Пока нормально Шмидт Гэри
Спайсеры ушли. Живот у Лил болел так сильно, что она даже не обернулась.
Мистер Грегори с миссис Уиндермир повели меня в гримерную. «Вот с чем мы должны работать», – сказали они целой куче людей, у которых это вызвало целую кучу улыбок – и это были не те улыбки, что заставляют вас радоваться.
– Слушайте, – сказал я, – если это только из-за больного живота…
– Запомни, – сказала миссис Уиндермир, когда мне завязывали волосы в пучок, – Джейн Эйр пересечет сцену и обратится к тебе. Ты будешь сидеть на скамейке и читать книгу. Джейн не заговорит с тобой, пока ты не перевернешь страницу, так что не забудь ее перевернуть. Потом она спросит: «Интересная книжка?», а ты ответишь… Тощий Посыльный, ты ответишь…
– Да нет, полная дрянь.
– Дуг, – сказала миссис Уиндермир.
– Я отвечу: «Мне нравится», а она спросит: «А о чем там написано?», а я протяну ее ей и скажу: «Если хочешь, посмотри».
К этому времени мне уже сделали пучок. Тугой. И кто-то пудрил мне сзади шею.
– Можете выйти туда и сказать Джо Пепитону, чтобы он шел домой? – спросил я.
– А когда она спросит: «Тебе нравятся учителя здесь, в Ловудском приюте?», ты ответишь…
– Что они тоже дрянь.
Миссис Уиндермир посмотрела на меня. Сурово.
– Что они психи с ярко выраженными криминальными наклонностями?
Мне показалось, что мистер Грегори сейчас расплачется прямо не сходя с места, хотя волосы в пучок завязали не ему – а это, между прочим, больно.
– Ты должен говорить правильные слова! – сказал мистер Грегори.
И я думаю, что именно это его «должен» и подало мне идею, как раз в тот момент, когда мне велели поднять руки и стали надевать на меня длинное платье воспитанницы Ловудского приюта – кстати, моему пучку это явно не пошло на пользу.
– Миссис Уиндермир, – сказал я, – роль я знаю. Но наш уговор меняется.
– Что ты имеешь в виду?
– Я имею в виду, что мы с Лил должны были получить за это Снежную Цаплю, так?
Она кивнула, слегка подозрительно.
– Если мне придется играть Хелен Бернс перед Джо Пепитоном, тогда я хочу получить еще и Краснозобых Гагар.
Миссис Уиндермир широко раскрыла глаза. Очень широко.
– Они висят у меня уже много лет, – сказала она.
Я ждал.
– Мы так не договаривались.
Я ждал.
– Они так хорошо смотрятся над камином.
– Еще лучше они будут смотреться в альбоме, из которого их вырезали, – сказал я.
Она покачала головой.
– Ни в коем случае. Ты хоть представляешь себе, сколько стоит эта гравюра?
Я терпеливо ждал.
– По рукам, – сказал мистер Грегори.
Мы оба удивились. Миссис Уиндермир посмотрела на него так, как посмотрела бы сумасшедшая, которую прятали на чердаке много-много лет.
– Это не твоя картина, Грегори, – сказала она.
– Это мой театр, моя постановка, моя репутация и мои деньги, – сказал мистер Грегори. И протянул мне руку.
Я ее пожал.
– Сейчас бы лимонного мороженого, – сказала миссис Уиндермир.
* * *
Хелен Бернс из меня получилась что надо. Думаете, я вру?
Я вышел на сцену, как Большой Эскимосский Кроншнеп. Когда Джейн Эйр подошла ко мне, чтобы взглянуть на книгу – кстати, это был «Наш городок», – я протянул ее ей в точности как надо. Когда мисс Скетчерд сказала мне, что я никогда не чищу ногти, я посмотрел на нее тихо и невинно, как Большеклювый Тупик. Когда она ударила меня раз десять веником из прутьев, я был Бурым Пеликаном: я даже не моргнул глазом, а это не так уж просто, когда вас бьют веником из прутьев, да еще раз десять. А когда мне пришлось умереть, зрители плакали. Честно. И знаете почему? Потому что я был Морской Чайкой – поэтому зрители и плакали так, как будто Хелен Бернс была их лучшей подругой.
Может быть, плакал и Джо Пепитон. Кто знает?
И мистер Грегори тоже плакал. Может быть, от облегчения. Жалко, что вы не слышали, как хлопал весь зал, когда Хелен Бернс умерла и сразу после этого опустили занавес. Когда я вернулся за кулисы, мистер Грегори поднял меня, и обнял, и закружился вместе со мной, и весь запачкался пудрой, так что пришлось сказать ему, что мне надо обратно в гримерную, потому что я не хочу оставаться Хелен Бернс дольше, чем необходимо, и не поможет ли мне кто-нибудь избавиться от этого тупого пучка?
Кстати, вы сами можете догадаться, что делала за кулисами моя мама.
Но самое лучшее было еще впереди!
Может быть, это случилось благодаря аплодисментам за Хелен Бернс. А может, благодаря моим упорным репетициям. А может, потому, что во втором ряду сидел Джо Пепитон. Но я испустил за Берту Мейсон такой вопль, что не успело первое эхо отразиться от бельэтажа, как вместе с ним завопил чуть ли не весь зрительный зал. Вот как здорово у меня вышло! Готов поспорить, что все и правда подумали, будто на чердаке театра «Роза» уже много-много лет прячут сумасшедшую и они только что слышали именно ее.
По-моему, весь остаток спектакля тоже прошел хорошо. Я провел это время, читая «Наш городок», а потом еще немного поработал над самостоятельной по Трансконтинентальной железной дороге в США, которая была уже почти закончена, несмотря на то что кое-кто не написал для нее ни одного слова, а теперь, наверное, скажет, что во всем виновата ее болезнь, которая помешала ей хоть что-нибудь написать.
Просто блеск.
Но больше всего я думал об одной книге, и о страницах, которых в ней не хватает, и о том, как я принесу эти страницы в одну библиотеку, и вручу их одному библиотекарю, и мы с Лил будем смотреть, как он вкладывает их обратно.
Я знаю, чего ждут Краснозобые Гагары. Знаю, каким будет новый впечатляющий сюрприз.
* * *
Когда мы наконец добрались до слов «Читатель, я стала его женой. Это была тихая свадьба; присутствовали лишь он и я, священник и причетник», было уже почти одиннадцать, а миссис Уиндермир надо было еще отвезти нас с мамой домой, так что мне не светило лечь спать раньше часу ночи. Но я не огорчался. Я только что проложил последние рельсы для Трансконтинентальной дороги и практически обеспечил нам с Лил Приз за Лучшую самостоятельную, и зрители вопили и свистели, а завтра я должен был вернуть мистеру Пауэллу две одюбоновские гравюры.
Что могло быть лучше?
И разве так уж важно, что зрители потребовали Автора и потом еще лет сто не отпускали миссис Уиндермир из вестибюля? Разве так важно, что она держала мою маму при себе, будто лучшую подругу?
Что могло быть лучше?
И примерно в это же время за кулисы пришел Джо Пепитон.
Честно. Джо Пепитон. За кулисы.
– Привет, парень, – сказал он.
Я посмотрел на него. На Джо Пепитона.
– Дуг, верно?
Я кивнул ему. Джо Пепитону.
– Мы с тобой кидали мячик прошлой осенью. Моя кепка еще у тебя?
Я кивнул. Джо Пепитону.
Он засмеялся. Так, как умеет смеяться только Джо Пепитон.
– Я видел твое имя в программе. Значит, это ты вопил за кулисами.
Я кивнул.
– Знаешь, парень, я чуть штаны не обмочил.
Я засмеялся. Он тоже. Я старался смеяться, как он.
– И Хелен Бернс – это тоже ты.
Мое сердце остановилось. Знаете, что это такое – «сердце остановилось»? Это когда вы думаете, что ничего не может быть лучше, и вдруг все рушится. Если вы помните, я уже давно говорил вам, что так оно обычно и бывает.
Я кивнул.
– Ага, – сказал я.
Он покачал головой. Улыбнулся – широко-широко.
– Ты был великолепен, – сказал он. – Меня слеза прошибла, хоть я и знал, что это ты. Ну и ну, парень. – Он снова покачал головой. – Эх, мне бы твой талант, – сказал он. – Сегодня ты покорил весь зал. – И он протянул мне программу.
– У меня уже есть, – сказал я.
Он засмеялся снова.
– Да это не для тебя, парень. Это для меня. Хочу, чтобы ты подписал. – Он открыл ее там, где было написано мое имя. – Вот тут, – сказал он и достал из своего внутреннего кармана ручку – как будто специально принес ее, чтобы я мог подписать ему программу.
И я это сделал.
– И напиши еще что-нибудь для Хораса, – сказал он.
Я и это сделал.
Вот что я написал: Джо и Хорасу, моим друзьям – спасибо. Ваш Дуг.
Джо Пепитон взял у меня программу и посмотрел в нее.
– А за что спасибо-то? – спросил он.
– За все, – сказал я.
* * *
Когда миссис Уиндермир привезла нас домой, было уже совсем поздно. И все равно мы оба чувствовали себя, можно сказать, отлично – в основном потому, что мистер Грегори назвал «Джейн Эйр» новым хитом и сказал, что эта пьеса будет идти еще долго, так что миссис Уиндермир не знала, куда деваться от счастья. Я тоже, но в основном потому, что мистер Грегори обещал, что, если я останусь в труппе дублером, он найдет другого актера, то есть актрису, на роль Хелен Бернс, пока Лил не вернется. Меня это устраивало как нельзя больше.
А еще – угадайте, что дал мне мистер Грегори и что лежало теперь в длинном футляре на заднем сиденье?
Всю дорогу назад – пока ехали по Манхэттену, через Уайтстоун и дальше, до самого Мэрисвилла, – мы с мамой и миссис Уиндермир распевали о том, как мы живем в желтой подводной лодке[15]. Иногда, если вы поете одну и ту же песню опять и опять, она начинает казаться ужасно скучной. Такой скучной, что прямо сил нет терпеть. Но в этот раз вышло по-другому. Она становилась все смешнее и смешнее, так что где-то в районе Мидлтауна нам наконец пришлось бросить петь, и я даже испугался, что миссис Уиндермир сейчас съедет с дороги – так ее разобрало. А моя мама чуть не плакала.
Когда мы добрались домой, свет в гостиной горел на полную катушку. Мы открыли дверь и увидели Лукаса с Кристофером – они сидели там и смотрели на нас.
– Как прошло? – спросил Кристофер.
– Отлично.
Я рассказал им про Джо Пепитона. И про мой вопль за кулисами. И даже про то, как я играл Хелен Бернс, хотя про это я раньше говорить не собирался.
– Про Хелен Бернс мы знаем, – сказал Лукас.
– Откуда? – спросил я.
Лукас опустил глаза.
– Недавно звонила миссис Спайсер, – сказал Кристофер. – Из больницы в Нью-Йорке.
– Она сказала вам, что у Лил заболел живот, потому что она объелась карандашей? – спросил я.
Мать взяла меня за руку.
– Братишка, – сказал Лукас, – это не карандаши.
И Желтоногий Улит наконец вошел в темноту.
Глава 10 / Гравюра CCL
Полярная Крачка
* * *
Вот какие цифры назвали врачи мистеру и миссис Спайсер:
Один из четырех.
Больше я не буду называть вам никаких цифр, потому что какой от них толк? Цифры ничего не значат.
Каждый раз, когда Джо Пепитон выходит на поле отбивать мяч, это бывает заново. Неважно, сделал он до этого пятьсот хоумранов подряд или его пятьсот раз подряд вывели в аут. Каждый раз – новый. И никто не может сказать, что произойдет, – только то, что это Джо Пепитон, и он будет стараться изо всех сил и никому не позволит себе помешать, и он будет бороться до конца, что бы ни случилось, и за ним стоят все его друзья, и если вы не верите, что это очень-очень важно, то вы не знаете даже, как попасть с первой базы на вторую.
Потому что цифры – они ничего не значат.
* * *
В первую субботу июня я пришел в «Спайсерс дели» пораньше, чтобы помочь мистеру Спайсеру грузить тележки – ведь раньше этим занималась Лил, а теперь ее не было. Как я думал, так и оказалось: когда я вошел, первая тележка была еще почти пустая. Мистер Спайсер стоял у кассы. В одной руке он держал список заказов, а другой ерошил себе волосы.
– Я сейчас все сделаю, – сказал я.
– Обычно их собирала Лил, – ответил мистер Спайсер.
– Я знаю.
И я взял у него список.
– Дуг, – сказал он, – боюсь, нам с тобой придется расстаться. Больничные счета… ты даже не представляешь, сколько это стоит. Я не смогу тебе платить.
– Утром по субботам мне все равно больше нечего делать, – сказал я.
Знаю. Я придурок.
Мистер Спайсер посмотрел на меня. Он смотрел долго, а потом кивнул. И снова начал ерошить волосы.
Я нагрузил первую тележку.
Когда я добрался до миссис Мейсон, она дала мне конверт с деньгами за продукты и еще двадцать долларов.
– Это для девочки, – сказала она.
Мистер Лефлер ждал меня со стеклянной банкой, полной желтых тюльпанов.
– Скоро ты увидишься с той девочкой? – спросил он. – Можешь захватить с собой…
И отдал мне тюльпаны.
Когда я прикатил тележку к Догерти, все младшие члены семьи ждали меня на крылечке. И у всех были рисунки, которые они сами нарисовали, – как выздоравливает Лил. У Бена она прыгала через забор. У Полли – ехала перед библиотекой на велосипеде со своей тупой корзинкой. У Джоэла – летела над Средней школой имени Вашингтона Ирвинга. У Дейви – читала под деревом огромную стопку книжек. А у Фронси она с кем-то целовалась.
– С кем это она целуется? – спросил я.
И они все захихикали.
А я повел себя как придурок. Чуть не разревелся перед этим детским садом.
Миссис Уиндермир тоже меня ждала. Она открыла дверь в кухню, и мы разложили продукты по местам, и я спросил, как наш спектакль, и она сказала, волшебно. Тогда я спросил про девочку, которую мистеру Грегори пришлось взять вместо Лил, и она сказала, что эта девочка играет неплохо, но до Лил ей все равно как до Луны. Еще я спросил насчет воплей, потому что теперь я если и ездил в Нью-Йорк, то не для того, чтобы участвовать в спектакле, и миссис Уиндермир сказала, что кто-то вопит за меня. А кто, она точно не знает.
Потом она спросила про Лил.
А я повел себя как придурок.
Когда я вернулся в магазин, мистер Спайсер сидел за кассой и плакал. Плакал и даже не старался спрятаться за цветами в горшках, которыми был уставлен весь прилавок.
Все сплошь орхидеи.
Мы оба вели себя как придурки. Но знаете что? Не так это плохо – быть придурками вместе.
* * *
В библиотеке мистер Пауэлл развернул на столе один из моих рисунков Полярной Крачки – один из больших рисунков, такого же размера, как у Одюбона.
– Пожалуй, сегодня мы можем попробовать поработать с акварелью, – сказал он. – Думаю, лучше начать с фона.
В коробке на столе были пятнадцать или шестнадцать кружочков с красками и баночка с водой.
– Мистер Пауэлл, – сказал я.
– Мы будем смешивать краски, пока не получим нужный цвет.
– Мистер Пауэлл, у нас же больше нет гравюры с Полярной Крачкой. Как мы узнаем?
– Как-нибудь подберем по памяти, – сказал он.
Я сел. И посмотрел через всю комнату на стол, где обычно сидела Лил.
– Это будет сюрприз для нее, – сказал мистер Пауэлл. И обмакнул кисть в баночку. – Для начала найдем цвет воды. – Он повертел кистью в кружочке с синей краской и протянул ее мне. – Как по-твоему, годится?
– Похоже на цвет из Новой Зеландии, – сказал я.
– Давай посмотрим, что получится, если смешивать их вместе, по капельке.
И я попробовал смешивать их вместе по капельке. И вот что получилось: я подобрал нужный цвет. Мы оба увидели его одновременно. Абсолютно правильный цвет для холодной, гладкой, пенистой воды под полярной крачкой. Ничего общего с Новой Зеландией.
– Теперь ровно проведи кистью вдоль этой линии. Так. Так. Продолжай. Теперь оторви кисть от бумаги. Так. Снова обмакни ее и начинай сверху. Веди ниже, еще ниже… нет-нет, все в порядке. Пусть краска сама создает текстуру. Ниже, ниже. И повторяй снова.
В тот день я нарисовал две волны под Полярной Крачкой.
* * *
– Сколько раз ты ее запорол? – спросила Лил.
– Ни разу.
– Зачем ты мне врешь, Дуг?
– Сама увидишь, когда вернешься домой.
И тут мы замолчали, потому что не знали, когда это случится.
А там, где Лил была сейчас, вовсе не хотелось оставаться надолго. Думаете, я вру?
Если бы вы взяли немного синей краски для волн и добавили в нее зеленой, чтобы получилось похоже на рвоту, у вас получился бы в точности цвет этих стен. И плитки на полу. И занавесок на окне. И трубки, которая вела от капельницы к игле, воткнутой в руку Лил где-то под липкой лентой.
– Как ты себя чувствуешь? – спросил я.
– А как бы ты себя чувствовал, если бы тебе в руку воткнули иголку? – ответила она.
– Наверное, я завопил бы, как сумасшедшая, которую прятали на чердаке много-много лет.
– Вот и мне так хочется, – сказала она.
– А хочешь, я буду вопить за тебя? – спросил я.
Она немного подумала.
– Это было бы неплохо, – сказала она. – Вопишь ты здорово. Но тогда тебя отсюда выставят.
Я не стал вопить. Она протянула мне руку, и я ее взял.
– Мне нравилось играть Хелен Бернс, – сказала она. – Только я не хочу быть Хелен Бернс. Знаешь, ты можешь сесть прямо на кровать. Она не сломается. По крайней мере, под таким тощим хулиганом, как ты.
– Я думал…
– И я не сломаюсь. Один из четырех – и этим одним буду я.
Я сел на кровать.
– Когда все это кончится, – сказала она, – мы поедем на Бродвей смотреть «Джейн Эйр». А потом поднимемся на верхушку Эмпайр-стейт-билдинг. А после этого посмотрим на динозавров в Музее естествознания. А потом пройдемся по Пятой авеню так, как будто всю жизнь там живем.
Вошла медсестра.
– Надо взять немножко крови на анализ, детка. Один укольчик, и все.
– А потом мы пойдем в Центральный парк, и ты будешь рисовать людей по пять долларов за портрет, а потом мы возьмем эти деньги и найдем французский… ох, – она сильно зажмурилась, – французский ресторан и будем есть там разные вкусные вещи с названиями, которых даже не можем выговорить.
– Еще пять минут, ладно? – сказала мне сестра. – Она устала, так что пять минут, и не больше.
Лил открыла глаза.
– Когда-нибудь я перееду жить в Нью-Йорк, – сказала она.
– А мне и в Мэрисвилле неплохо, – сказал я.
Лил широко открыла глаза – и я, наверное, тоже, потому что я и сам удивился. Но это была правда. Я не соврал. Мне было хорошо в Мэрисвилле. Я даже не знал этого, пока не сказал. Но это была правда.
– Ладно, придумаем что-нибудь среднее, – сказала Лил.
– Ничего мы не придумаем. Мы будем жить в Мэрисвилле.
Ее глаза начали закрываться.
– Ну и дурак, – сказала она и зевнула. – Холодно здесь. Если хочешь, можешь лечь под одеяло.
Так я и сделал. Ей пришлось немножко подвинуться, что оказалось непросто из-за всех этих штуковин, которые были к ней прикреплены. И трубку, которая шла к ней в руку, тоже пришлось подвинуть, а то я ее придавил бы. Это тоже оказалось непросто. Но мы все сделали быстро, потому что знали: у нас всего несколько минут, а потом медсестра вернется. И я лег рядом с Лил, и обнял ее одной рукой, и почувствовал, как она приникла ко мне и затихла. А когда она заговорила, это был только шепот.
– Дуг, – сказала она, – я очень надеюсь, что буду одной из четырех.
– Будешь, – ответил я.
– Кто это сказал?
– Я.
Долгая тишина. Я уж думал, она заснула. А потом услышал:
– Ладно.
И тогда я понял, понял твердо и окончательно, что она выздоровеет. Не спрашивайте меня, как. Но теперь я знал. Думаете, я вру? Про это – никогда. Про что угодно, только не про это.
* * *
Цифры ничего не значат. Но есть вещи, которые значат очень много.
И в июне они стали происходить одна за другой.
Во вторую субботу, после доставки заказов, я подошел к Мэрисвилльской бесплатной публичной библиотеке и увидел, что там меня ждет Лукас. Было понятно, что он все утро искал работу. Он сидел в каталке с усталым, побитым видом, и нетрудно было догадаться, что ему говорили. «Извини, сынок», «Сегодня для вас ничего нет», «Не думаю, что ты справишься», «Не отвлекайте меня попусту».
Если бы вам пришлось выслушивать то же самое, у вас тоже вид был бы усталый и побитый. – Затащить тебя на лестницу? – спросил я.
Он посмотрел на меня, и его лицо на секунду помрачнело, как у старого Лукаса. Но не совсем так.
– Думаешь, я сам не могу?
– Лукас!
– Думаешь, мне это не под силу?
– Я думаю, что тебе все под силу, – сказал я.
– Правильно, черт возьми, – сказал он. – Правильно. Мне все под силу.
Он развернулся и подкатился задом к лестнице из шести ступеней. Потом посмотрел через плечо, откинулся назад и одновременно потянул за переднюю часть левого колеса. Потом откинулся назад еще сильнее, и его кресло стало подниматься на первую ступеньку. Думаете, я вру? Как-то криво, но поднималось – а потом он вдруг начал падать.
Я чуть не бросился к нему.
Но он наклонился вперед и удержался, а левое колесо уже стояло на первой ступеньке. Потом он снова откинулся и потянул за правое колесо – еще одно усилие, и вот он уже на второй ступеньке, ловит равновесие. Поймал и посмотрел на меня, весь в поту.
– Чего ты улыбаешься, как идиот? – спросил он.
– Давай дальше, – сказал я.
Он забрался на следующую ступеньку, откинулся назад, потянул, весь мокрый.
– Неплохо, – сказал я.
На третьей ступеньке он снова чуть не упал, но удержался и наклонился вперед немножко дальше, а потом залез на четвертую, и на пятую, а потом стал затаскивать себя задом на шестую – тащил и пыхтел, но все равно свалился обратно на пятую.
Читать бесплатно другие книги:
