Сны богов и монстров Тейлор Лэйни
– Слышите? – орал водитель. – Что мне с ней делать?
Он судорожно крутил головой, стараясь уследить и за дорогой, и за пассажиркой – в зеркальце заднего вида. И потребовалось… три, четыре, пять взмахов, чтобы он окончательно вывернул голову назад, не веря тому, что увидел в зеркале, и желая убедиться в этом собственными глазами.
Элизины руки легко ходили в воздухе туда и сюда, словно она плыла.
Она и плыла.
Шофер вдавил педаль тормоза.
Элиза ударилась о спинку переднего сиденья и свалилась на пол. Ее голос затих. Машина завихляла, ее занесло, ударило боком, и Элизино безвольное тело оказалось зажато между сиденьями на долгое мгновенье, пока водитель выруливал обратно на дорогу. В конце концов ему это удалось, покрышки снова взвизгнули; резко тормозящая машина подпрыгнула в облаке пыли и остановилась. Заднюю дверь пришлось ломать.
Девушка была без сознания. Водитель в панике подергал ее за ногу: «Мисс! Мисс!» Простой шофер, он не знал, что положено делать с сумасшедшими. Это никак его не касалось – а сейчас, возможно, он ее убил.
Элиза пошевельнулась.
– Альхамдулиллах! – выдохнул он. – Хвала Аллаху!
Однако его молитва подействовала ненадолго. Элиза выпрямилась, и из носа хлынула кровь, яркая и густая. Кровь текла по рту, стекала с подбородка. А затем с заднего сиденья снова раздался голос, произносящий слова чужого мира, звуки которых, как позже признался шофер, рвали его душу на части.
– Рим, – сказала Кэроу, когда Зузана и Мик вернулись в комнату. – Ангелы сейчас в Ватикане.
– Да, разумно, – заметила Зузана, пообещав себе не озвучивать первую пришедшую в голову мысль о широком распространении шоколада на территории Италии. – Им уже удалось заполучить оружие?
– Нет, – сказала Кэроу.
Впрочем, выглядела она взволнованно. Ладно. Взволнованно – только начало списка. Дополним его: еще она выглядела подавленной, измотанной, деморализованной и… и одинокой. Она снова потеряла осанку, плечи сгорблены, голова опущена… И отводит взгляд от Акивы.
– Послы, госсекретари и прочие в том же роде заговорили друг друга до смерти. Некоторые за то, чтобы вооружить ангелов, другие – против. Очевидно, Иаил не особо их впечатлил. Да, еще частные группировки выстраиваются в очередь и спешат предложить помощь и поддержку. И свои арсеналы. Пытаются договориться приватно, но пока всем отказано, по крайней мере, официально. Возможно, кто-то подмазал ватиканских чиновников – за право обменяться с Иаилом парой словечек. Одна из таких группировок – секта откуда-то из Флориды. Они как раз исповедуют поклонение ангелу; думаю, запас оружия у них уже наготове.
Кэроу на минуту замолчала.
– Пока вроде ничего страшного.
Мик изумился:
– А как ты вообще все это разузнала?
Кэроу кивнула на заряжающийся телефон:
– Моя фиктивная бабушка. У нее такие связи…
Зузана знала про существование этой бабушки, величественной бельгийки, с которой Бримстоун долгие годы вел дела; из всех его знакомых настоящие отношения связывали Кэроу только с ней. Эстер была немыслимо богата; Зузана ни разу ее не видела, но не испытывала к «родственнице» подруги теплых чувств. Рождественские открытки, которые та посылала Кэроу, больше напоминали банковские поздравления клиентам, такие же безликие. Замечательная штука – если не принимать во внимание, что Кэроу мечтала о другом; а Зузана с удовольствием прибила бы любого, кто расстроил подругу.
Она слушала вполуха, как Кэроу рассказывает Мику про Эстер, и наблюдала за Акивой. Тот сидел на широком подоконнике, прислонившись к закрытым жалюзи: поникшие крылья тускло светятся.
Зузана взглянула на него и испугалась, что мозг поднимет бунт, доказывая самому себе нереальность ангела с крыльями из пламени. Фу, твердил рассудок, да это просто фотошоп! Но когда Акива повернулся к ней лицом, ее поразила его глубокая печаль.
У этих двоих ничего не получалось без осложнений. Ухаживание, если это вообще можно так назвать, напоминало танец под свинцовым дождем. А сейчас, когда они пришли к некоторому взаимопониманию, взваленная на плечи вина создала между ними новую завесу.
Завесу, которую не отодвинуть просто так. Но ведь любую ткань можно порвать, верно? Если уж приходится страдать, недоумевала Зузана, почему они, по крайней мере, не страдают вместе?
И когда в дверь постучали – принесли заказ, – она думала о том, что, возможно, сумеет помочь. Хотя бы в том, что касается физической близости.
– Минуту, – сказала она через дверь официанту.
И скомандовала остальным:
– Вы трое, в ванную. Вас не существует, помните?
Короткий спор шепотом: они доказывали, что могут просто наложить чары невидимости, но Зузана ничего и слушать не хотела.
– Они начнут накрывать на стол, а тут посреди комнаты валяется огроменное чудовище, на подоконнике, как на насесте, сидит ангел, а на кровати разлеглась девица. Даже если вы невидимы, масса-то никуда не делась. Так что брысь!
Они подчинились; и если комната была невелика, то ванная того меньше. Собственно, именно на это Зузана и рассчитывала. Она засунула туда Кэроу и грозно уставилась на Акиву: чего ждем, давай! Потом подтолкнула обоих к душевой кабинке и там закрыла. А как иначе, спрашивается, запихнуть туда Вирко?
Закрыла дверь в ванную. Потерпят, не маленькие. Не может же она все делать за них.
49
Просьба о покровительстве
А за двенадцать часов до этого Разгут уговаривал Иаила:
– Терпение, терпение.
Терпение. Даже когда его самого что-то подмывало изнутри. Сейчас, когда с момента Пришествия миновало двое полных суток, это давалось с трудом. Перед Иаилом он делал вид, будто так и надо, но втайне тоже начал тревожиться.
И где, спрашивается, просьбы о покровительстве? Он просчитался? Такой отличный был план. Появиться во всем блеске славы – и люди сами падут ниц и предложат все, что только пожелаешь. Вышло иначе. Президенты, премьер-министры, Его Святейшество Папа. Они с удовольствием раскатывали перед императором ковровые дорожки. Кланялись, лебезили. А когда дело доходило до вооружения загадочного легиона… О, как же можно без досконального анализа вопроса? А присмотр? А контроль?
Комитеты. Комиссии.
Я уже согласен на полоумного тирана-мясника, нетерпеливо думал Разгут. Только избавьте от комиссий и комитетов!
И еще: пока тянется вся эта свистопляска с президентами, премьерами и папами, куда подевались самые ушлые теневые воротилы? Группировки. Фанатики. Сектанты, с восторгом ожидающие Судного дня. Сектанты, бегущие адского пламени. Им давно следовало становиться в очередь, просить о покровительстве, давать взятки, любой ценой добиваться разговора наедине. Заберите нас! Нас! Сначала нас! Сожгите весь мир, сдерите кожу с грешников, только возьмите нас с собой!
Их тут всегда кишмя кишело. И где они сейчас, спрашивается? Или Разгут неверно оценил страх человечества перед концом света? Неужели организованный им спектакль произвел недостаточное впечатление?
Иаил пребывал в мерзком настроении. Он метался по роскошным апартаментам, то изрыгая хулу, то храня ледяное молчание. Он сыпал проклятия тихим голосом, под нос, не позволяя себе ни капли «неангельских» манер, которые пришлись бы его благочестивым хозяевам, что называется, против шерсти. Он играл свою роль без антрактов: на дипломатических приемах, на тожественных обедах, везде и всегда. Католическая церковь устраивала процессию за процессией, и, конечно, им на этом маскараде отводилась главная роль. Еще одна церемония, думал Разгут, на которой мне придется грушей болтаться на спине Иаила и слушать, как старикашка в дурацком халате болтает на латыни, – и я завизжу!
Завизжу и стану видимым – просто чтобы придуркам жизнь медом не казалась.
Поэтому он с такой вспышкой надежды наблюдал за робкими шаркающими пританцовками, которые исполнял у дверей один из слуг папского дворца.
