Сны богов и монстров Тейлор Лэйни

82

Нельзя

– Есть причина.

(Что я сделал?)

– Для дани есть причина.

Слов не было. Певчая использовала для разговора нечто… большее, нежели слова. Ему открылась ее память, звуки, образы, эмоции. Он воспринимал их, ужасаясь и страдая. Певчая, Скараб, трое стелианцев позади – эту картину видели глаза, но рассудок воспринимал иное, и от ужаса Акиве хотелось стать как можно меньше.

– Держи себя в руках. Ты дитя моей дочери.

Фестиваль. Певчая передала Акиве ощущение такой острой тоски, что он испытал то, чего никогда не знал: любовь матери к потерянному ребенку.

– Я хочу тебя узнать. Помочь, не причинив боли. Выслушай меня. Ты дитя моей дочери, но я никогда не знала о твоем существовании. Фестиваль была для нас утеряна. Исчезла. Я теперь знаю, что с ней стало, только потому, что ты живешь на свете. Знаю, что мое возлюбленное дитя… что она стала наложницей в гареме чудовища, разнесшего в клочки половину мира.

Певчая горевала, и Акива понял, что о последних годах жизни дочери она узнала из его детских воспоминаний. Словно время повернуло вспять и он вновь стал причиной сделанного матерью выбора.

– Я также знаю, что это не могло свершиться против ее воли. Она из народа стелианцев, она моя дочь. Она была сильной. А значит, выбор был за ней.

Воспоминания так легко умещались в разуме, словно были его собственными. Они скользили под поверхностью слов Певчей: чистый образ той, кого звали Фестиваль, прекрасной и встревоженной. Встревоженной? Предчувствие. Вот она ощущает зов судьбы и веление следовать ему, даже если дорога ведет во тьму.

– Выбор был за ней. А значит, имелась причина.

Из разума Певчей Акива извлек то, что лежало в основе всей этики стелианцев. Для них судьба, жребий были так же реальны, как любовь или страх. Это называлось ананке, способность чувствовать предназначение. Если зов ананке силен, ты можешь следовать ему или бороться, но с сопротивлением приходит гнетущее чувство ошибки, и с каждым последующим решением оно только усиливается.

– И причина должна крыться в тебе.

Чужие воспоминания растаяли, оставив после себя пустоту.

Ты, дело в тебе, отзывалась пустота.

«Судьба моего сына от этого не зависит». Но прежде чем он, Акива, вспомнил, пришло новое послание и заслонило образ Фестиваль. Совсем другое: холодное, отчужденное, огромное.

– Континуум есть Великое Сущее; все связано и ограничено энергиями. Мы называем их вуалями. У них есть также множество иных имен, это лишь самое простое. Они вне осязаемого космоса. Они начало и основа всего, и мы знаем: вуали не дают мирам распасться, они же не дают им слиться, схлопнуться. Вместе, но порознь, как и назначено мирам. Когда ты проходишь через портал, ты делаешь в вуали разрез.

Вуали, Континуум, Великое Сущее. Акива никогда даже не слышал этих понятий и сейчас испытывал трепет, граничащий с поклонением. Не картинка или взятый из чьей-то памяти образ, такое было просто невозможно. Никто не может воспринять Континуум целиком. Он включал в себя все. Сумму вселенных.

До сих пор Акива знал о существовании всего двух миров: Эреца и Земли. Получив послание Певчей, он понял – их множество.

Это ошеломляло. Уже сама идея континуума вызывала желание пасть на колени. Бескрайнее, беспредельное пространство, слой за слоем, и еще, и еще… Тысячи туннелей, ведущих в очередную бесконечность. Непредставимо. Божественно.

– Чтобы творить магию, мы вытягиваем энергию из вуалей. Они – источник, источник всего. Но это нелегко. Нельзя просто взять. Есть цена, ее надо платить. Дань.

– Дань болью, – произнес Акива вслух.

Он не знал, как передать эту мысль иначе. Скараб вскинула брови; Певчая смотрела с любопытством, и в ответе сквозило мягкое сожаление.

– Боль – только один способ. Самый простой и грубый. Дань болью… все равно что… использовать топор, чтобы сорвать цветок. Знаешь ли ты другие способы?

