затем у Кэроу появилось очень дурное подозрение. Она произнесла с ужасом:

– Касба. Проклятье! Яма!

Элиза ощущала себя… странно. Не совсем собой. Хорошо притворяешься, голубушка, скажи спасибо семье. Она сделала большой глоток чая и желчно подумала: спасибо от всей души, что эмоции никак не отображаются на лице. Мышцы не умеют так сокращаться. Очень удобно, если делаешь вид, что еще не сошла с ума.

Много лет скрывать стыд, растерянность, унижение, испуг… Теперь она с легкостью может начинать жизнь с чистого листа: невозмутимый фасад, каменная физиономия. Болванка с ушами.

Разумеется, кошмары не в счет. Куда вся невозмутимость девается. А прошлой ночью, на террасе… или было утро? То и другое, наверное. Это длилось так долго, что наступил рассвет. Она просто не могла остановиться: кричала и кричала. Она ведь даже не спала – но это все равно ее нашло.

Элизу захлестывала штормовая волна, от которой никак не отгородиться; шторм нес горечь, ощущение непредставимой потери – и муку, муку.

Когда небо посветлело и наступил рассвет, волна схлынула, оставив в душе опустошение. Ровная гладь воды. И… ясность понимания или, по крайней мере, ее след. Вот на что это похоже: обломки смыло волной, и теперь ее разум – чистая прозрачная вода, и у ног, едва видимый, из воды торчит уголок… чего-то. Возможно, это сундук, пиратское сокровище. Он едва выступает из песка, погребенный на морском дне. Возможно, ящик Пандоры. Или… плоская крыша разрушенного здания. Подземного храма. Целого города.

Или мира.

И ей всего-то и нужно стереть грязь с крышки. Тогда она наконец узнает, что хранится в недрах рассудка. Оно прорастет, бесконечное, дивное и ужасное: дар и проклятие. Ее наследство.

Оно шевелится. Элиза потратила столько сил, что похоронить его и не дать воскреснуть, – хотя можно было потратить их на радость или любовь. Ей так их недоставало.

Что, если она просто перестанет бороться и сдастся на милость победителя?

Станет ли от этого легче? Элиза ведь не первая, кому являлись сны. «Дар». Она всего лишь крайняя в ряду «пророчиц». Очередной претендент на место в психушке.

Так и вправду недалеко до безумия. Шекспировская героиня. Из трагедии, разумеется. И надо отдавать себе отчет, что король Лир, произнося свой знаменитый монолог, был уже хорошо на пути к желтому дому. Возможно, и она тоже.

Возможно, она прямо сейчас сходит с ума.

А может быть, наоборот, только начинает его обретать.

Во всяком случае, сейчас она владела собой. Пила холодный мятный чай на плоской крыше касбы: не гостиницы, а той, рядом с которой находится массовое захоронение чудовищ, – и наслаждалась перерывом и временной свободой от ямы. Доктор Чодри был сегодня не слишком разговорчив, и Элиза краснела, вспоминая неловкость, с которой он похлопал ее прошлой ночью по руке, совершенно растерявшись, когда она сорвалась.

Проклятье. Не так уж много она знает людей, чье мнение ей важно, но его – да. И тут такое. Ее разум ходил по кругу – оборот за оборотом на карусели стыда, – когда рабочие внезапно заволновались.

Перед мощными древними воротами касбы обустроили импровизированную «зону отдыха»: грузовичок с чаем и закусками, несколько пластиковых стульев. Сама крепость была оцеплена; команда судебных антропологов прочесывала ее частым гребнем. В буквальном смысле. В одной из комнат они обнаружили длинные синие волосы – скорее всего, в той же самой, где на полу был разложен набор зубов, который привел к предположению, что «Девушка на мосту» и «Зубной призрак» – силуэт, зафиксированный на камерах наблюдения Чикагского музея естественной истории, – возможно, одно и то же существо.