Шаг вперед, шаг назад, руки вспархивают, как крылышки у цыпленка. Один из тех, кому разрешили заходить в отведенные ангелам покои. До сих пор он всегда стоял потупившись, не смея поднять глаз в «священном» присутствии. Несколько раз Разгуту даже приходило в голову, что сними он с себя невидимость, слуги все равно его не заметят, так сдержанно они себя вели. Почти как призраки – хотя такой вариант загробной жизни вызывал у Разгута прилив желчи.
Или, может, желчь приливала от слишком обильной кормежки?
Он так не питался уже несколько столетий; забавно, что дискомфорт в переполненном кишечнике еще не побудил его уменьшить порции. Чуть позже.
Или нет.
Слуга кашлянул. Бешеный стук его сердца разносился по всему помещению. Стоящие в карауле солдаты Доминиона не шелохнулись, а императора здесь не было – ушел отдыхать в личные покои. Разгут уже собирался заговорить. Интересно, как отреагирует слуга, если услышит бесплотный голос? Нет, нельзя. Пришедший взял себя в руки, слегка распрямился, вытащил из кармана накрахмаленной безукоризненной ливреи конверт и положил на пол.
Конверт.
Разгут не отводил от конверта глаз. Он подозревал, что должно там содержаться, и его надежда еще возросла.
Наконец-то.
Слуга удалился. Резкий рывок – и… Из своих покоев его уже звал император. Разгут, вновь ставший видимым, с конвертом в руке доковылял до столика с освежающими напитками, никак не показывая собственное острое облегчение и любопытство. Вытащил листок бумаги.
– Что там?
Император сгорал от нетерпения. Разгут подумал: сегодня Иаилу повезло.
– Не знаю, – сказал калека, и это было совершенной правдой. Он еще не развернул листок. – Вероятно, письмо от почитателя. Может быть, приглашение на крестины. Или предложение руки и сердца.
– Читай! – приказал император.
Разгут помолчал, будто обдумывая ответ, и испортил воздух. Сморщился: действие потребовало некоторых усилий. Вокруг запахло. Сильно. Императора, равно как и британскую королеву, это не позабавило. Шрам побелел, как во время приступа ярости, и Иаил начал цедить слова сквозь стиснутые зубы. Один плюс в этом был: теперь во все стороны не летела слюна.
– Прочитай мне, – повторил Иаил убийственно тихим голосом, и Разгут прикинул, что от трепки его отделяет всего один шаг. Если он продолжит нарываться, то скоро получит.
Император произнес:
– Помоги мне, и я помогу тебе.
А повеселиться тогда как? Разгут набил полный рот колбасками – пока не отняли, – и Иаил, оценив качество исполнения, кивком головы отдал приказ.
Оба знали, что это не подействует. Обычная рутинная процедура.
Трепка была выдана и получена. Позже, когда новые раны Разгута пятнали сукровицей прекрасные шелковые подушки пятисотлетнего кресла, Иаил сделал вторую попытку.
– Когда мы доберемся до Дальних островов, когда стелианцы падут к моим ногам, прежде чем окончательно их сокрушить, я потребую от них службы. Они будут пресмыкаться и умолять меня о милосердии. И выполнят все, что я захочу.
Разгут злобно улыбнулся. Ты сначала доберись, подумал он, но не стал лишать императора его иллюзий.
Иаил продолжил, явно стараясь казаться добросердечным, – маска, которая давалась ему страшно тяжело:
– Если… если кое-кто постарается быть полезным, сейчас и потом, то – возможно, возможно! – я тоже постараюсь. Держу пари, стелианцам по силам тебя… починить.
– Как?!
Разгут подпрыгнул, всплеснул руками, прижал их к щекам с выражением победительницы конкурса красоты, услышавшей, как жюри называет ее имя.
– Меня?! Правда?!
Иаилу хватило ума понять, что над ним насмехаются, но не хватило, чтобы скрыть от Падшего свое разочарование.
– Ах, извини. Я-то думал, тебе это интересно. Ну нет так нет.
Было бы интересно – с одной существенной поправкой. Нет, двумя. Можно было ограничиться первой: Иаил врал. А если бы и не врал, стелианцы ни за что не окажут благодеяние врагу. Разгут помнил их по прежним временам: такие недруги не покоряются. Если – это было трудно представить просто потому, что раньше такого никогда не бывало, – если бы они поняли, что проигрывают, то вместо капитуляции принесли бы себя в жертву.
Разгут сказал:
– Я мечтаю вовсе не об этом.
– Да? А о чем?
Когда Разгут заключал с синеволосой милашкой сделку, его желание было простым. Он ей – дорогу в Эрец, она ему – способность летать. Однако полет далеко не все. Трудно вновь стать цельным: ведь его ноги и крылья были изувечены, и он понимал, что это необратимо, но его истинное, самое сильное, самое сокровенное желание было другим.
– Я хочу домой.
Голос дрожал от насмешки, сарказма и обычной злой радости. Даже сам Разгут понимал: слова прозвучали по-детски.
Иаил изумленно уставился на него.
– Ну, это легко.
И вот за последнюю фразу, больше, чем за все остальное, сделанное или сказанное, Разгут захотел свернуть императору шею. Пустота внутри стала такой огромной, она так давила, что иногда выбивала дыхание, и он напоминал себе, что Иаил ничего не знает. Никто не знает.
– Не так уж и легко.
Если Разгут Трижды Падший и знал что-либо без тени сомнения, так это одно: ему никогда не вернуться домой.
Чтобы скрыть собственное расстройство, он развернул письмо. О чем оно? От кого? Что им предлагают?
Время уже пришло?
Мысль была горькой и сладкой одновременно. Разгут знал, что Иаил убьет его в ту же секунду, когда в калеке исчезнет нужда, а жизнь, даже такая жалкая, все-таки была жизнью. Со сводящей с ума осторожностью, медленно-медленно, насколько только позволяли трясущиеся пальцы, изгнанный ангел расправил страницы послания.
Конфиденциальное письмо. Чернилами на хорошей бумаге, на латыни.
Он читал Иаилу первую просьбу о покровительстве.
50
Счастье на пороге
Они стояли почти вплотную друг к другу. Нелепость. Совершенная нелепость. Ручка крана упиралась Кэроу в спину, а перья Акивиных крыльев практически зажало дверцей. Стало ясно, зачем Зузана все это затеяла. Было приятно, но неловко – ужасно неловко, и если подруга рассчитывала разжечь огонь, то кое-чего она добилась: щеки Кэроу горели. Она заливалась краской. Пространство кабинки было слишком тесным. Чтобы крылья не высовывались за порог, Акива вынужден был стоять, почти прижавшись к ней, и, повинуясь какому-то сводящему с ума инстинкту, они оба старались сохранить между телами хоть какой-то промежуток.
Как посторонние люди в лифте.
Но они ведь не посторонние, верно? Поскольку притяжение между ними было так велико, догадаться, что они знакомы, не составило бы труда. Кэроу, которая всегда скептически относилась к таким штукам, была готова поверить, что знают друг друга не только их тела, но и души. Непонятным, мистическим способом. «Твоя душа поет моей», – так он сказал однажды, и она готова была поклясться, что ощущает то же самое. Не сложилось. Слишком многое надо было узнать, так жадно она хотела разобраться, – но время, время… Разве можно позволить это себе сейчас? Они не могли снова усесться на крыше собора, жевать горячий хлеб и любоваться рассветом.
Не время для любви.
– Эй, вы двое, вы как там? – прогудел Вирко.
Голос он, конечно, понизил. Как мог. Кэроу представила себе официанта, который, услышав такие звуки, захочет выяснить, кто же спрятался в ванной. Если это произойдет, сценарий выйдет на новый уровень абсурда. Судьба оставшихся в другом мире соратников неизвестна, им самим предстоит миссия величайшей важности – а они влезли втроем в ванную комнату, спасаясь от гостиничной прислуги.
Она сдавленно сказала:
– Нормально.
Ложь, разумеется. Что угодно, только не нормально. Ее прижало так, что это выглядело… пикантным. Кэроу рискнула посмотреть на Акиву, боясь, что он решит – она все подстроила. Нормально. О, все отлично, разумеется, а уж погода как хороша! Что у тебя новенького?