Он кивнул. Разговор без слов отнимал силы.

– Не все, – вслух возразила Скараб. – Или нас бы здесь не было.

Она обвиняюще уставилась на него. Акива начал понимать.

– Сиритар, – хрипло сказал он.

Взгляд Скараб заострился.

– Все-таки знаешь.

– Я ничего не знаю. – Его признание было наполнено горечью, еще более острой, чем когда-либо прежде.

Ощутив его отчаяние, Певчая шагнула вперед. Ее руки были неподвижны, но Акива почувствовал, как уже случалось однажды, холодное касание рядом с бровью. Теперь он знал, что именно Певчая не дала ему вытягивать энергию во время битвы в Адельфийских горах, что именно она так быстро вывела его из сиритара. В следующий миг он понял, в чем загадка победы в Адельфах, и это его потрясло. Конечно, тогда вмешались стелианцы.

Пять ангелов сумели каким-то образом отразить атаку четырех тысяч воинов Доминиона. Много раз за последние годы Акива пытался представить магию родичей матери, но никогда даже и помыслить не мог, насколько она могущественна.

Сейчас Певчая говорила вслух, больше не передавая информацию непосредственно в мозг, и Акива был этому рад, особенно когда понял сказанное.

Никакое прохладное касание не смягчило бы этого.

– Сиритар – сырая энергия, чистая субстанция вуалей. Это… и яичная скорлупа, и желток одновременно. Броня – и то, что защищено броней. Она формирует пространство и время, без нее в мире существовал бы только хаос. Ты спросил, что сделал. Ты забрал сиритар. – В ее голосе звучала печаль. – За один раз столько, что выплата дани многажды убила бы тебя. Но не убила – ведь дань ты не заплатил. Дитя моей дочери, ты не отдал ничего, только взял. Это гибельно. Скараб сказала правду. Мы выследили тебя, чтобы убить…

– Прежде чем ты убьешь мир.

Слова принадлежали Скараб. Жесткие и прямолинейные. Ладно, неважно.

Акива затряс головой. Не жест отрицания. Он им верил. Он чувствовал, что рассказанное – правда, ответ на терзавший его вопрос. Однако он все еще не понимал. И повторил:

– Объясни. Как я мог убить…

Всех.

Певчая хрипло сказала:

– Не знаю, зов какого предназначения подбил мою дочь тебя зачать. Почему вуали допустили рождение собственного разрушителя.

Ананке. Отзвук и отражение рока.

– Разрушителя? – глухо переспросил Акива.

Всю жизнь он знал, что создан всего лишь инструментом Империи, звеном в цепи, ведь даже имя ему не принадлежало. Он вырвался на свободу – по крайней мере, верил в это и считал, что теперь его жизнь – пространство для действий, выполненных по вольному выбору. Верил, что стал, наконец, свободным.

Акива еще не понял, что именно сказала Певчая и почему Скараб колеблется, решая его судьбу, но кое-что он знал теперь точно: сети, которые расставил ему рок, на самом деле прочнее, чем можно вообразить.

Ничего не изменилось. Он по-прежнему пленник.

– Нельзя брать и не платить взамен, – повторила Певчая.

Слова прозвучали тяжело, весомо. В ее взгляде были боль и сожаление, а еще – упрек? Страх?

– Никому нельзя, – добавила она, не отводя взгляд. И он понял – сам или с помощью послания – нельзя.

Нельзя.

– Ты сделал это трижды, Акива, и не заплатил дань. И истончил вуаль. – Она пристально посмотрела на Скараб. Сглотнула. – Истончив вуаль…

Пауза. Колебания.

Вот оно, подумал Акива. Вот он, момент истины. Отголосок ее эмоций коснулся его рассудка. Только обрывки. Он уже слышал это раньше. Избранный. Падший. Карты. Небеса. Катаклизм. Мелиз.

Монстры.

Певчая желала уклониться от рассказа, но Скараб не дала ей такой возможности.

– Ты же хотела поговорить? Ну вот. Скажи ему, чем мы заняты, час за часом, на наших далеких зеленых островах, и за что ему следует нас поблагодарить. Скажи ему, почему мы отправились за ним и до чего он чуть было не довел дело. Скажи ему про Катаклизм.

83

Большинство по-настоящему важных вещей

Кэроу сжала в ладони гавриэль. Все собрались вокруг нее в главном зале пещеры. Химеры, Незаконнорожденные, люди. И Элиза, к какой категории ее теперь ни относи. Кэроу покосилась в ту сторону, где рядом с Вирко стояла «пророчица». Они в чем-то похожи: обе – не вполне люди, нечто большее, единственные представительницы своего вида.

– Что будешь желать? – спросила Зузана.

Кэроу посмотрела на монету. Тяжелая. Кажется, с поверхности гавриэля смотрит Бримстоун. Грубая отливка, и она все равно вспомнила его взгляд, его голос, глубокий, низкий, раскатистый.

«Я тоже мечтаю об этом, дитя», – сказал он ей-Мадригал, придя в темницу, где она ожидала казни.

Жаль, что нельзя позвать его сюда, нельзя поговорить. Посмотри, чего мы добились. Посмотри на Зири и Лираз. Их руки близко-близко, они уже почти соприкоснулись. Они наэлектризованы точно так же, как сама Кэроу рядом с Акивой. А вон там стоит Кита-Эйри, которая всего лишь несколько дней назад наставляла на Акиву и Лираз хамсы и смеялась. А сейчас она держится рядом с Орит, Незаконнорожденной, которая во время военного совета сидела за столом напротив и ругалась с Волком насчет дисциплины химер. А еще Амзаллаг, в новом теле, которое сделала для него Кэроу – не такое уродливо огромное, как прежнее, – он рвется в Лораменди, искать души своих детей.

Они теперь едины – настоящее боевое братство, они вместе сражались и вместе выжили в неистовой битве, у них теперь общее на всех прошлое. Битва при Адельфах связала их судьбу.

Судьба. Кэроу снова не могла избавиться от чувства, что судьба – если она существует – за что-то ее возненавидела.

Зузана спрашивает, на что она потратит гавриэль? Что можно пожелать такого, что вернет Акиву, что поможет задавить то проклятое чувство, будто у нее, у них обоих, украли самое главное, самое дорогое? Бримстоун всегда очень четко говорил о пределах действия монет.

«Некоторые желания ни одна монета не выполнит», – объяснил он ей как-то, когда она была совсем маленькой. «А какие?» – спросила она тогда, и его ответ всплыл сейчас в памяти. Сейчас, когда в руке зажат гавриэль и так хочется верить, что он способен решить все ее проблемы. «Большая часть по-настоящему важных вещей». И Кэроу знала, что он прав. Мечта, счастье, мирное небо над головой. Она знала, что произойдет, если пожелать что-то подобное. Ничего. Гавриэль останется лежать на месте. Словно с его поверхности Бримстоун осуждающе качает головой.

Но если ты понимаешь пределы их возможностей, монеты могут помочь.

– Я желаю знать, где сейчас Акива, – сказала Кэроу, и гавриэль исчез с ее ладони.

84

Катаклизм

Певчая начала рассказ, но Скараб ее перебила. Старшая женщина была слишком мягкой, она хотела снизить накал ужаса всей этой истории, хотя в ужасе и была самая суть, – словно боялась, что стоящий перед ней воин не вынесет удар.

Он выдержал. Побледнел. Челюсти сжались крепко, до хруста, – но он выдержал.

Королева поведала ему о спеси старых магов, которые возомнили, что могут предъявлять права на Континуум; об Искателях; о том, что только стелианцы возражали против того проекта. О том, как были пробиты вуали, как маги научили двенадцать избранных пронзать самое ткань мироздания. Маги посягнули на то, что было им не по зубам.

А потом Скараб рассказала ему, что открылось Искателям по ту сторону отдаленной вуали. Сила, которую они не сумели удержать.

Нитилам, так назвали их Искатели, поскольку твари не имели языка и самоназвания, только голод. Нитилам – древнее слово для кровавого хаоса. Таковы они и были.

Описаний не сохранилось. Никто из ныне живущих тварей не видел, но Скараб и сейчас ощущала их присутствие – меньше, чем дома, но ощущала все равно. Они никуда не делись. Давят, впиваются, грызут.

Быть стелианцем означало каждую ночь проводить в доме, где на крыше роятся чудовища, пытающиеся пробить дорогу внутрь. Крышей было все небо, а домом – Эрец. Вуаль стелилась по небесному своду, и на Дальних островах, где вокруг только небо и море, говорили просто: небо кровоточит, небо цветет. Болеет, слабеет, иссякает. Однако имелась в виду вуаль, сотворенная из несметного числа энергий, сиритара, который стелианцы питали, охраняли и кормили собственной жизненной силой – всякий день и всякий час.

В этом заключался их долг. Именно таким образом они удержали портал, когда Искатели потерпели поражение, вот почему их век короче, чем у северных родичей, которые ничего не отдают, а только берут у мира, куда пришли как в убежище, а потом нагло заявили свои права на него.

Стелианцы отдают свою кровь вуали, которую повредили глупцы; в одиночку удерживают бессмысленную, тупую, дикую силу нитилама. Чудовищ. Но нитилам – начало куда более разрушительное и необузданное, чем просто вечно голодные злые твари. По словам Скараб, только одно слово в состоянии описать такую мощь:

Боги.

Для чего же еще придумали это слово, как не для обозначения невидимого и необъятного начала? Что до «божественных звезд», которым поклоняются испокон веков, то, по словам Скараб, от них не больше проку, чем от сказок на ночь. Какой толк от светлых богов, если они только смотрят с высоты, в то время как темные боги ежесекундно пытаются тебя пожрать?

Нитилам – нечто огромное, темное, она врастает щупальцами в окружающий мир, а множество пульсирующих ротовых отверстий присасываются к вуали, словно червь к выброшенной на берег морской змее. Она уже давно умерла, бледное брюхо сморщилось под солнечными лучами, а страшный паразит все еще сосет мертвое тело.

Этого она Акиве не сказала. То был ее собственный кошмар, стоило ночью закрыть глаза и представить, как извиваются мерзкие щупальца, присосавшиеся к вуали. Она просто пересказала ему миф, поскольку там была правда: есть тьма, и в ней плавают чудовища, огромные, как миры.

Скараб заговорила про Мелиз, и в глазах Акивы что-то блеснуло. Блеснуло – и погасло. Когда Певчая послала ему образ Фестиваль, он отреагировал похожим образом. Возможно, старуха желала его пощадить. Или ее ослепила горечь собственной утраты. Почему только одна Скараб заметила, как сильно подействовал на Акиву образ матери, переданный ему в сообщении? Как он потянулся к нему всеми силами своего разума, а потом отпрянул?

И вот теперь Мелиз. Мелиз, венец Континуума, его сад и сокровищница. Родной мир серафимов, сердце тысячелетней цивилизации. Скараб не отводила глаз, повествуя Акиве об истории его собственного народа, о величии предков, о славе серафимов Первого Века. Больно. Мелиз, первый и последний, Мелиз вечный, Мелиз утраченный.

Королева жестко напомнила себе, что он преступник; она передавала ему волны скорби, утраты и печали – каждая пронзала его, что-то забирая из жизненной силы, – и Акива слабел прямо на глазах.

Чего она вообще от него хочет? Вытянуть все силы? Скараб не могла точно сказать даже самой себе. Она преследовала его, чтобы убить – сначала. А теперь?

После битвы в Адельфийских горах, когда она, словно косой, срезала нити жизни атакующих солдат Доминиона, собрала их в жгут и положила начало первой струне йорайи – мистического оружия предков, – в голове мелькнула мысль, что нить, свитая из души Акивы, задаст в аккорде самый главный тон. Станет лучшей струной ее арфы. Сила его магии, но под ее контролем.

Возможно, здесь и крылся ответ. Возможно, именно к такой цели предназначение вело Фестиваль.

Хорошо бы зов ананке самой Скараб был яснее.

С одной стороны, все совершенно понятно. Нитилам – ее бремя и жребий. И никуда от этого не уйти.

Она всегда это ощущала. Лежа по ночам без сна, Скараб представляла грядущее сражение. Предчувствовала, что битве суждено состояться. Сила против силы, без преград и барьеров. Лютый бой двух лютых врагов. Смертный бой.

И пусть монстры трепещут! Смотрите, грядет Скараб, бедствие темных богов, предстоятель от имени всех уничтоженных миров!

Эта мысль и эта картина завладела вниманием королевы, хотя рассудок по-прежнему не видел ни проблеска надежды. Певчая ощутила возникший в разуме королевы образ – и в ужасе отпрянула. А кто бы не отпрянул?

Стелианцы нового века строили свою жизнь исходя из утверждения: Тьма не может отступить. Ее можно лишь не пропустить дальше. И они держали. Держали и умирали – бесславно, не дожив отмеренный срок. Принимая на себя то бремя, от которого с презрением отвернулись бы предки. Истекая, как кровью, своей жизненной силой, даже не помышляя о том, чтобы сразиться, – ведь враг пожирает миры, а стелианцы уже даже не воины.

И риск… если они проиграют, то потеряют – все. Все, что осталось. Эрец – пробка, которая не давала излиться тьме. Если стелианцы проиграют, сокрушительный крах ожидает всю цепочку миров.

Ничего из перечисленного королева Акиве не сказала. Ему достаточно знать собственную роль в этой истории – и только. Закончить рассказ было легко. Посмотри, безумец, что ты сделал, к какой последней черте подвел мир, – вот что нужно было ему сказать.

Однако голос ее подвел. Она смотрела на его искаженное мукой и стыдом лицо – и вспоминала лучистую улыбку. Там, в умывальне, он смотрел на королеву, но обращена эта улыбка была к другой женщине. Скараб вспомнила, как тот его взгляд перевернул все в ее собственной душе. Такой же взгляд был у Акивы, когда они забирали его из купальни: он ожидал там прихода той, про кого в разговоре с Певчей королева сказала «распробует», не желая использовать правильное слово. Он ожидал миленькую синеволосую иноземку, и сияние его глаз предназначалось ей.

Акива любил.

Жаль. Впрочем, это не ее проблемы. По сравнению с нитиламом чья-то любовь казалась просто отпечатком в пепле – дунешь, и развеется.

Молчание затягивалось, и Певчая милосердно решила принять от королевы нить повествования, как моток пряжи, и сделать последний виток.

Скараб покачала головой и сама дорассказала Акиве все, что собиралась.

Когда он опустился на колени, сдавило и ее грудь. Скараб думала о Фестиваль, которую никогда не знала. Злая судьба вынудила ее отправиться за полмира, отказаться от собственной чистоты и отдаться тирану – и все ради того, чтобы дать жизнь вот этому мужчине, Акиве из Незаконнорожденных, который, по неясной причине, превосходит могуществом всех стелианцев.

Злая судьба привела Акиву к ногам Скараб, поставила на колени. Королева решила, что Фестиваль поняла бы ее. Ананке зовет так властно, что ты либо следуешь его зову, либо пытаешься отторгнуть его и бежишь. Скараб бежать не собиралась. С тех пор как в детстве она услышала легенду об арфе со струнами человеческих жизней, королева знала, какова ее цель. Перед ней лежал ясный путь, и Акива попал в расставленные силки.

Она отправилась в путь, чтобы выследить и убить мага.

Она вернется, имея оружие, чтобы преследовать и убивать богов.

Давным-давно жили гигантские монстры, громадные, как миры, которые плавали во тьме. Они любили тьму, ведь она скрывала их уродство. Стоило только другим существам исхитриться и добыть свет, монстры тут же его гасили. Как только появлялись звезды, они тотчас их глотали. Казалось, тьма будет вечной.

Однажды племя отважных воинов, услыхав о монстрах, отправилось в дальний путь, чтобы с ними сразиться. Война света и тьмы затянулась надолго, многие воины пали в боях. Под конец, когда они все-таки одолели монстров, в живых осталась лишь сотня воинов – божественных звезд, принесших свет во вселенную.

Когда Акива впервые услышал этот миф? О пожирающих миры чудовищах, плывущих во тьме? Враждебные свету, пожиратели звезд. Кто ему рассказывал, мать? Он не помнил. Он провел с матерью всего пять лет и так много без нее, что память почти ничего не сохранила. А может быть, эту историю рассказывали в учебном лагере? Своего рода пропаганда, пробудить ненависть к химерам, которые тоже были порождениями тьмы. В Империи даже сказки служили делу войны.

В первую ночь, когда, нагие, они лежали на ложе из мха, утомленные ласками, Акива рассказал эту историю Мадригал. Тогда им было смешно. «Злобный дядька Замзумин, который сделал меня из мрака», – сказала она. Абсурд.

Или нет. Скараб, называя другие имена, поведала историю, которую Акива уже знал. В империи словом «сиритар» стали называть состояние покоя и ясности, в котором через воина действуют божественные звезды. Нитилам – противоположность сиритара: боевое безумие, жажда убийства. Эти понятия были как-то связаны со структурой их мира. Как-то, ибо истина утеряна.

Теперь Акива знал, что чудовища – реальность.

Что ежечасно, ежесекундно они пытаются прорвать вуаль.

Что люди, которые родственны ему по крови, проживают свой недолгий век, оберегая вуаль и отдавая ради этого собственную жизненную силу.

И что он… он… истончил вуаль почти до предела.

Чувство невероятной вины бросило Акиву на колени. Он почти не осознавал, где находится. То, что натворили Искатели, было лишь началом Катаклизма. В своем невежестве он почти завершил то, что не удалось им.

«Не просто невежество, – пришло послание от Певчей. Она опустилась на колени с ним рядом, тогда как Скараб продолжала неподвижно стоять. – Невежество и сила. Плохое сочетание. Сила так же загадочна, как вуали. Твоя – еще большая загадка, чем любого другого. Мы не можем забрать ее у тебя иначе как вместе с жизнью; а убивать не желаем. Но оставить тебя здесь мы тоже не вправе, сам ты можешь не совладать».

Акива понял, что на самом деле выбора у него нет.

– Что вы от меня хотите? – хрипло спросил он, хотя знал ответ заранее.

– Пойдем с нами.

Певчая произнесла это вслух. Голос звучал мягко и печально, но через ее плечо Акива взглянул на Скараб; в лице королевы не было ни печали, ни сострадания.

Бабушка мягко добавила:

– Пойдем домой.

Домой. Слушать такое казалось ему предательством, особенно если посмотреть на Скараб. Дом – то, что он выстроит вместе с Кэроу. Она – его дом. Акива ясно представлял будущее; общее на двоих одеяло, которого пока не существует, – символ простой и ясной надежды, воплощение места, где любят и ждут. И что теперь: им разорвать одеяло на два отдельных куска? И тащить эти обрывки туда, куда их ведет рок?

– Не могу, – сказал он в отчаянии, не думая, что слова эти можно истолковать как сделанный им окончательный выбор.

Певчая просто посмотрела на него, и уголок ее рта вздрогнул от досады. Каменное выражение на лице Скараб не изменилось, но если у Акивы и были какие-то сомнения в том, что его ждет в случае отказа, то сейчас их не осталось.

Дважды за последние месяцы на Акиву сходило осознание того, что представляет его жизнь. Сейчас это произошло в третий раз. И сейчас оно сопровождалось посланием. Более жестким, чем послание Певчей, – его, без сомнения отправила Скараб. Разговоры закончились. Скараб правит народом, взвалившим на себя тяжкое бремя защиты Континуума. Королева не имеет права на колебания – и колебаться не станет. Это не жестокость – сила духа. В ее послании Акива уловил образ: сияющая нить меж пальцев. Его жизнь, понял он, а пальцы принадлежат Скараб. И если королева решит, что нить следует оборвать, она не дрогнет.

Однако в этом послании он ощутил еще одну поразительную деталь. Для всех было бы безопаснее, а для королевы проще, если бы она убила его прямо сейчас. И не только проще, не только безопаснее. Чего-то он до сих пор не мог ухватить, оно мелькало на краю понимания в виде сияющей нити. Струна арфы. Скараб и Певчая уже спорили об этом раньше, и Акива ощутил, что в случае его смерти королева осталась бы в выигрыше.

Но она не захотела.

– Итак? – спросила Скараб.

Выбор был прост. Во-первых, жизнь. Чтобы строить планы, нужно как минимум быть живым.

– Хорошо, – сказал Акива, – я отправлюсь с вами.

И конечно, где-то здесь бродила Эллаи – непостоянная богиня, заколовшая солнце, покровительница обмана и коварства. Иначе отчего же Кэроу вошла в пещеру ровно в этот момент – и услышала.

85

Конец

– Акива?

Кэроу ничего не понимала. Как только гавриэль исчез с ладони, в голове возникла карта с линией маршрута: Акива был сейчас близко, но там, где никто не догадался посмотреть: в дальней части пещер, которую еще предстояло исследовать.

Они шли в глубь горы, поворот за поворотом, и, свернув очередной раз, увидели… Акиву, стоящего на коленях.

В помещении находилось еще пятеро черноволосых незнакомцев. Кэроу услышала данное Акивой обещание. Неважно, потом. Она рванулась к нему, ноги не касались пола. Кэроу схватила любимого за плечи и развернула к себе, вглядываясь. Сливаясь с ним сердцем.

Поняв. Сразу.

Конец.

Гаснущее пламя, пепел, пустота. Опустошение.

– Прости.

Что так фатально изменило его за такое короткое время? Где его ожидающий взгляд, живой, яркий, где смех, нетерпение, страсть?

Что они с ним сотворили? Кэроу крутанулась к чужакам – и увидела мерцающие огнем глаза.

Ох.

– Что это? – спросила она.

Она ждала ответа и страшилась его услышать. Время замерло – а затем Акива обхватил ее руками и прижался губами к макушке. Поцелуй, даже такой целомудренный, принес облегчение – хотя лучше бы он поцеловал ее в губы. Ответ облегчения не принес. Он оборвал нить надежды. Прощание, окончательное прощание. Кэроу ощущала это в каменном напряжении его рук, в дрожании подбородка, в том, как согнулись плечи.

– Что ты делаешь? – спросила она и с запозданием поняла сказанное им минутой раньше. – Ты уходишь? Куда?

– С ними, – ответил он. – Я должен.

Кэроу сделала шаг назад и снова посмотрела на «них». Народ Акивы, стелианцы. Она знала, что прежде ему никогда не доводилось встречаться с ними. Что означает их появление здесь? Ближе всех к Акиве стояла пожилая женщина, она была прекрасна, но Кэроу не могла отвести взгляд от молодой. Может быть, сейчас в ней заговорил художник. Иногда так бывает: ты видишь кого-то, кто не похож на других, совершенно не похож – и лицо врезается в память. Именно так она выглядела, эта стелианка. Не в красоте дело – вряд ли ее можно было назвать красавицей. С острыми, резкими чертами, слишком смуглая. Особенная, отличная от всех других. Вот женщина, завистливо подумала Кэроу, которая с рождения знает, для чего появилась на свет.

И она собиралась увести Акиву от Кэроу.

В чем бы ни была причина, Кэроу ни на минуту не заподозрила, что Акива бросает ее добровольно. Друзья и боевые товарищи столпились за спиной. Исса, Лираз, Зири, Зузана, Мик, даже Элиза. Плюс химеры и Незаконнорожденные, все подобравшиеся, готовые к бою.

Но обнаружить Акиву и вступить за него в бой – разные вещи.

– Я должен, – повторил он.

Ответила ему Лираз:

– Нет. Не должен.

Она уронила эти слова тяжело, весомо, как львица, охраняющая добычу. Обнажила меч и повернулась к стелианцам.

Акива спешно вскинул руки.

– Лир, нет. Пожалуйста. Убери. Тебе их не победить.

Сестра изумленно посмотрела на него.

– Ты не понимаешь. Тогда, в битве. Это они. – Он задержал взгляд на пожилой женщине. – Ведь это вы? Вы уничтожили наших врагов?

Она покачала головой:

– Не мы.

Акива в замешательстве моргнул. Пожилая указала на свирепую молодую женщину, стоящую рядом, и сказала:

– Скараб.

Все замерли. Солдаты помнили, как рушились с неба их враги. Одна-единственная женщина. Одна-единственная.

Лираз вернула меч в ножны.

– Пожалуйста, объясни мне, что происходит, – шепнула Кэроу.

Акива снова повернулся к пожилой, и на краткий миг Кэроу решила, что он оставил без ответа ее мольбу. На самом деле он подкрепил ее просьбу своей.