Сюжет обрастал подробностями.

И вот теперь что-то еще. Элиза не видела источник смятения, но наблюдала, как возбуждение переходит от одной группы рабочих к другой: они начинают кричать и жестикулировать и что-то быстро говорить на арабском. Кто-то указывал в сторону гор. Вверх, на небо над пиками, в том самом направлении, куда указал доктор Амхали, сказав с кривой усмешкой: «Они делись вон туда».

Они. Живые «чудовища». У Элизы перехватило дыхание. Их все-таки нашли?

На небе обозначился силуэт летательного аппарата; затем от толпы отделились двое, чьи функции она так и не смогла определить (здесь вообще было много таких, кто на первый взгляд ничего не делал), и направились к вертолету. Забыв про чай и остальное, она смотрела, как винт начал вращаться все быстрее… как он погнал волну пыли, – а потом вертолет поднялся и улетел. Он издавал громкий звук – вуууу, – и ее сердце колотилось изо всех сил. Она смотрела на лица, ощущая себя чужачкой; очень мешал языковой барьер. Конечно, некоторые говорили по-английски, но решиться заговорить было для нее сродни маленькому подвигу. Глубоко вдохнув, Элиза швырнула бумажный стаканчик из-под чая в урну и подошла к одной из немногих работающих здесь женщин. Потребовалась всего пара вопросов, чтобы определить причину смятения. Огонь в небе, сказали ей.

– Огонь? Еще ангелы? – спросила она.

– Иншалла, – ответила женщина, вглядываясь вдаль. – Все по воле Аллаха.

Элиза вспомнила слова доктора Амхали, сказанные днем раньше: «Это все отлично для христиан, верно?»

«Ангелы» в Риме – а «демоны» здесь? Как все прекрасно сходится для западного мировоззрения, и как неправильно. Мусульмане ведь тоже верят в ангелов, и Элиза видела, что они бы не отказались получить парочку для себя. Хотя лично у нее было предчувствие, что лучше бы им обойтись без ангелов; и она начала задаваться вопросом: а почему перспектива появления ангелов пугает ее больше, чем перспектива появления монстров?

44

Экстренный выпуск

На первом этапе общения с человечеством серафимы имели преимущество. Они сами выбрали для своего пришествия музыкальное сопровождение и костюмы; продумали декорации для финальной сцены первого акта. Но даже если не учитывать все перечисленное, они были прекрасны и грациозны. И их появлению предшествовали века возносящих их мифов и легенд. Так что вероятность провала была крайне мала.

«Чудовища» обставили свой дебют с куда меньшим пафосом. Их одежда смялась и потемнела от засохшей крови, музыку, сопровождавшую их появление, выбирали не они, а склонные к раздуванию сенсаций телевизионные продюсеры. Да и с красотой и грацией получилось плоховато.

Учитывая, что чудовища были немножко мертвы.

Прошло два дня после ошеломляющего заявления предводителя ангелов: «Чудовища все ближе». Два дня паники, волны самоубийств и массовых крещений в битком набитых церквях; два дня нахмуренных бровей и заседаний мировых лидеров за закрытыми дверями. И распаленное тревогой и ожиданием коллективное сознание человечества взорвала следующая новость, она ударила по нервам не меньше, если не больше, чем новость о Пришествии.

– Последнее известие! Экстренный выпуск!

СМИ лихорадило: быстрее-быстрее-быстрее – и побольше! Веселье, приправленное ароматом страха, пир во время чумы; мечта издателей. Бойтесь. Нет! Еще сильнее бойтесь! Еще! На этом фоне последнее «последнее известие» стояло особняком из-за своей торжественности и серьезности.

Сенсационный материал был впервые представлен самым высокооплачиваемым телеведущим в мире, одним из тех, без кого, как без ужина, невозможен хороший семейный вечер в уютной гостиной. Год за годом его лицо смотрело на американцев с экрана. Неизменно молодое, и только линия волос надо лбом со временем чуть поднялась. Он обладал чувством собственного достоинства, не искусственного, полученного от природы вместе с седыми висками, а настоящего, и, к его чести нужно сказать, что если бы не готовность использовать свое влияние во благо журналистской этике, все обернулось бы куда хуже.

– Мои дорогие американцы, братья-земляне… – Это ж надо такое сказануть, «братья-земляне»! Вещательные компании поменьше побледнели от зависти. – Редакция только что получила информацию, подтверждающую заявление пришельцев. Вы знаете, о каком заявлении я говорю. Первоначальная экспертиза подтверждает подлинность этих фотографий, хотя, как вы увидите, возникает множество вопросов, ответов на которые мы не знаем. Я предупреждаю: уберите от телевизоров детей.

Пауза. Миллионы зрителей, затаив дыхание, приникли к экранам.

– Возможно, кому-то будет неприятно смотреть, но это наш мир, и отвернуться не получится.

И ни один не переключил канал, и почти никто не отослал детей из комнаты. И без дальнейших рассуждений телезрителям показали фото. Во всех гостиных страны, в барах и офисах, в казармах, пожарных депо и лабораториях Национального музея естественной истории, везде – как только пошли первые кадры, люди начали хмуриться.

Отсрочка реакции: насупленные брови, инстинктивное недоверие – но долго этот период не продлился. Скепсис, после сорокавосьмичасовой обработки, уступил место своей противоположности. Многие люди заново учились верить. И очень быстро реакция телезрителей поменялась кардинально: от «Что за чушь?!» до «О господи!» – и паника на планете перешла на новый уровень.

Демон.

Это был Зири, хотя, конечно, никто не знал его имени и не задавался таким вопросом, как Элиза сутки назад.

Объявление о знакомстве, которое Зузана и Мик придумали для кирина, когда войско химер летело к порталу, выглядело примерно так: «Добрый герой с чистым сердцем, в настоящее время занимающий сногсшибательное тело маньяка ради спасения мира. Готов все отдать во имя любви, но надеюсь, что этого не потребуется. Я правда-правда заслуживаю хеппи-энда».

И в сказках, убеждала Зузана, он бы получил свой кусочек счастья. Чистота помыслов всегда побеждает. Между ней и Миком тоже было почти сказочное соглашение: когда он совершит три героических поступка, то может просить ее руки. Она предложила это в шутку, но он воспринял всерьез и уже выполнил одно задание, – хотя, откровенно говоря, Зузана объявила героическим подвигом и сражение с кондиционером в последнем гостиничном номере, засчитав и его тоже.

Собственное тело, принесенное в жертву, совершенно точно трактовалось как героизм, но жизнь – не сказка. Более того, что-то порой идет не так, просто чтобы показать, насколько далека она от сказки.

Вот как сейчас.

Где-то что-то произошло. Каким образом событие отражается в ткани иного мира? А разве оно отражается? То, что случилось в Эреце, случилось в Эреце; то же справедливо для Земли. Никто не проводит ревизию, не следит, насколько совпадают даты и события. И все же это… почти наводило на мысль о синхронизации миров.

В тот же самый миг, когда бывшее тело Зири дебютировало в теленовостях, – ровно в тот же самый миг! – в Эреце клинок императорского солдата пронзил его сердце.

Если бы существовали еще миры, кроме этих двух, возможно, такая же связь существовала бы и с ними; возможно, эхо истории молодого кирина отозвалось бы в каждом из них, в отражении отражения отражения отражения. А может, все было просто совпадением. Жестоким. Страшным. Когда фотография трупа Зири впечаталась в обобщенное человеческое сознание – смотрите, демон! – он умер снова.