Снова видеть боль в его глазах, боль и гнев. Она отвернулась. Ох, Акива, Акива. В пещере, когда их глаза отыскали друг друга, невзирая на расстояние, невзирая на присутствие скованных враждой солдат двух армий, невзирая на все их тайны, на все свалившееся на плечи бремя, – даже там, даже на таком расстоянии взгляды обжигали, как прикосновение. Сейчас – нет. Сейчас, когда они находились так близко, взгляды выражали всего лишь… печаль.
Она сказала вслух:
– Дети печали.
Нет, не сказала, шепнула. И украдкой посмотрела на него:
– Помнишь?
– Разве можно забыть?
В голосе Акивы слышалась мука.
Она поведала ему историю – она, Мадригал, – той ночью, когда они любили друг друга. Он помнил каждое слово и каждое прикосновение. Каждую улыбку, каждый вздох. Вспоминать означало вглядываться в темный туннель – длиной с жизнь – и обращаться к той точке воспоминаний, где цвета и эмоции так ярки. Ему казалось, что та ночь – тайник, где он запрятал все свое счастье, завернул и убрал с глаз долой, как снаряжение, нужда в котором отпала.
– Ты мне тогда сказал: ужасная история.
Легенда химер о возникновении двух народов – всего лишь миф об изнасиловании. Химеры произошли из слез луны, а серафимы – из крови жестокого солнца.
– Ужасная, – повторил он.
Особенно если вспомнить, что Кэроу пришлось вытерпеть в руках Тьяго.
Она согласилась.
– И ваши тоже.
В мифах самих серафимов химеры были ожившими тенями, которые выковали плавающие во тьме гигантские монстры, – те, что проглотили мир.
– Но идея точная. Теперь я понимаю, что правы и те и другие: мы созданы из слез и теней.
– Если следовать мифам, я создан из крови.
Она мягко поправила:
– И света.
Они почти шептали, словно Вирко не находился за стеклянной стенкой и не слышал каждое их слово.
– Вы в своих легендах добрее к себе, чем мы. Мы слепили себя из горечи. А вы – по образу и подобию богов, с благородной целью: нести мирам свет.
– Угу. Принесли.
Она чуть улыбнулась и печально хмыкнула:
– Да уж. Не поспоришь.
Он напомнил:
– Легенды также утверждают, что мы останемся врагами до конца времен.
Акива поведал ей эту историю, когда они лежали, сплетясь обнаженными телами, в тот самый первый раз, – и конец света казался таким же мифом, как рыдающие луны.
Сейчас та легенда воспринималась иначе. Надежды не осталось. С какого момента терять стало нечего?
– Вот почему мы создали собственный миф, – сказала Кэроу.
Он помнил.
– Мы обретем рай и будем счастливы. Ты по-прежнему в это веришь?
Лираз назвала его «зацикленным на личном». Она права. Разве он не создавал в воображении такую картину: купальня, и они вместе с Кэроу. Вдвоем. Она спиной опирается на его грудь, а он уткнулся подбородком в ее макушку. И только темная матовая вода кругом.
Он тогда думал, что скоро это станет возможным.
Улетая сегодня утром из пещер, наблюдая, как отправляются в битву две смешавшиеся армии, он дал волю мечтам. Место, которое будет принадлежать только им. Дом. Акива никогда не имел дома. Даже близко ничего похожего. Казармы, походные палатки, а до этого – короткое детство в гареме. Он попытался представить: как это, дом? Коврик; стол, за которым они с Кэроу вместе едят, стулья. Только они двое, и мерцают свечи, и он может потянуться через стол и взять ее за руку, просто так; и они могут разговаривать и узнавать друг друга, слой за слоем. И еще там будет дверь, которой можно отгородиться от всего мира, и уголок, чтобы хранить их собственные вещи. Акиве не хватало фантазии придумать, что это будут за вещи. Он никогда не владел ничем, кроме мечей. Чтобы представить в красках картину домашней жизни, ему потребовалось побывать в пещерах Кирин, рассматривая то, что осталось от быта и уклада племени, которое уничтожили воины его народа.
Тарелки. Чайник. Набитая трубка. Гребешок.
И… кровать. Застланная одеялом, одним на двоих. Простая картинка собрала все его надежды и всю уязвимость, заставила представлять и верить, что после войны он тоже сумеет стать… кем-то. Сегодня утром, в полете, ему показалось, что это почти в пределах досягаемости.
Где именно будет находиться его дом, что ожидает за дверью? Тогда он не задумывался об этом, а сейчас увидел, что лежит за пределами уютного маленького рая его грез.
Трупы.
Кэроу произнесла с запинкой:
– Не рай.
Залившись краской, она быстро прикрыла глаза. Акива посмотрел сверху вниз: ее ресницы вздрагивали, темные на фоне синих кругов вокруг глаз. А потом их взгляды встретились – и он погрузился в черное бездонное сияние, в омут, полный тревоги, боли, так похожей на его собственную. И силы.
Она произнесла:
– Я знаю, что никакого рая мы не обретем. Но для счастья нужно место – чтобы ему было куда прийти, правда? Эрец ведь заслужил, и поэтому…
Она смутилась. Между ними все еще оставалось пустое пространство.
– Я думаю, там мы и обретем свое, а вовсе не в каком-то там раю.
Она неуверенно подняла на него взгляд. Смотрела и смотрела, изливая всю себя через эти невозможные глаза. Для него. Это все для него.
– Ты согласен?
– Счастье.
Он так осторожно, почти недоверчиво, произнес это слово, словно счастье было таким же мифом, как все их боги и чудовища.
– Не отказывайся, – прошептала Кэроу. – Это не стыдно: радоваться, что выжил.
Пауза. Он мучительно собирал слова.
– Мне все время дается второй шанс. Почему именно мне?
Она ответила не сразу: знала, какой груз вины давит ему на плечи. Огромность принесенной Лираз жертвы потрясла Кэроу до основания. Глубоко, долго вздохнув, она шепнула, надеясь, что своими словами не причинит ему боли:
– Лираз сама так решила. Это ее подарок.
Не только Акиве, но и самой Кэроу.
А если прав был Бримстоун и они двое стали воплощенной надеждой, то этот дар был принесен и всему Эрецу тоже.
Акива кивнул:
– Возможно. Помнишь, ты утвержала, что мертвым не нужно возмездие. Может быть, порой это верно, но когда ты выжил один…
– Мы не знаем, что с ними…
Акива не дал ей закончить.
– Такое ощущение, что я украл жизнь.
– Получил в дар.
– Тогда единственное, чего просит сердце, – мстить.
– Я знаю, поверь. Но сейчас я вместе с тобой прячусь в душевой кабинке, а не пытаюсь тебя прикончить. Так что сердце тоже может пересмотреть точку зрения.
Тень улыбки. Уже что-то. Кэроу улыбнулась в ответ, улыбнулась по-настоящему, вспоминая каждую его чудесную улыбку, каждую потерянную сияющую улыбку, – и твердо сказала себе: все еще вернется. Люди ломаются. И иногда их не удается починить. Однако здесь не тот случай. Не тот.
Она сказала серьезно и горячо, будто стараясь убедить:
– Это еще не конец надежды. Мы не знаем насчет остальных. А даже если бы знали наверняка, даже если бы случилось худшее… мы все еще живы, Акива. И я не отступлюсь.
Возможно, сработало именно это.
Так было всегда – еще с самой первой встречи, в пыли и дыму поля при Булфинче. Ее – Мадригал – изумляло, как смотрит на нее Акива. Широко распахнутые глаза, кажется, вбирали ее всю. Он не мигал, почти не дышал. Что-то из того, прежнего изумления вернулось к нему теперь, и стальная воля и непримиримость гнева отступили. Напряжение, сковывавшее Акиву раньше, теперь ушло с его лица, и на нем проступило огромное облегчение, несоразмерное с малостью слов, его вызвавших. А возможно – совершенно соразмерное. Сказать вовремя правильные слова – это немало. Если бы было так же легко избавиться от ненависти. Разгладить сведенное судорогой ненависти лицо – и все.
Он сказал:
– Ты права. Прости.
– Не извиняйся. Я хочу, чтобы ты… жил.
Жил. Стук сердца, биение крови. Чтобы жил, да, но не только это. Она хотела, чтобы глазам тоже вернулась жизнь. Чтобы снова вернулось «мы и есть начало» и руки, прижатые к сердцам друг друга.
– Буду.
Теперь в его голосе была жизнь. И обещание.
Это тело было выше, поэтому линия взгляда изменилась, но память сразу пробудила картину: реквиемная роща – самое, самое начало. Пламя его взгляда, изгиб тела, когда он наклонился к ней. Вот что породило связь между тогда и теперь; время сделало петлю, связь сердец замкнулась.
Кое-что всегда очень просто. Например, магнетизм взглядов.
Краткий миг. Реквиемная роща и первый поцелуй остались где-то там, в памяти.
Здесь и сейчас. Щека Кэроу прижимается к груди Акивы, и тело, наконец, решает взять пример с щеки. Пространство между ними исчезло, его больше нет. Сердце Акивы колотится у ее виска, руки обнимают и поддерживают. От него исходит летний зной, он вздыхает и сливается с ней все крепче, все плотнее, – и она тоже вздыхает и прижимается к нему. Нет пространства между ними, и нет стыда. Ничего больше нет.
Хорошо.
Она обхватила ангела руками и прижала еще сильнее, еще крепче. Впитывая с каждым вздохом запах и жар его тела, которые она теперь вспоминала и заново открывала для себя, и впечатления это дарило… неземные. Любовь – стихия. Она подобна морю и, как море, качает ее на своих волнах.
Рука Акивы гладила ее волосы, снова и снова, а губы прижимались к макушке. Он испытывала не желание – нежность. И глубокую благодарность, что он жив, и она тоже, что они оба живы. Что он, наконец, ее нашел. И… о боги и божественные звезды… в который раз. Пусть ему никогда больше не придется снова ее разыскивать.
Я облегчу тебе задачу, подумала она, прижимаясь лицом к той точке, где билось его сердце. Я никуда от тебя не денусь.
Он словно услышал. И согласился. И сомкнул вокруг нее объятия еще крепче.
Когда Зузана открыла дверь в ванную комнату и позвала: «Суп на столе!» – они медленно расцепились и обменялись взглядом, который был… благодарностью, обещанием и причастностью. Барьер пал. Не от поцелуя – нет, пока нет, но от прикосновения. Они принадлежали друг другу. Когда Кэроу выбралась из душевой кабинки, жар Акивиного тела опалял и ее тоже. Зеркало отразило их обоих, вместе. Да. Так правильно.
Их отражения в зеркале переглянулись: с чистой, мягкой и радостной улыбкой, а не с привычным для них последнее время выражением печали и боли. И они следом за Вирко отправились в комнату, где на полу с восточным размахом было разложено гигантское количество пищи.
Кэроу и Акива уселись так, чтобы во время еды можно было касаться друг друга, и тонкая бровь Зузаны одобрительно приподнялась.
Гора снеди на тарелках только начала уменьшаться, когда снаружи донесся шум.
Хлопнули дверцы автомобиля, сердито забубнили два мужских голоса. На это можно было бы и не обращать внимания: мало ли кто с кем ругается. Но все пятеро вскочили на ноги – Акива первым – и бросились к окну. Поскольку в перебранку вплелся третий голос. Женский, мелодичный, страдающий. Он метался между двух враждебных мужских, как птица в сети.
И он звучал на языке серафимов.
51
Побег
Из окна ничего было толком не разглядеть, поэтому Кэроу с Акивой накинули на себя невидимость и вышли. Следом за ними безо всяких чар отправились Мик и Зузана. Вирко остался в номере.
Перепалка была в полном разгаре. На пыльной площадке у ворот касбы дети подталкивали друг друга локтями и пялились на гостей, так что источник конфликта определялся безошибочно. Девушка сидела, свесив ноги наружу, на заднем сиденье автомобиля и, кажется, не вполне осознавала, где находится.
Пустой взгляд, окровавленное лицо. Полные губы. Темно-коричневая гладкая кожа, лишенные всякого выражения глаза: красивые, большие, широко распахнутые, с невозможно ярким белком. Руки вяло лежат на коленях. Она так и осталась на самом краешке сиденья: голова откинута, с окровавленных губ слетает немыслимый поток слов.
Потребовалось некоторое время и усилие, чтобы разобрать сказанное. Кровь, женщина, речь на двух языках, громко и наперебой. Мужчины спорили по-арабски. Один из них привез девушку сюда и явно был настроен сбыть побыстрее с рук. Второй, сотрудник гостиницы, понятно, забирать такую обузу не хотел.
Читать бесплатно другие книги:
