Сны богов и монстров Тейлор Лэйни

61

Супермены поневоле

– Давай не будем спешить, – сказал Мик и повертел в руках монету размером с блюдце. – Что такое самурай, только точно? Наверное, надо это выяснить, прежде чем желать?

– Разумно. – Зузана держала на ладони такую же монету. Та весила даже больше, чем могло показаться, судя по виду. – Пожелаем, а оно превратит нас в двух узкоглазых красавчиков.

Она изобразила азиатский прищур.

– Если я превращусь в японца, ты меня не разлюбишь?

– Разумеется, нет, – успокоил Мик, не моргнув глазом. – Только все-таки, как круто это ни звучит, я толком не знаю, что значит быть самураем. На самом деле нам надо просто надрать им задницу, правильно?

– Ой, только не вот этими словами. А то может получиться неловко. «Не поворачивайтесь к ним спиной, – пропищала она. – Они только этого и ждут».

Когда загадываешь желание, важно не промахнуться с формулировкой. Об этом часто рассказывается в сказках. И даже если Кэроу ни о чем подобном не упоминала, подстраховаться было необходимо. Зузана уже видела скаппи и даже пользовалась ими, но раньше ей не доводилось держать в руках серьезные желания, и вес монеты напугал ее. Что, если она напутает? Это ведь гавриэль. И ошибка может дорого обойтись.

Погоди-ка. Это ведь гавриэль.

Которых в скрипичном футляре Мика набралось четыре штуки.

Футляр сейчас лежал у ног Зузаны. Она до сих пор смотрела с благоговением на Мика, стащившего стратегические запасы прямо из-под носа гадины Эстер. Лапочка. Интересно, старуха уже заметила? Можно себе представить, как она бесится. И месть все равно месть, даже если ты лишен возможности полюбоваться на мучения врага.

Это определенно можно засчитать Мику за задание. Хотя в цифрах они не сходились. Зузана говорила, что нынешний подвиг по крайней мере третий: она учла починку кондиционера в Варзазате. Он утверждал, что кондиционер не в счет – вообще ни разу, поскольку починка была в его собственных интересах, – так что еще одно задание за ним осталось. Сначала Зузана спорила. А потом подумала: что это, выходит, я умоляю его поскорее назначить свадьбу? Хочет еще одно задание – пусть его. Кроме того, сейчас не до глупых споров: небо было угрожающе пустым, а телефон молчал. И что делать, непонятно. Даже если у них появится способность к полету и умение драться, поможет ли это? Что им по силу сделать такого, чего не смогли Акива, Вирко и Кэроу? Зузана сомневалась, что реализованное желание стать мастером единоборств и великим стратегом будет хорошим подспорьем.

И надо еще подумать об Элизе. Даже если они потратят на себя кучу желаний, станут суперменами поневоле и воспарят в небо, они же не могут оставить ее тут, на ступеньках крыльца посреди чужого города?

Так, подожди-ка.

Зузана взглянула на Элизу, потом на Мика. Подняла бровь. Мик тоже посмотрел на Элизу.

– Ага, точно. Давай.

Торопливо, чувствуя, как поджимает время, они сформулировали желание, чтобы помочь девушке, чей недуг был для них полной загадкой. В благоговейной тишине Зузана сжала гавриэль в ладони и сказала, как если бы обращалась к самому Бримстоуну:

– Я желаю, чтобы Элиза Джонс, рожденная с именем Элазаэль, получила полную власть над своим телом и разумом. И была здорова.

Что-то подтолкнуло ее добавить:

– И пусть ее личность проявится в самой полной мере.

В тот миг это казалось самой правильной из всех возможных формулировок: не отказ от одной личности под давлением других, а углубление собственного «я». Вызревание.

Если желание превосходило возможность монеты, не происходило ничего. Например, если ты держал скаппи и желал миллион долларов, скаппи просто оставался на месте. Мик и Зузана не знали, на что способен гавриэль. Поэтому они пристально уставились на Элизу, выискивая хоть какой-нибудь мелкий знак, указывающий, что желание выполнено.

Но мелкого знака не было.

Как бы это сказать… Знак был отнюдь не мелкий.

Отнюдь.

62

Эпоха войн

Акива произнес всего лишь одно слово: «Аксая». Вероятно, Иаил понятия не имел, что это имя, – но результат проявился достаточно быстро.

В одну секунду.

Воздух позади Иаила сгустился. Вихрь меха и зубов. Император успел увидеть движение и получил удар.

Две половинки одной секунды.

Иаила быстро поволокло назад.

Две секунды.

Солдаты находились между ним и Акивой. Они еще только начали поворачиваться, а император уже почувствовал сталь, прижатую к телу, и задохнулся от неожиданности. К тому моменту, когда головы охранников достигли конечной точки поворота, напавший успел оттащить Иаила к дверному проему и бросить на колени, приставив к горлу нож, – оставаясь при этом за его спиной, вне пределов досягаемости охраны.

Послышались жуткие вопли, настоящий кошачий концерт. Но император бесился молча: с клинком у горла не поорешь. Вопил Падший, он извивался на кровати, по-прежнему сражаясь с девушкой.

Три секунды.

Лезвие ужалило шею. Иаил решил, что ему нанесли серьезную рану, и запаниковал. Нет, всего лишь порез. «Ах, какая жалость», – прошептал около уха женский голос. Лезвие было остро заточено, а стоящая за спиной у императора женщина не осторожничала. Еще один жалящий укус, еще один порез, смех за плечом. Хриплый, издевательский.

Секунды отбивали счет. В них поместилась только растерянность солдат и дикие крики Разгута.

– Нет! Нет! Нет!

Голос уродца звенел от бешенства.

– Убейте их! – бушевал он. – Убейте!

Будто следуя его приказу, один из солдат бросился к Иаилу, направив меч на державшую императора химеру. Ее рука сжалась сильнее, когти впились императору в бок, прямо сквозь одежду, а нож проник еще глубже в плоть.

– Стоп! – закричал он. Химере, своим солдатам. И безрадостно заметил, что звук вышел визгливым. – Стоять!

Он пытался придумать, что делать – целых пять секунд, – но согласно собственному приказу императора, все солдаты стояли, выстроив живую стену между его прежним местом и Акивой. Оттащив Иаила к двери, напавшая химера оказалась защищена стеной и телом императора. Сзади ей тоже ничего не угрожало – не дотянуться. Промах.

– Как легко бежит кровь, – мурлыкнула она. – Звериный, горловой голос. – Думаю, она хочет на свободу. Даже собственная кровь тебя презирает.

– Аксая, – предупреждающе позвал Акива. Иаил только сейчас понял, что прозвучавшее слово было именем. – Главное – не проливать кровь.

Но было слишком поздно: по шее Иаила потекло.

– Он ерзал, – объяснила Аксая.

Разгут продолжал завывать. Девушку он выпустил, и она сейчас застыла сбоку от бастарда, все они стояли в ряд: человечка, серафим, тварь; все трое настороже. Кто четвертый, которого он не заметил? Как это вышло? Как?!

Когда Акива снова заговорил, он обращался к Иаилу, словно продолжая начатый когда-то разговор. Голос звучал ровно и – проклятье! – совершенно уверенно.

– Другие факторы. Такие, как особая ценность одной жизни по сравнению с остальными. Твоей собственной, например. Если бы был важен только численный перевес, победа была бы на вашей стороне. Не лично на твоей, ты бы умер. Ты умер бы первым, но твои бойцы могли бы нас повязать, если бы приняли решение не спасать тебя любой ценой. – Он замолчал, переводя взгляд с одного на другого, будто здесь были не простые солдаты, а способные на выбор личности. – Такой вариант годится?

Кого он спросил, императора или солдат? Мысль, что они могут ответить, – что его судьба сейчас зависит от них, потрясла Иаила.

– Нет!

Он поспешно выплюнул это слово, боясь, что они решат изменить ответ.

– Ты хочешь жить, – уточнил Акива.

Да, он хотел жить. Но для Иаила было немыслимо, что враг пойдет на это безо всяких условий.

– Не играй со мной, Истребитель Тварей. Что ты хочешь?

Акива сказал:

– Во-первых, пусть твои воины бросят оружие.

Кэроу была сыта по горло кудахчущим смехом Разгута и прикосновениями потной руки, вцепившейся ей в запястье, – поэтому, едва в схватку вмешалась Аксая, Кэроу ударила калеку локтем в глазницу и рванулась, пользуясь его минутной заминкой. Однако этого оказалось мало: ей пришлось упереть ногу в основание кровати и оттолкнуть Разгута изо всех сил. Рука со следами его когтей болела и кровоточила. Зато, о счастье, она была свободна.

Разгут держался за глаз и вопил: «Нет! Нет! Нет!» – при этом второй его глаз был выпучен и злобно вращался. Кэроу отпрыгнула в сторону, выхватила клинки-полумесяцы и заняла позицию рядом с Акивой.

Аксая, снова живая и – спасибо зубам из римского Музея естественной истории – в своем природном лисьем обличье, гибкая и очень быстрая.

Она не была частью плана. Первоначально нет. В пещерах Кирин, когда идея наведаться в гости к Иаилу только сформировалась в мозгу Кэроу, труп Аксаи, точнее труп Тен, едва лишь оставленный душой Аксаи, навел Кэроу на мысль о визите и методах убеждения. Но так использовать полулису она не собиралась. Она поместила душу в кадильницу, намереваясь позже решить, что делать. Кадильница была маленькой, Кэроу повесила ее на пояс и забыла убрать к другим перед отправкой из пещеры. Предчувствие? Судьба? Кто знает.

Как бы то ни было, выйдя от Эстер и ощущая смутную тревогу, Кэроу решила, что будет неплохо дать Аксае шанс реабилитировать себя.

Они надеялись, что это не понадобится. Даже когда через окно дворца в лучах лунного света скользнули не три силуэта, а четыре, они все еще надеялись, что запланированное пройдет без осложнений. Не вышло.

Но они не были столь глупы и беспечны, чтобы действовать без подстраховки.

Можно ли доверять Аксае? Ни один из них не знал. Но поскольку другой души в их распоряжении не было, вариантов не оставалось.

«Это личное», – повторил Акива слова Лираз. Битва при Шаббате. Чем Лираз вызвала такую злобу и столь страстное желание поквитаться? Они надеялись, что Аксая оценит серьезность миссии и сыграет свою роль как надо. В общем-то так и вышло – ну, если не считать нескольких капель крови императора, хотя, может, оно и к лучшему. Побледневший, с расширенными от ужаса зрачками и дрожащим голосом Иаил без сопротивления отдал солдатам приказ бросить оружие.

– Назад, – скомандовал Акива, и солдаты нерешительно отошли.

Послушные командам марионетки. Кэроу заставила себя увидеть в них граждан того будущего мира, который они надеются построить. Их учили убивать и ничему больше. Сумеют ли они измениться? Трудно сказать, но ведь Акива и Лираз справились!

Смотреть на них у нее пока не было сил. Хотя она могла надеяться.

К Иаилу это не относилось.

Акива подошел к императору. Кэроу с клинками наголо и Вирко прикрывали его с двух сторон. Дело было почти закончено.

– Выслушайте меня, – обратился Акива к солдатам. – Эпоха войн завершилась. Для тех, кто вернется и больше не станет проливать кровь, будет объявлена амнистия.

Он говорил, словно имел право и власть давать такие обещания, и, слушая его, Кэроу верила каждому слову – хотя знала, насколько неустойчива ситуация. А Доминион? Трудно сказать. Солдатам не позволяла отвечать муштра, а Иаилу страх – Аксая все еще держала у его горла нож. Только у Разгута причин для молчания не было.

– Эпоха войн? – передразнил он.

Уродец сидел на постели, свесив через край бесполезную ногу. Глаз, в который Кэроу попала локтем, распух и закрылся, но второй был по-прежнему неуместно выразителен, даже красив. Хотя в нем сверкало безумие. Глубокое безумие.

– Да кто ты такой, чтобы что-то завершать? Разве тебя выбрал народ? Разве ты стоял, преклонив колени, перед магами и выворачивал под их пальцами душу? Разве ты топил звезды, словно младенцев в купели? Это я завершил Первую Эпоху, мне завершать и Вторую!

И с этими словами он вытащил нож, который никто ранее не заметил, и метнул в Акиву. Никто не шевельнулся. Просто не успели.

Ни Кэроу, запоздало вскинувшая руку, хотя поймать или отбить нож в полете ей было по силам.

Ни Вирко, который стоял по другую сторону от Акивы.

Ни сам Акива. Ему не хватило доли мгновения.

Разгут получил свое.

Нож. Бросок которого Кэроу заметила боковым зрением. Как ее рука не успела схватить клинок, так и голова не успела повернуться достаточно быстро, чтобы разглядеть, как лезвие входит в сердце Акивы. В сердце, к которому она прижималась ладонью и щекой. А прижаться к нему собственным сердцем, грудь к груди, губы к губам, она еще не успела. В сердце, которое гнало по жилам его кровь, – в сердце, вторую половинку ее собственного. Что-то мелькнуло у края зрения – и все.

Лезвие вошло в сердце Акивы.

63

На острие ножа

Лед. Мгновенный холод, невозможный. Немыслимый. Конец партии. И все твое существо становится криком. На острие брошенного ножа, так быстро. Кэроу. И крик, который никогда не кончится.

64

Методы убеждения

Как-то раз ангел лежал во мгле. Он умирал.

И, ни минуты не колеблясь, дьявол ему в этом помог.

Но это не про нее. А если бы она захотела? Кэроу представляла смерть Акивы сотней разных способов. Она даже желала этого в самые свои тяжкие дни в марокканской касбе, когда ее окружала только смерть, случившаяся по ее вине.

Если бы она убила Акиву в тот день на поле Булфинча или даже просто позволила ему умереть, война все тянулась бы и тянулась. Еще тысячи лет? Возможно. Но она решила иначе, и вышло иначе. «Эпоха войн завершена», – сказал Акива, и ошибки здесь не было. И даже сейчас, когда случилось непоправимое, безнадежно непоправимое, а все ее существо собралось в один огромный крик, сердце отказывалось верить. Эпоха войн завершилась, и Акива не мог – не мог!!! – умереть вот так.

Лезвие вошло в его сердце.

Крик в ее груди так и не успел родиться. Она услышала звук. Нож вошел в плоть Акивы, и почти мгновенно – звук. Не стон разрубаемой плоти, а глухой удар. Кэроу смотрела во все глаза, пытаясь осмыслить увиденное.

Акива стоял, стоял неподвижно.

Ни подгибающихся колен, ни крови, ни торчащей из груди рукоятки ножа. Что это?

Кэроу моргнула. Остальные тоже недоуменно озирались. Да, они не испытывали того цепенящего отчаяния, как она секунду назад, или такой же, как у нее, неистовой радости – но все в комнате заметили, что нож вошел не в грудь Акивы, а в стену за его спиной. Произошло нечто немыслимое, это понимали все.

Аксая отреагировала первой.

– Невидим для смерти, – шепнула она, поскольку только так можно было объяснить то, что произошло. Акива не шевельнулся, а нож летел точно в цель.

И ничего не случилось.

В тот миг Кэроу поймала взгляд возлюбленного. Ступор и помрачение. Она хотела спросить: это ты сделал? Ведь ты? Никто не знал, на что он способен, даже сам Акива.

Разгут сжался, подвывая и колотя себя по лицу. Два шага, и Кэроу оказалась рядом, сдернула уродца с кровати, раскидывая простыни в поисках другого оружия. Но Падший словно вообще не заметил ее присутствия.

Воины Доминиона смотрели испуганно и ошеломленно. Похоже, на удар они сейчас не способны. Однако тревога не отпускала. Жизнь Акивы на острие ножа. И если план не исполнится…

Наконец, дошел черед и до плана.

Акива посмотрел на дядю. Иаил молчал, его лицо побледнело еще сильнее, изуродованные губы тряслись. Перед лицом такой силы он не смел даже насмехаться.

Акива так и не вынул меч, поэтому его руки были свободны. Он протянул руку и положил ее на грудь императора. Жест казался почти дружеским, и глаза Иаила снова заметались: он не понимал, что происходит. Недолго.

Кэроу смотрела на руку Акивы и вспоминала Париж, то мгновение, когда она подошла к двери в лавку Бримстоуна, сгибаясь под тяжестью слоновьих бивней, и первый раз увидела выжженный в дереве отпечаток ладони. Она обвела его пальцем, и пепел отслоился и закружил в воздухе. А еще вспомнила, как умирал в ее руках обгоревший, обуглившийся Кишмиш, как бешеный стук его сердечка замедлялся, замедлялся… замер. Как вывел ее из оцепенения и скорби вой пожарных сирен – и поверг в скорбь еще большую. Как она выскочила из квартиры и мчалась по городским улицам к двери Бримстоуна. И что там увидела. Синее адское пламя, и в его ореоле – силуэт крыльев.

В один и тот же миг по всему миру занимались одним и тем же сверхъестественным огнем десятки дверей, помеченных отпечатком ладони.

Это сотворил Акива. Все серафимы – создания огненной стихии, но даром воспламенять метки издалека обладал он один; все двери Бримстоуна – все до одной – занялись пламенем в один и тот же момент, разя врага без предупреждения.

Когда Кэроу увидела вздувшийся ожог на теле Тен, в нем ясно проступал отпечаток руки Лираз.

Из-под ладони Акивы появился дымок. Вероятно, Иаил сначала ощутил запах паленого и только потом почувствовал, как жар проникает сквозь его одежду. А может, и нет: ведь на нем были не доспехи, а пышная церемониальная одежда, которой он так надеялся потрясти человечество. Что бы ни было сначала, дымок или боль, Кэроу увидела в глазах императора вспышку понимания, панику… Он рванулся, пытаясь стряхнуть руку. Кэроу надеялась, что Аксая успеет отдернуть клинок и не раскроит ему горло.

Император завыл, а Акива отступил на шаг. На груди Иаила – черный, обуглившийся, воняющий паленым, с отваливающимися клочьями кожи и обгорелым мясом под ними – теперь красовался отпечаток ладони.

Убедительный аргумент в дискуссии.

– Отправляйся домой, – сказал Акива, – или я его подожгу. Где бы ты ни был, где бы я ни был. Если ты не сделаешь то, что сказано, я сожгу тебя дотла. Даже пепла не останется.

Аксая отпустила императора. В ее ноже больше не было необходимости, и она вытерла лезвие рукавом церемониальной одежды Иаила. Он сполз по стене: ноги его не держали, в глазах плескались боль, гнев и бессилие. Он не мог поверить, что проиграл.

– А дальше что? Я вернусь в Эрец с твоей меткой, и в чем разница? Ты сожжешь меня не здесь, а там. С чего мне делать то, что ты требуешь?

Акива ровно ответил:

– Я даю тебе слово. Отправляйся сейчас домой. Забери своих солдат. Не устраивай хаос. Просто уйди, и я никогда не зажгу знак. Обещаю.

Иаил недоверчиво фыркнул.

– Обещаешь? Ты оставляешь мне жизнь просто так?

Кэроу смотрела на Акиву. С того мгновения, когда Иаил ворвался в комнату, он сохранял спокойствие, не позволяя выйти наружу той ненависти, которую вызывал у него собеседник.

– Я сказал иначе.

Думал ли он сейчас об Азаиле? О Фестиваль? О будущем, которое может наступить, если на Эрец попадет огнестрельное оружие.

– Я обещаю, что не сожгу тебя. – Акива позволил своему лицу отразить все, что он думает о дяде. – Только это. Сказанное не означает, что ты выживешь.

Воображение Иаила достроило картинку. Акива добавил:

– Возможно, у тебя появится шанс. – Слабая улыбка. – Возможно, ты увидишь меня и поймешь.

Он погрузился в молчание. Оно тянулось, и тянулось, и тянулось. А потом он исчез. И из пустоты прозвучало:

– А возможно, нет.

Кэроу последовала его примеру и тоже исчезла. Через мгновенье Акива накинул чары на Вирко и Аксаю. Иаил и солдаты Доминиона видели, как тени метнулись к окну… пропали… Теперь в комнате слышалось только неровное дыхание императора и прерывистые рыдания безумного монстра. Двое караульных растерянно молчали.

65

Избранный

Он стал одним из двенадцати, и слава баюкала его на своих коленях.

Она тоже была одной из двенадцати. Слава!

Двенадцать избранных из многих тысяч кандидатов со всех пределов вселенной: юные, полные надежд, полные гордости, полные замыслов. Они были прекрасны и сильны, и кожа их имела оттенки от цвета самого нежного жемчуга до наичернейшего гагата; красные, кремовые, коричневые и даже – у тех, кто прибыл из Уско Ремаррота, где иногда случались сумерки, – синие. Таковыми были в те давние времена серафимы: самое драгоценное подношение мира, самоцветы на ткани гобелена жизни. Некоторые явились облаченными в перья, иные – в шелка, в вороненый металл и кожу; а еще они носили золото, и тела их были расписаны, а волосы заплетены или завиты – золотистые, черные, зеленые, выбритые в форме языков пламени.

Разгут держался в стороне от толпы: дело не в одежде, изысканной, но простой, и не в цвете кожи, которая до сегодняшнего дня никогда не казалась ему тусклой. Светло-коричневая кожа, коричневые волосы, карие глаза. Он был прекрасен, как и все остальные, – но всех затмевала Элазаэль.

Она была родом из Кэвисэри – у тамошних жителей самая темная кожа. Черная, как крыло ворона в тени затмения. Волосы, напоминавшие перья, переливались от рассветно-розового до бледно-матового и спадали на темные плечи. На щеках краской нанесены белые полоски и на каждом веке – точка. А ее глаза! Карие, чудесные. Коричневая радужка на белом-белом фоне. Белее снега.

Каждый народ отправил лучшее, что у него было.

Кроме одного. В красочной палитре отсутствовал один оттенок. На этом празднике не было стелианцев. Только они выступили против грандиозных замыслов магов, но всем, кто сейчас ликовал, это было безразлично. В тот день о стелианцах забыли, их изгнали из мыслей.

Позже все изменилось.

О, божественные звезды, как же изменилось!

Только маги знали, как выбирать, знали, но никому не рассказывали. Они проводили испытания втайне от всех: просто с каждым днем число претендентов сокращалось и неудачники бесславно уносили свои надежды, гордость и замыслы туда, откуда прибыли.

День за днем число оставленных становилось все меньше. И вот перед магами выстроились двенадцать – и маги, глядя на них, одобрительно улыбались.

В тот день двенадцать лучших отринули прежнюю жизнь и стали Искателями, первыми и единственными. Их разбили на две шестерки, две команды, которым предстояли две разных дороги. Они тренировались, чтобы лучше соответствовать предназначению. Они менялись. С ними… кое-что сделали. С их душами – бесплотной сущностью, для которой тело – только сосуд. Маги все корпели, и содержание двенадцати сосудов стало другим. Им предстоял новый труд, великий труд, и для его свершения они теперь подходили лучше.

Им предстояло стать следопытами неосвоенных пространств, Теми, кто несет свет, покорителями мирового Континуума. Глава Магического совета объяснял им:

– Вселенные лежат друг на друге, как страницы книги, но в Континууме каждая такая страница бесконечна, а книга не имеет конца.

Никто никогда не надеялся достичь края Вселенной. Края просто не существовало. Следопыту, отправившемуся вдоль страницы, не суждено было увидеть конец пути. Планеты и звезды, да. Миры, вакуум, снова и снова. Без предела.

Чтобы совершить прорыв, нужно было двигаться не вдоль плоскости, а от одного слоя Континуума к другому. Так кончик пера способен проколоть страницу и оставить штрих на следующей. Маги обучили их, как это сделать, и именно в этом заключалась теперь задача Искателей: проницать границы и оставлять «запись» в каждом новом мире.

Шестеро в одном направлении, шестеро – в противоположном. Теперь до конца жизни расстояние между командами будет только возрастать, бессчетно, до бесконечности. Венец достижений очень старого мира, дерзкая мечта: создать карту Великого Сущего, принести свет во все пределы Континуума. Открывать двери в новые миры, идти вперед, от одной вселенной до другой. Познавать и, познавая, включать в пределы ойкумены.

Шестерка становилась для Искателя всем: товарищами, семьей, опорой, защитой. И конечно, любовью. Помимо основной задачи им поручили произвести наследников, чтобы обретенное знание не пропало. Трое мужчин и три женщины; им, по воле магов, предстояло рожать не детей, но «тех, кто унаследует знание».

Они должны были стать прародителями нового племени: высокая честь. Элазаэль и Разгут, Иаот и Двира, Клео и Ариэт. Путь определен; с небес любуются божественные звезды. Во имя славы всего племени серафимов. Величайшее деяние, которое никогда не будет забыто. Их запомнят в веках, и в один непредставимый день в далеком будущем они – или их потомки – вернутся домой. В Мелиз.

Мелиз, первый и последний, Мелиз вечный. Родной мир серафимов.

Их всегда будут помнить. Будут преклоняться. Искатели. Герои своего народа, Те, кто прокладывает пути, светочи среди тьмы. Увенчанные славой.

Ох, злая беда случилась!

Беда.

Смех, терзающий, словно зубная боль.

Случилось иное.

Нет нет нет нет!!!

Случился Катаклизм.

Мечта была простой, ясной и страшной. Пронзить небо.

Получится?

Невозможно! Нельзя!

Получилось.

Не каждый слой Континуума раскрывался, не каждый мир в бесконечной последовательности был готов принять свет. Справедливость этого запрета Искатели познали на собственном опыте, когда стало уже поздно.

Существовала несказанная тьма, и гигантские монстры, громадные, как миры, плавали в ней.

Шестеро отворили дорогу тьме. Разгут и Элазаэль, Иаот и Двира, Клео и Ариэт. Они не собирались. Их вины в том не было.

Если, конечно, не считать, что виноваты были все-таки они. Они соорудили портал, ведущий слишком далеко.

Откуда им было знать?

Их предупреждали стелианцы.

Откуда им было знать, что к стелианцам надо прислушиваться? Они были поглощены обрушившейся на них славой избранности. О, слава!

Беда, ох беда!

Сколько порталов они уже открыли к тому времени? Сколько миров «связали светом»? Сколько миров оставили без всякой защиты? В панике и отчаянии шестеро мчались обратно в сторону Мелиза, запечатывая за собой порталы. И всякий раз с ужасом наблюдали, как чудовища взламывали их и приближались. И жрали, жрали… Избранные не смогли удержать Тварей вдали от Мелиза. Их не научили, как это сделать. И так, мир за миром, страница за страницей книги судеб становилась Великой Пустотой – тьмой, в которой нет места ничему иному.

Хуже никогда не было и быть не могло; случайно или по умыслу, во все времена, во всех пространствах. Их вина.

И наконец, между Мелизом и Катаклизмом не осталось больше миров. Мелиз первый и последний, Мелиз вечный. Искатели вернулись домой, и Твари вошли по их следам.

И поглотили Мелиз.

66

Больше, чем спасение

Элиза проснулась – и решила, что все еще спит. Сон во сне, пробуждение во сне. Теперь ей нужно выдернуть сознание вверх, слой за слоем, но как определить, где искривленная реальность сновидения переходит в явь?

Она сидела на ступеньке. По крайней мере, ступенька была настоящей. Рядом переминалась крошечная девушка – но не ребенок. Подросток с кукольным личиком и широко раскрытыми глазами. И глаза эти смотрели на Элизу.

Девушка громко сглотнула и с запинкой произнесла на плохом английском:

– Ммм… привет… Все… нормально?

– Нормально? – недоуменно переспросила Элиза.

Девушка, похоже, приняла реплику Элизы за ответ на свой вопрос.

– Прости, – сказала она обессиленно.