В этот раз боль была гораздо сильнее, и никого рядом, чтобы поддержать его; на небе не светили звезды, за которые можно зацепиться взглядом, когда жизнь уходит по капле. Зири был одинок – а потом очень быстро стал мертв, и никто не суетился с кадильницей. Он обещал Кэроу, что назначит наблюдателя, но не назначил. Просто не успел.

А теперь уже и не назначит.

Там, у ямы, Кэроу ощутила прикосновение неприкаянной души Зири и оценила ее редкостную чистоту; души чистой, как небесные вольные ветры Адельфийских гор. А сейчас душа выскользнула из ненавистного тела Белого Волка и, освобожденная, легкая, вознеслась сквозь безумие битвы, лязг оружия – вверх. В этом, новом состоянии не было звуков – только свет.

Душа Зири оказалась дома.

– Леди и джентльмены – сказал телеведущий, расположившись за своим столом в нью-йоркской студии. Его голос звучал серьезно и торжественно, без намека на нездоровое оживление. – Леди и джентльмены. Это тело только вчера извлекли из братской могилы на краю пустыни Сахара. Вы сейчас видите лишь один из обнаруженных трупов; в могиле нет двух одинаковых и нет никого живого. Неизвестно, что послужило причиной смерти; предварительные оценки позволяют предположить, что смерть наступила около трех дней назад.

Еще трупы, и из всех фотографий, выполненных на месте находки – выполненных Элизой, – этот комплект, казалось, специально отобрали, чтобы вызвать максимальный ужас: самые отвратительные кадры перерезанных глоток, чудовищные челюсти крупным планом, разложение, искаженные изуродованные лица, пустые глазницы, вывалившиеся языки…

Фактически Морган Тот отобрал для отправки в редакцию – разумеется, напрямую из ее электронной почты – только самые мрачные снимки. На многих фотографиях в мертвых телах сохранилось даже некоторое достоинство, темная романтика. Такие снимки его не интересовали.

Прислонившись к дверному косяку в цокольном помещении музея, он наблюдал сейчас за реакцией коллег с высокомерной ухмылкой и торжеством. Морган Тот был чрезвычайно собой доволен. И конечно, самое вкусное он приберег на десерт. Не надеясь, что идиоты в редакции канала сумеют сложить два и два и вычислить источник информации, он прикрепил к фотографиям сопроводительное письмо. Вот это и было самым пикантным. Придать общественной огласке тайную муку Элизы.

«Уважаемые господа», – написал он от ее имени.

Ох, Элиза-Элиза. Он чувствовал к ней даже некоторую нежность. Жалость. В самом деле, сейчас, когда он знал, кто она такая, многое приобрело смысл. Конечно, единственным видом жалости, которую мог испытывать Морган Тот, была жалость кошки к зажатой в лапах мыши. Утютю, малютка, у тебя ни единого шанса. Иногда кошке становилось скучно, и она позволяла своей жертве вырваться – но только со скуки, никогда из милосердия. А Морган вовсе и не скучал.

«Уважаемые господа. Возможно, вы меня помните. Семь лет назад я исчезла, и хотя на первый взгляд моя история может показаться странной, я заверяю вас, что все случившееся является частью грандиозного плана. Божьего плана».

Всего пару дней назад она сказала ему с отвратительным снисхождением: «В мире не так много вещей, за которые люди с радостью умрут или убьют, но это одна из них».

Ну, Элиза, думал он сейчас. Вот тебе твоя драгоценность. Наслаждайся.

«И по воле и желанию Его, – писал он в редакцию, – я бы с радостью принесла в жертву свою и чужую жизнь; и с такой же радостью отказываюсь повиноваться попыткам нашего правительства и правительства других стран скрыть от людей правду об этом нечестивом и постыдном деянии».

Именно так: нечестивом и постыдном. Морган боялся, что в письме Элиза будет выглядеть слишком умной, но тут уж ничего не поделаешь…

Ведь если я за что-то берусь, это не может выглядеть глупым.

Коллеги обступили экраны так тесно, что закрыли ему весь обзор. Ну и хорошо. У него было довольно времени рассмотреть все в деталях – спасибо, спасибо тебе, Габриэль Эдингер; спасибо, глупенькая наивная Элиза, не защитившая паролем свой телефон. Он не сомневался, что после сегодняшнего телевизионного тарарама он, Морган, а не она будет ассистировать доктору Чодри. Как только имя Элизы свяжут со скандалом, ее удача закончится и настанет его время.

Ну давай, шевелись, подгонял он ведущего, начиная терять терпение. Хватит уже сгнивших тварей. Он знал, что дальше пойдет пустая болтовня; единственное, что имеет значение для обывателей, – факт, что «демоны» существуют; имя того, кто передал прессе секретную информацию, почтеннейшую публику особо не интересует. Однако Моргану требовался этот последний кусочек мозаики, чтобы сложилась нужная ему картинка. Поэтому когда, наконец, он услышал, как знаменитый ведущий сказал потрясенным тоном: «Что касается источника поразительных фотографий… имя дает нам ответ к другой тайне, которую многие из нас уже потеряли надежду разгадать. История произошло семь лет назад, но, я уверен, все вы ее помните историю. Помните эту молодую женщину». – Морган Тот протолкался к экранам сквозь толпу ученых. Он ни за что не пропустит миг своего триумфа. Теперь на экране появилась фотография, которая в свое время обошла все СМИ. Семь лет назад загадка так и осталась неразрешенной, и в конце концов дело оказалось в стопке нераскрытых. Морган обругал себя, что, впервые встретив Элизу Джонс, не смог сложить два и два. Однако в девочке на фото ее было не узнать. Кошмарный снимок. Глаза опущены; изображение, смазанное из-за того, что снимали во время движения. И вообще, он списал ее со счетов как мертвую. Все списали.

Заголовки кричали: пропала юная пророчица, основная версия – ритуальное убийство.

Первая мысль Моргана – во всяком случае, первая связная мысль после вспышки изумления и злого веселья, – была такой: заказать визитные карточки и раскладывать их повсюду, чтобы она наткнулась. «Элиза Джонс, пророчица». Пусть побесится. И самое сладкое! Семь лет назад эту историю вознесло на вершину известности Города-на-Холме. Ну в самом деле! И не лень придуркам взахлеб обсуждать всякий вздор! Тоже своего рода безумие. Жизнь с завязанными глазами. С рукой, привязанной за спиной.

Или крылом.

О боже. Поняв, кто такая Элиза, Морган чуть не свалился со стула от хохота. Личный культ семейки Джонс? Очаровательно. Не заурядные «избранные», нет. Все куда эффектнее.

Они заявляли, что ведут свой род от ангела.

ВЕДУТ РОД ОТ АНГЕЛА.

Это лучшее, что Морган Тот когда-либо слышал.

Элиза Джонс, пророчица

Потомок ангела в девятом колене (ну, плюс-минус)

Вот что нужно указать на визитках. Потом он увидел, какие фото она отправила себя на почту из Марокко, и придумал кое-что получше. Этот сценарий сейчас и разыгрывался.

– Семь лет назад мы все за нее молились, – сказал самый высокооплачиваемый телеведущий мира. – Известная нам только по имени Элазаэль, она почиталась среди прихожан своей… церкви, как реинкарнация ангела с тем же именем, который тысячу лет назад упал на Землю. Это всего лишь история, и она не дописана. Неожиданный поворот событий, леди и джентльмены: девочка не только жива и живет под вымышленным именем, – она научный сотрудник в одном из столичных институтов, пишет диссертацию.

Морган не дослушал; кто-то воскликнул: «Это Элиза!» – и все вокруг смешалось.

Теперь все было как надо. Суетитесь сколько хотите, мои дорогие идиоты. Давайте, беситесь, думал он, неспешно шагая в лабораторию. Хорошо быть королем.

45

Кот из мешка

По касбе прокатилась еще одна волна смятения, и она ощущалась совсем иначе. Никаких иншалла или взглядов в небо. Недоверие, злоба, и… и они смотрели… смотрели на нее.

Элиза всю жизнь страдала от паранойи. Ну, добрую часть жизни это была не паранойя, а ожидание неизбежной травли: простое, ясное и мерзкое. Люди разглядывали ее, осуждали. Во Флориде, в маленьком городке на территории Национального парка Апалачикола, все знали, кто она такая. После побега лучше не стало. Она постоянно ощущала напряжение, и страх, что ее найдут или опознают, постоянно дышал ей в затылок.

Потом эти ощущения постепенно ослабели, но так полностью и не исчезли: если ты живешь, скрывая свою тайну от всех, паранойя всегда рядом. Даже если ты не сделала ничего плохого (ну, в данном случае это спорно), то все равно ощущаешь вину за свой секрет, и любой внимательный взгляд в твою сторону кажется зловещим и полным тайного смысла.

Они знают. Они знают, кто я. Они правда догадались?

Нет, они не догадались. Ни разу. По крайней мере, ни разу до сегодняшнего дня, и за это нужно сказать большое спасибо прихожанам ее церкви, их упертости. «Не сотвори себе кумира» – они истово соблюдали эту заповедь, не только в отношении Бога и прародительницы рода, но также в отношении пророков, и после первого видения Элизы ее больше не фотографировали. Не сказать, что и до того фотографировали много. Ее семья не относилась к категории людей, сохраняющих память для потомков. Они уделяли куда большее внимание таким важным вещам, как подготовка к Армагеддону, обустройство бункера и всего в таком роде. Фото, показанное в выпуске новостей, было сделано туристом, проезжающим через Сопчоппи – так на самом деле назывался городок, рядом с которым располагалась их церковная община, – который, заинтригованный местными, щелкнул «этих фриков с культом ангела», когда они пришли за покупками.

«Эти фрики» были на протяжении десятилетий местной достопримечательностью, а после исчезновения Элизы стали известны на всю страну. Ее мать, «высшая жрица», сообщила о пропаже дочери только через несколько недель, когда окончательно отчаялась найти сбежавшую пророчицу и созрела для того, чтобы обратиться с просьбой о помощи к местным властям, которые презирала как идолопоклонников и язычников. Конечно, все это выглядело крайне подозрительно, и горожане истолковывали все сомнения вовсе не в пользу «сектантов». Заголовки газет по всей стране цепляли взгляд и будили воображение: пропала юная пророчица, основная версия – ритуальное убийство.

В любой момент Элиза могла все прояснить. Могла объявиться – к тому моменту она добралась до Северной Каролины – и сказать: «Я здесь, я жива». Но не стала. Она не испытывала к ним жалости. Вообще. Ни раньше, ни потом, никогда. И, поскольку тело так и не нашли – хотя усердно искали несколько месяцев, – в конце концов дело закрыли. За отсутствием доказательств, хотя ни общественное мнение, ни следователи не сомневались. Мерзкая история, говорили они, и достаточно взглянуть в глаза матери, как начинаешь подозревать самое худшее. Один детектив зашел так далеко, что заявил на камеру: «Я допрашивал Гейнсвиллского Потрошителя и допрашивал Мэрион Скиллинг (так на самом деле звали мать пропавшей девочки) и испытал одинаковое ощущение, что душу затягивает в черную дыру».

«Я не могу спать, зная, что эта женщина на свободе».

Ощущение, которое Элиза разделяла всем сердцем.

В результате пришли к заключению, что маленькая Элазаэль похоронена где-то в чаще Апалачикольского леса. Никто ни на йоту не усомнился в этом.

По крайней мере, до сегодняшнего дня.

– Элиза, пожалуйста, пройдите сюда.