Культура и мир Сборник статей
«Маргинальные территории души, откуда исходит творческий импульс, в то же время располагают в себе источники экзистенционального самоопределения человека. Они питают сознание импульсами бессознательного, формирующими смыслы, и те же импульсы создают творческое напряжение в душе. В связи с этим можно говорить об экзистенциональной концепции художественного творчества, в связи с которой субъектность художника может быть обозначена как маргинальная.
Таким образом, маргинальная эстетика выражает идею эстетического отклонения от имеющегося канона, а маргинальное – это то, что обретается на границе освоенного культурой пространства. И можно предполагать, что именно маргинальный художник достиг в настоящее время подлинной самореализации в своем творчестве» (Старовойтов 2006: 24).
Маргинальное искусство (по мнению автора) является закономерным психо-этно-историко-культурным явлением художественной эволюции в историческом времени.
И если проследить истоки явления, то, вероятно, возможно обратится к Великим географическим открытиям, и даже глубже, к экспансиям Римской империи и Византии.
Ситуации внутри империальных, а впоследствии межконтинентальных миграций создавали совершенно новую модель пространственно-временных ощущений (расширение представляемого пространства в ускоряющемся течении времени).
В рефлексию эмоциональной вовлеченности проникали все новые и новые впечатления и далее обобщения размывающие, а затем и стирающие границы различных явлений видимого мира.
Расширение сознания неминуемо приводило к расширению спектра бессознательных импульсов. Постоянные войны исторического времени этому помогали.
Этнические границы также размывались в ретроспективе исторического времени, создавая открытие маргинальные поля, не «поверхностного слоя коммуникации», а наоборот, глубинных психических процессов. Нуминозное стремление в необходимости постоянной защиты апеллировало к мифопоэтическому мышлению, художественно оформляющему паттерны бессознательного. Архетипы Матери и Воина-героя создавали мутированные персонажи индоевропейской традиции, а затем включения в них мифологем вновь открытых континентов.
Христианская религия Византии, а впоследствии Ислам Османской империи, сформировали новый пласт маргинальных полей, на уровне мистического опыта этих религий.
Универсальный сплав языческого коллективного бессознательного, религиозного сознания средневековья и устойчивой мотивации на прибыль и успех в индустриальном обществе Нового времени, с его урбанистически-технически массовой формой мышления, усиленной появлением транспорта и массовых коммуникаций, действительно породили трансментальный уровень мышления лиминалов, стремящихся уйти от состояния пограничного существования (не только в пространстве, но и в социально-ролевом статусе), но уже не имеющих яснопредставляемой модели подражания этнической сопричастности.
Маргинальные поля культуры XX века расширились также за счет ризомного мышления полифункционального опыта наукознания.
Эволюционирование философской мысли от платонизма, неоплатонизма, учения гностиков к классической философии привело в середине XX века к стремлению структуралистов понять и исследовать внутренне-глубинную структуру явлений.
Обращаясь к ментальным глубинам мировой истории, также происходит закономерное погружение в глубины «младенчества человечества», для которого базовыми концептами освоения мира была мифопоэтика бессознательного, непрерывно порождающая художественные образы зримой защиты – архетипы. Архетипы – микро-образы человеческой ментальности, вбирая в себя элементы взаимодействующих традиций в историческом времени, создают поэтическую макросферу художественных представлений о космосе, выраженных в формуле Уробороса.
В ситуации современного изобразительного искусства обращение к героике Святого Георгия – змееборца-воина-защитника, изображение которого своеобразно своей двойственностью: сакрально-иконографичным содержанием и экспериментально-светской манерой исполнения в искусстве XX—XXI веков.
Сюжет «Чуда Георгия о змие» в пространстве современной России один из наиболее популярных. Огромное количество произведений в различных видах искусств – от графики, живописи, росписей по стеклу, тканых картин до монументальной скульптуры и различных визуальных объектов.
В искусстве сегодняшнего дня не существует точных обозначений стилистики и техники художественных произведений. Смешанная, часто коллажная техника заняла доминирующее место в творчестве мастеров живописи. Также терминология «народная», «академическая», «современная» скорее относится ко вчерашнему дню, нежели к обозначению искусства сегодняшнего дня. Пожалуй, наиболее адекватным времени является термин, пока не получивший научного обоснования, но часто употребляемый в художественной среде – «живое искусство». Этому искусству свойствен плюрализм, уничтожающий рамки между элитарным, массовым и народным, художники которого, наработав свой единственный, неповторимый прием, зачастую обращаются к игре смыслов и форм выражения – искусству ар-брюта, воплощая гончаровское «всёчество» в инверсию окружающих объектов.
Отринув правила академического канона, маргинальный художник довел до совершенства несоответствия: его перспективы не выверены, пространство основывается на комбинациях различных точек зрения: не соблюдаются ни соотношения размеров, ни анатомические пропорции использование контуров, цветовых плоскостей, фактуры полутонов противоречат оптическому восприятию, нереалистические упрощения чередуются с чрезмерно преувеличенными деталями фигуративных ременесценций.
Маргиналы «живого искусства», взяв на вооружение опыт наива, дадаизма, ар-брюта проявляют совершенное безразличие относительно эстетических и культурных норм. Не соблюдаются ни выверенность сюжета, ни привычные техники исполнения, ни наработанные приемы. Используются материалы, которые они видят вокруг себя и которые несут некий отпечаток, намек на присутствующую культуру.
Часть художников включает объекты окружающей среды в континуум своих произведений, и каждый из этих артефактов предметного мира может получить статус эстетического. Все, что видит глаз и чувствует художник, может быть объектом творчества – решающее значение здесь имеет выбор наблюдателя, специфика его восприятия и способ наблюдения.
В работах современных художников вариативность цвета, линии, комбинаторики предметов и состояний непредсказуемы: колорит, привидевшийся сначала таким звучным, может быть темен и сдержан, вспышки яркого цвета очень скупы, а чернота решительно преобладает в картинах, придавая им некоторую суровость, порой даже мрачность. В них не изображено решительно ничего сверхъестественного, небывалого: сюжеты, как правило, почерпнутые из обыденной жизни, заурядно просты; иные детали, фигуры, даже целые эпизоды повторяются в разных вариантах, что могло бы даже навести на мысль об однообразии или недостатке воображения. В некоторых работах нет ни аллегорий, ни символов, ни скрытых намеков, требующих комментария, композиция которых состоит из комбинаций предметов быта, вырванных из их функциональной необходимости и соединенных в нелепых несоответствиях. Другие же произведения сплошь наполнены личностно-субъективной символикой, понятной лишь самому автору, что является предложением к диалогу между художником и зрителем.
Художники «живого искусства» показывают обесцененные ценности вечного мира, размышляя над их необходимостью в жизни людей, они пытаются определить статус человека и предмета в современной культуре. Эпатируя своим искусством, художники стремятся доказать, что каждое их произведение – это огрубленная оболочка мифологемы четко рефлексирующей души. Быть понятным реальным миром – не всегда их удел.
«XX век всем строем стремительно-парадоксального исторического движения вызвал к жизни в искусстве нечто «новое», не представимое ранее – по яркому вызову, по интенсивности, – что сразу же поставило художество в совсем иные ряды его культурной значимости» (Делёз, Гваттари 1998: 208).
«Живому искусству» приходится нелегко в определении значимости художественного статуса произведения. Критерии оценки весьма размыты, а штампованных правил, подобных оценке произведений академических стилей, вообще нет.
Методы осмысления и описания произведений искусства расширяются, захватывая в свой круг различные объекты художественной реальности.
В процессе развития искусствознания как науки возможно выделить основные методы исследования произведений искусства:
– иконографический метод (появившись в период зарождения официального искусства древних государств и религий, в самом процессе создания произведения, а конкретно искусствоведческим стал в XVIII–XIX веках) раскрывает основы образной системы произведения, мифологемы сюжета, канон композиционного построения.
– формально-стилистический метод выявляет принадлежность произведения тому или иному стилю, раскрывая через особенности изображения закономерности рефлексии художника определенной эпохи.
– описательно-имперический метод, появившись в эпоху Просвещения (XVIII в.), был направлен на искусствоведческий анализ атрибутирования и классификацию художественных произведений, также на определение ценностного статуса произведения и включение его в музейные и фундаментальные частные коллекции.
– метод сравнительного искусствоведения появился с расширившимися коммуникативно-тиражированными и электронными ресурсами мировой цивилизации XX века. Определилась возможность создания «банка данных» художественных произведений, позволяющих более детально и основательно изучать творчество конкретных мастеров, а также на базе эмпирических исследований рассматривать стилевые признаки эпохи.
Искусствоведам здесь отведена роль бесстрастных судей в процессе ориентиров оценки и проведения реставрации.
Возможен также ментально-семантический метод искусствоведения (термин, обозначенный автором), который является опытом отраслевого интегрирования гуманитарно-антропологических наук XX века. Он дает возможность исследовать личностные мотивации человека через ментальные признаки и их символические коды, заключенные в каждом выверенном временем художественном произведении.
Процесс индивидуации связан с постоянным восприятием и рефлексией – формирующей воображение художника, и выраженный в конкретных произведениях искусства, которые, в свою очередь, способствуют духовной саморегуляции и процессу самоидентификации личности через воспринимаемую модель подражания.
Психические же процессы социализации и аккультурации проявляются в постоянном порождении символов, имеющих смысл (рациональное начало), и образов (иррациональное начало).
В супраментальной парадигме современной культуры наиболее важным является вычленение ментальных признаков этносов в их историческом развитии. Определение паттернов этнических традиций и ментально-личностных форм выражения, закрепленных в народной памяти, возможно через семантические коды художественного произведения, актуализируемые глубинной психологией.
На самом деле ментально-семантический метод уже существует в анализе художественных произведений. Панорамно-парадигматические «образные цепочки» исследования, инверсионно направленные в глубины психики на отыскание в них паттернов видимой репрезентации характерны для самих представителей аналитической психологии: К. Юнга, Э. Ноймана, Д. Кемпбелла, Ю. Моник и многих других. Ярко высвечен данный метод в работах этнолингвистики и литературы: М. Элиаде, Ю. Лотмана, В. Проппа, В. Шилова, С. Михайлина и других.
В анализе пространственных видов искусства каждая глубокая работа обнаруживает элементы ментально-семантического метода.
Существуют эпохи, ориентированные на тропы, но существуют также и эпохи, где культурно – значимым становится отказ от риторических фигур. В качестве эпох, отказавшихся от троп можно назвать раннее Средневековье, Барокко, Постмодерн.
Именно художники постмодерна более других отходят от академических штампов, подчеркивая свою нигилистическую исключительность.
Московские и ленинградские художники, пройдя путь от «оттепели» к постмодерну, с огромным рвением начали осваивать пространство европейского модернизма.
Полистилизм конца XX века ярко выражен в креативном творчестве московских мастеров, для которых приобщение к православным святыням явилось интересным.
Количество московских художников, обратившихся к теме архетипа – защиты – победы, выраженной в образе змееборчества «Чудо Георгия о змие», огромно, возможно перечислить лишь некоторые из них: Церетели З., Азбуханов Р., Табунов М., Маценко С., Хохрякова А., Кудряшова, Нагий А. и В., и другие.
Рассматривая творчество петербургских художников современности видны предпочтения философии экзистенциализма и эстетики экспрессионизма, переживающих в это время один из этапов своего развития. Экспрессионизм начала XX века объединил две крайности: последовательное очищение формы во имя движения строгой выразительности символа с одной стороны, и язык, предельно нагруженный поэтическим смыслом, с другой.
Экспериментальное искусство XX века, начав путь в импрессионизме, пройдя многие «этапы» – «измы» в своем развитии, дошло до крайней точки беспредметности – абстракции в 20-е годы. Объект, доведенный до крайности абсурдного изображения, мог существовать только в мыслях и идеях художников середины века, и именно эта замена предмета мыслеобразами получила название концептуализм.
Существование произведения на уровне идей продолжалось недолго и уже в 40–70-е годы начался период «повторного опредмечивания» минималистки творческих художественных фантазий.
Процесс «повторного опредмечивания» реальности начался с объединения первично разделенных и вычлененных художественных течений: абстрактный экспрессионизм, мистический реализм и т. д.
Для ленинградской школы 80–90-х годов характерно формирование экспрессивных опытов различных креативных акцентуаций. Для творческой же группы с неофициальным названием «Три богатыря» (Феликс Волосенков, Валерий Лукка, Вячеслав Михайлов) характерно самовыражение в стилистики концептуального экспрессионизма. Основными концептами художников содружества являются: глубокое эмоциональное вчувствование в сюжет, граничащее с самоотречением, стремление создать свою собственную иконографию образной системы, применение стилевой пермутации и ироничного «художественного цитирования» и, самое главное, создание новой техники для исполнения произведения; техники возбужденного левкаса. Возбужденный левкас – в своей образной структуре – посыл к технике русской иконописи, его же функциональной основой является включение одновременно нескольких операций:
1. грунта-подкладки (гипс, клей ПВА, вата, тряпки, целлюлоза, краски, сухой красочный пигмент);
2. красочно-фактурного материала;
3. структурирование образно-живописной ткани.
Объектно-материальная масса (возбужденный левкас) дает возможность создавать живописную картину рельефного, почти скульптурного вида, так как творили «православные образа» иконописцы раннего средневековья.
Экспрессивной же остается манера письма: изломанность художественной формы, подчеркнутая контрастами красок и светотени, резкое смещение планов изображения.
Интересно, что «богатыри» питерского постмодерна обращались к сюжету «Чудо Св. Георгия о змие» не однажды.
Этот сюжет интересен и другим Петербургским художникам: С. Ковальскому, Е. Орлову, Ю. Галецкому, А. Гаврильчико, А. Герасимову, А. Федорову, В. Сухорукову, В. Рожкову, А. Кочу, В. Ситулину, В. Лисунову (отождествляющего себя в автопортрете с «принцем на белом коне») и многие другие.
В каждом из этих произведений ощущается стремление сопричастности к великим делам и победам Св. Георгия, а значит в процессе творчества совершается непрерывная индивидуация собственного Эго.
По своей эстетической модели это искусство, продиктованное чувством, раскрывает трансцендентную сущность вещей, в их нечётко прописанной форме.
В Петербурге в 2008 году в выставке, посвященной Дню Святого Георгия, приняли участие петербургские художники и члены Академии современного искусства бессмертных – художественно-творческого объединения признанных мастеров современного искусства.
Библиография
1. Богемская К. Понять примитив. Самодеятельное, наивное и аутсайдерское искусство в XX веке. – СПб.: Алетейя 2001.
2. Великие художники XX века//авт. – сост. Богданов П. С., Богданова Г. Б. М.:Мартин,2001.
3. Делёз Ж., Гваттари Ф. Что такое философия?. – СПб.: Алетейя, 1998.
4. Калиганов И. И. Георгий Новый у восточных славян. – М.: Индрик, 2000.
5. Малевич К. Художник и теоретик. Альбом. / Тексты Е. Н. Петровой и др. – М.: Советский художник, 1990.
6. Синий Всадник / под ред. В. Кандинского и Ф. Марка. – М.: Изобразительное искусство, 1996.
7. Старовойтов А. Маргинальная эстетика арт-терапии: Доклад. – Ялта, 2006.
А. Г. Ипполитова. Веротерпимость как форма толерантного сознания
В современной культурологии тема толерантности является одной из самых важных, поскольку данный феномен противопоставлен любой форме проявления экстремизма и нетерпимости. Цель данной статьи – охарактеризовать веротерпимость как одну из форм толерантного сознания. Поскольку именно религия, выступающая носителем духовных ценностей и зачастую менталитета разных народов, является важнейшим средством межкультурной коммуникации. И, между тем, в научной литературе мы практически не встречаем дефиниции «веротерпимость» как теоретической категории. Поэтому актуальность очевидна.
Итак, толерантность (в буквальном смысле слова, терпимость) обозначает мирное восприятие чужой культуры и признание культурных различий как таковых. Поэтому развитие толерантности возможно в условиях диалога культур. Но данная категория – приобретаемая и по замечанию В. Тишкова «намеренно культивируемая личностная установка и коллективная позиция как реакция и условие существования сложных обществ» (Тишков 2003: 314). Очевидно, что процесс становления толерантного сознания невозможен без соприкосновения с иными этническими и религиозными культурами, даже связан с преодолением конфликтов, негативного влияния ксенофобии. Так, Д. С. Лихачев писал, что «индивидуальные особенности народов связывают их друг с другом, заставляют их любить народ, к которому мы даже не принадлежим, но с которым столкнула нас судьба» (Лихачев 2006: 144). Духовная жизнь нации невозможна без толерантности, поскольку именно она позволяет объективно оценивать культуру «чужака» и свою собственную. «Народы, в которых патриотизм не подменяется национальным «приобретательством», жадностью и человеконенавистничеством национализма, живут в дружбе и мире со всеми народами» (Лихачев 2006: 149). Итак, толерантность – феномен, без которого невозможна жизнь многонационального и многоконфессионального социума. Именно поэтому современные научные разработки сконцентрированы в области социальных программ, цель которых – формирование культуры мира, ненасилия и одновременно утверждения национальных культур (Цаллагова 2003: 161–162), подразумевают не только демонстрацию ценностей родной культуры, но и контакт с другими народами. Очевидно, что толерантность необходимо воспитывать, формируя так называемое толерантное сознание.
Одной из важнейших форм толерантного сознания в современном обществе является веротерпимость. Религия является основой для культурного единства наций. Вера выступает основополагающей характеристикой национального «Я». Например, русские, как в собственном восприятии, так и для других народов, отождествляются с православием и православными ценностями. На основе православно-христианских ценностей в отечественной культуре выстраивался диалог с другими народами, создавалось культурное пространство «единоверцев», которые воспринимались как союзники и с которыми выстраиваются отношения на основе толерантности. Идентичный феномен можно обнаружить и в мусульманской культуре, где каждый мусульманин независимо от национального происхождения воспринимается дружественно на том основании, что обладает общей духовной основой – исламом.
Однако, если культурное пространство одного вероисповедания способно к преодолению ксенофобии на этническом уровне, то столкновение с представителями других религий часто приводит к конфликту. Религия, к сожалению, становится идеологическим оружием экстремистов. Здесь можно привести очевидные примеры: террористическая деятельность мусульманских экстремистов, гражданская война в Афганистане, локальные войны (в том числе и в России в Чеченской республике в 90-е гг. XX века), выступления католиков в Северной Ирландии и др. Вот далеко не полный перечень конфликтов на религиозной почве.
Противопоставить такому сепаратизму необходимо, в первую очередь, саму религию, актуализируя в ее социальных ценностях и установках такое качество как веротерпимость. Рассуждая о сущности веротерпимости, следует сказать о том, что все вероисповедания предлагают нам универсальные нравственные ценности, гуманистические идеалы. Человеколюбие и поиск единства, или гармонии, характерен для всех вероисповеданий. Именно поиск общих положений в вероучениях позволяет рассуждать и о возможности формирования веротерпимости, особенно если речь идет о родственных вероучениях. Например, общие мировоззрение, картина мира, история и судьба объединяют монотеистические религии иудаизм, христианство, ислам и даже зороастризм. Безусловно, удачный пример религиозной консолидации нам демонстрирует буддизм, генетически связанный с индуизмом, он не только органично сосуществует с данным вероучением, но выстроил диалог и с другими вероисповеданиями. Это доказывает факт, буддизм никогда не развязывал религиозных войн (Мень 2001: 82).
Вообще, если мы говорим о религиозной философии вероучений, то в мировых религиях обнаруживаем идею признания единства мира, причем выражаясь современной научной лексикой, единства в многообразии культурных форм, что выражается в наднациональном характере и одновременно признании индивидуального духовного пути человека и отдельных социумов.
В целом, веротерпимость может проявляться в культуре в разных формах, а именно:
– как политический и общественный принцип построения мирных отношений;
– как философско-мировоззренческий взгляд на природу религий, обладающей общечеловеческой универсальной основой;
– как поиск индивидуального духовного пути через приобщение к гуманистическим ценностям иноверцев.
Следует раскрыть смысл веротерпимости в каждом из предложенных тезисов. Исторический опыт свидетельствует, что веротерпимость в общественно-политической сфере способствовала не только регуляции взаимоотношений между разными народами, но и формировала единое социокультурное пространство. Хотя, зачастую цель у такой политики была предотвратить возможные конфликты. Сколь это не парадоксально, но первым государством, проводившим в жизнь политику религиозной терпимости, становится Монгольская империя. Об этом рассуждает в своей переписке с Л. Н. Гумилевым П. И. Савицкий (из писем Савицкого). При этом, характер веротерпимости монголов не связан с ментальным принятием православных, мусульманских или буддистских ценностей, а являлся необходимым рычагом в управлении покоренными территориями: «Веротерпимость – это реальный факт. Но связана он не с национальной историей монголов – в ней достаточно и нетерпимости… а с потребностями жизни Империи, «Монголосферы». Веротерпимость эта – имперское решение Чингис-хана…», – пишет П. И. Савицкий (из писем Савицкого). Вероятно с «имперской» политикой связана и терпимость средневекового мира, признававшего религиозный статус христиан иудеев.
Веротерпимость как политический принцип действенно функционировала и в императорской России (Ивашко). Так, особой вехой в развитии межрелигиозных отношений в отечественной культуре стал указ Екатерины II, которая у российских буддистов была провозглашена одним из воплощений Будды, а в мусульманской среде получила уважительное прозвище Эби-Пашта (Бабушка-Царица) (Алов, Владимиров, Овсеенко 1998: 260).
Примечательно, что действительное воплощение принцип веротерпимости нашел в жизни российской армии (Осташкин, 1998). А это свидетельствует уже о создании единого социокультурного пространства, формировании общей идентичности. Ведь офицеры, являвшиеся православными, католиками, иудеями, мусульманами обладали общими патриотическим установками и ценностями. А солдат, приносивший присягу в присутствии своего священнослужителя на Коране или Библии, воспринимал службу как сакральный долг, а следовательно «верой и правдой» служил России.
В целом, закономерно, что именно в России появляется философская традиция, рассматривающая разные вероучения в качестве носителя общечеловеческой универсальной основой. Идеи религиозной терпимости именно на духовном уровне, единства на основе равнозначного диалога находят свое воплощение во взглядах русских религиозных философов (Ильин 1991: 292; Соловьев 2000: 192; Трубецкой 1993: 90; Фараджев 2002: 208) и исламском просвещении (джадидизм) (Гаспринский 1992: 91–102; Ибрагим 2002: 239). Общекультурно-религиозное пространство, основанное на органичном дружественном взаимодействии разных религий – вот та мысль, которая была сформулирована накануне революции в России. Но это не единственный исторический пример, демонстрирующий нам возможности консолидации социума с разными верами не на политической, а в большей степени менталитете. Сегодня в условиях религиозного возрождения, иерархи РПЦ и мусульманские лидеры призывают к разумному диалогу, подчеркивая общность исторической судьбы православных и мусульман России (Гайнутдин Равиль 2004: 320; Патриарх Алексий 1996: 5), все чаще говорят о том, что религия становится средством манипуляции для достижения политических целей, далеких от принципов и идеалов православия и ислама.
Наконец, следует раскрыть третий тезис. Поиск индивидуального духовного пути через приобщение к гуманистическим ценностям других религий особенно характерен для культуры XX столетия, в котором популярность приобрели идеи экуменизма. Доказательство тому – возникновение философских учений, объединяющих христианскую традицию с учениями Востока. Например, «Агни-йога» Н. К. Рериха.
Характерно, что приобщение к духовному знанию, религиозной философии другой религии сегодня не ведет к потере собственной религиозной идентичности. Например, человек, называющий себя православным верующим может заниматься восточными единоборствами и практикой медитации (например, популярная сегодня йога). Возможно, такой парадокс является одним из признаков глобализации, ломающим стереотипы замкнутости. Но это тема для отдельного научного анализа. Тем не менее, любой неортодоксальный верующий, может себе позволить молитву в «чужих» храмах, привезти из деловой или туристической поездки религиозные символы других вер, которым станет придавать сакральный смысл. Мы можем присутствовать на религиозном обряде иноверцев и вообще посещать (в информативных или личных целях) святые места различных конфессий. Все перечисленное не вызовет общественной агрессии или порицания. Тем не менее, следует отметить, что смена вероисповедания, влекущая за собой, трансформацию идентичности, по-прежнему вызывает в обществе неоднозначную оценку.
В любом случае, содержание веротерпимости очевидно: уважение и признание ценностей разных религий, поиск диалога культур на основе взаимного интереса и сосуществования. Веротерпимость позволяет отдельно взятому человеку ответить на глубоко личные вопросы поиска бытия, гуманной основы существования, поскольку позволяет расширить горизонты веры через признание и познание разных религиозных традиций.
Безусловно, данный текст не может претендовать на полноту раскрытия содержания темы. Здесь лишь обозначены основные контуры феномена «веротерпимость». Но, следует подытожить, что веротерпимость, так же как и толерантность, характеристика социальная, нуждающаяся постоянно в поддержании через практику и «воспитание». Взаимодействие с другой религией должно строиться на основе взаимоуважения и знания чужой и своей традиции. Только в таком случае мы можем говорить о веротерпимости как форме толерантного сознания.
Библиография
1. Алов А. А., Владимиров Н. Г. Овсиенко Ф. Г. Мировые религии / А. Алов. – М.: ПРИОР, 1998.
2. Гайнутдин Равиль, муфтий Ислам в современной России / Муфтий Равиль Гайнутдин. – М.: ФАИР-ПРЕСС, 2004.
3. Гаспринский Исмаил-бей. Русское мусульманство: Мысли, заметки и наблюдения / И. Гаспринский // Этнограф. обозрение. – 1992. – № 5.
4. Ибрагим Т. К., Султанов Ф. М., Юзев А. Н. Татарская религиозно-философская мысль в общемусульманском контексте / Т. К. Ибрагим. – Казань: Татар. кн. изд-во, 2002.
5. Ивашко М. И. Веротерпимость в истории армии и флота: [Электрон. ресурс] – Режим доступа: http://www.rlinfo.ru. – Загл. с экрана.
6. Из писем П. Н. Савицкого Л. Н. Гумилёву. Опубликовано в сборнике «Черная легенда»: [Электронный ресурс]: Режим доступа: http://gumilevica.kulichki.ru – Загл. с экрана.
7. Ильин И. А. О России / И. А. Ильин. – М.: Студия «ТРИТЭ»-«Рос. Архив», 1991.
8. Лихачев Д. С. Избранное: Мысли о жизни, истории, культуре / Д. С. Лихачев. – М., 2006.
9. Мень А. История религии в 2-х кн. Книга 1-я: В поисках Пути, Истины и Жизни: учеб. пособ. / А. Мень. – М.: Издательская группа «Форум-Инфра-М», 2001.
10. Осташкин В. Н. Православное воспитание офицеров и нижних чинов русской армии в часы досуга (вторая половина XIX века) / В. Н. Осташкин – М.: Военный университет, 1998.
11. «Пусть лучше храм будет выглядеть небогато…» Патриарх Московский и Всея Руси Алексий II отвечает на вопросы корреспондента журнала «РФ» Николая Ефимова // Российская Федерация. – 1996. – № 8.
12. Соловьев В. Три разговора / В. Соловьев. – М.: Захаров, 2000.
13. Тишков В. А. Реквием по этносу: Исследования по социально-культурной антропологии / В. А. Тишков. – М., 2003.
14. Трубецкой Н. С. Мы и другие / Н. С. Трубецкой // Россия между Европой и Азией: Евразийский соблазн: антология. – М., 1993.
15. Фараджев К. В. Русская религиозная философия / К. В. Фараджев. – М.: Весь мир, 2002.
16. Цаллагова З. Б. Воспитание в духе межкультурного диалога и ненасилия, защита социально-экономических прав детей и молодежи на Кавказе: вклад в преодоление межэтнических конфликтов, профилактика экстремизма и строительства мира (нормативы, реальность и перспективы): междунар. семинар экспертов / З. Б. Цаллагова // Этногр. обозрение. – 2003. – № 2.
О. Л. Поляков. Путь созидания
Наше время – это время деградации культуры. Особенно это заметно в России, где фактически можно говорить об исчезновении интеллигенции – носителя культуры, – настолько малочисленной стала дееспособная часть этого социально-общественного строя, снизился уровень и утрачено его влияние. Вряд ли кто-нибудь сегодня может сказать, пройдена ли точка невозврата, после которой утерянное уже не вернуть. Но с уверенностью можно утверждать, что внутренние жизненные резервы культуры недостаточны, чтобы оставленная в «свободном плавании» она сегодня выжила. Таким же образом свободный рынок не в состоянии спасти экономику, если финансовый кризис зашел слишком далеко. В обоих случаях необходима постановка правильного диагноза и серьезное вмешательство для излечения от недуга.
Диагноз: культ высших ценностей (что есть наиболее точная передача смысла и буквы слова «культура») побежден культом денег. Стяжательство вышло из-под контроля Бога, совести, общества. И его, как никогда ранее, техническая оснащенность переводит угрозу в совершенно новое качество.
Каково же должно быть лечение? Если извлечь квинтэссенцию из всего, что нам довелось услышать, увидеть, прочесть в течение жизни, начиная от прямолинейно сформулированных заповедей до неявно выраженных установок и посылов, мы получим следующее:
Верь в Бога, он утешит, защитит и спасет, не убий, не укради, будь милосерден, твори добро, чти закон, не лги, учись, размышляй, познавай.
Работай, будь как все люди, почитай начальство, люби (или презирай!) свою страну, разрушь старое и построй новое, избери меня, дай взятку.
Ищи спонсора, продай себя дороже, добивайся успеха, уничтожай врагов, преклоняйся перед богатством, презирай слабость, обманывай, пробивайся к власти.
Будь современным, не отставай от моды, оттянись по полной, пей, кури, возьми кредит, положи на депозит, купи это, и это, и это, играй, покупай, покупай, покупай…
А часто ли мы слышим: созидай? Как часто мы встаем или ложимся спать с мыслью, а что стоящего сделано (или я сделаю) за этот день? Как часто мы говорим себе: «Нет, я не стану делать этого, ведь это – разрушение»? Часто ли мы спрашиваем себя: «А что я за свою жизнь создал?»
Созидание. Что же это такое? Это фундаментальнейший принцип, заложенный в Природу. Как следствие этого принципа, благодаря процессу созидания мы стали теми, кто мы есть. А все, что существует вокруг нас, есть результат конкуренции разрушения и созидания, все сводится к этим двум процессам. Все в этом мире состоит из разрушения и созидания. И что бы мы в этой жизни ни выбирали, какое бы решение не принимали, мы фактически решаем, на какую меру разрушения мы согласны, на какую меру созидания мы способны.
Эти процессы описываются двумя фундаментальными законами природы. Первый – все живое стремится себя продлить, увеличить количественно и повысить качественно. Или, введя своего рода единицу количества и качества жизни, этот закон можно сформулировать короче: «Все живое стремится к тому, чтобы было больше жизни». Или еще короче: «Все живое стремится к увеличению жизни».
Второй – все разрушается. Он известен как второй закон термодинамики или закон роста энтропии (являющейся мерой неупорядоченности). Выветриваются скалы, рушатся горы, гибнут деревья, умирают люди. Увы! Человек по своему недомыслию, глупости, лени, а нередко и с явным намерением разрушить к этому неизбежному разрушению добавляет новое. Происходит это во всех сферах жизни.
Человек разрушает себя алкоголем, курением, неправильным образом жизни.
Он разрушает свои отношения с людьми грубостью, невниманием, нечестностью.
Он разрушает систему, в которой существует, некомпетентностью, коррупцией, несправедливостью.
Он разрушает обманом, воровством, вандализмом, войной.
Он нарушает, предает, убивает.
Почему же, несмотря на столь мощное и повсеместное разрушительное воздействие, цивилизация продолжает существовать? Потому что человек еще и созидает! К инстинктивным, неосознаваемым процессам увеличения жизни добавляется созидательная деятельность человека. Ей мы обязаны тем, что мы сыты, одеты, имеем крышу над головой, дети получают образование, результатам этой деятельности являются научные и технические достижения, бесценные произведения искусства и сокровища человеческого духа.
Именно созидательная деятельность делает окружающую среду более безопасной и комфортной, человека – более человечным, а мир – более прекрасным. В природе просто не существует другого процесса, который бы противостоял разрушению. Поэтому, есть единственный путь и это «Путь созидания». Путь глубоко осознанного «противостояния разрушению созиданием». На всех планах бытия и во всех сферах деятельности. Нет перед человеком более высокой нравственной задачи, чем, преодолевая разрушение, продолжать жизнь. Нет большего совершенства, чем устремленность всем своим существом к созиданию.
Эта устремленность станет фундаментом и стрежнем будущей метаэтики. Лежащей в основе созидательности инстинкт увеличения жизни превосходит самые насущные потребности и самые сильные страсти, и не зависит от надстроек (традиций, религии, культуры), созданных в процессе эволюции общества. Он действует независимо от пола и возраста, независимо от степени благосостояния индивидуума и государства, в определенной мере независимо от уровня образования. Устремленность к созиданию – это тот естественный универсальный регулятор, который позволяет гармонизировать жизнь во всех ее проявлениях от потаенно-личных глубин до судеб цивилизаций, это тот рычаг, с помощью которого можно преобразить мир.
Многоплановость, бесконечно множащиеся возможности, неизбежно увеличивающаяся степень свободы человеческой деятельности порождают все более трудноразрешимые проблемы по нормированию этой деятельности, постановки ее в определенные рамки. Невозможно в принципе все регламентировать писаными нормами и тем более создать органы, контролирующие соблюдение этих норм. Столь же проблематично создание менее формализованного свода этических правил. Заповеди запретительного характера не работают, попытки создания по мере усложнения отношений в обществе этик «на каждый случай» («информационной этики» и тому подобное) бесперспективны. «Передача управления» главенствующему процессу – созиданию – является в этой ситуации единственным выходом. «Припрягите свой экипаж к звездам», – советует Р. Эмерсон тем, кто ставит перед собой высокие цели. Созидание как раз и является тем высшим, «звездного» уровня процессом, к которому в природе припряжены все остальные.
В течение всей своей истории человечество было одержимо поиском высокой идеи, великой цели, служение которым оправдывало бы существование человека, придавало ему смысл. Попытки найти их были содержанием всех религиозных и многих философских систем. Их создатели пытались найти то абсолютное, неизменное, вечное, которое было бы достойно приложения сил человеческого духа. Будучи уверенным в том, что есть некая Высшая Сила, люди не прекращали попыток, кто в обмен на истовость веры, кто полагаясь на силу своего мнимого превосходства над Природой, получить доступ к бесконечной мудрости и энергии этой Высшей Силы. Но все эти попытки потерпели неудачу.
На самом деле этим высшим является сила жизни, отношения с которой не могут быть подчинением или властвованием, а своего рода сотрудничеством в форме созидания. И когда человек правильно полагает себя в пространстве космической жизни, все становится на свои места. Созидая, он из отражающего и рефлексирующего превращается в действующий фактор жизни, которая через него продолжает себя. Присоединяясь к созидательному процессу, он находит свое место в жизни: служа самой высокой из возможных целей, цели продолжения и умножения жизни, он в этом находит смысл своего существования. Продолжение рода, все формы умножения жизни: творчество, производство, строительство, воспитание, образование, самореализация – обретают свой космический житийный смысл. Человек становится тем, чем ему предназначено быть от природы: творцом и созидателем.
Принятие созидания в качестве главенствующей формы проявления и реализации себя снимает и целый ряд бытийных проблем, решения которых до сегодняшнего дня так и не найдено ни религией, ни философией. Предлагаемые ими методы отработки кармы, выхода из круга перевоплощений, упования на создателя, который укажет путь и воздаст по заслугам, работали на отдельных участках жизненного пути и помогали определенным типам характеров решать их личные проблемы. Конечным же результатом для большинства было разочарование.
Для достаточного дееспособного человека, ставшего на путь созидания, жизнь перестает быть страданием, как постулируется в буддизме, его нравственные мучения уменьшаются уже потому, что, когда созидаешь, меньше грешишь. Его не пугает неизвестность решения «грозного судии» после смерти, потому что ему известна мера его греха. И он знает способ ее уменьшения: согрешил – перекрой содеянное в десять крат тем, что создал. Покаяние созиданием. Не молить об отпущении грехов, а искать и находить в себе силы созидать.
Идущий по этому пути, достигает не нирваны полной неподвижности, а «нирваны» действия. Не отключения от окружающего мира, а состояния совершенной динамичности и максимальной включенности в действие. Это наивысшая форма медитации, соединяющая в себе сосредоточенное размышление с сосредоточенным действием. Для ее реализации не нужен учитель, тренинги, темы медитаций. Темой является выбор правильного решения, тренингом сам процесс созидания. Увеличивая меру созидания, каждый может достичь сколь угодно позитивного итога жизни. Человек становится хозяином своих помыслов и поступков, и это переводит его жизнь в совершенно иное качество.
Да, конечно, проведение работы на таком высоком уровне доступно не каждому. Но процесс созидания – это еще одна сторона его универсальности – инициируется также и стимулами более низкого уровня. Материальное накопление является одним из компонентов созидательного труда общества. До тех пор, пока не становится наркотиком или самоцелью и начинает разрушать личность. Желание быть красиво одетым, хорошо внешне выглядеть, содержать дом в чистоте, иметь уютную дачу с ухоженным садом, передать детям основанное тобой дело и нажитый капитал – во все это вплетены элементы созидания. Дайте человеку частную собственность, обеспечьте справедливые условия труда, и он начнет созидать. История свидетельствует, что те страны, в которых эти условия были обеспечены лучше, достигли большего процветания.
Созидание, и только созидание может быть фундаментом продуктивной жизненной стратегии. Жизненной стратегии, осуществляемой на всех планах человеческой деятельности: личном, семейном, служебном, общественном, государственном, в искусстве, спорте, политике. Созидай, и ты никогда не ошибешься. Созидай всегда и везде. Народная мудрость удивительно точно сформулировала триаду правильной человеческой жизни: «Построй дом, посади дерево, вырасти сына». Но если ты можешь, сделай больше! Созидания никогда не бывает слишком много. Не тяни, не откладывай, не жди каких-то указаний свыше. Бог для того, чтобы утешать, ты для того, чтобы созидать. Ты на сегодняшний день самый эффективный инструмент из тех, что природа создала для продолжения живого. Твое назначение преодолевать разрушение во имя жизни.
Люди в различной степени склонны к внутренней работе над собой. Слишком больших затрат энергии и силы воли требует она. Но даже практика, скажем так, «посильного созидания» несет немалые выгоды тем, кто следует ей. Ведь даже отказ от неправильных поступков, которые мы совершаем по инерции, привычке (а таких большинство), является благом, которое трудно переоценить. Одной из реализаций принципа неразрушения себя является экономия энергии, которая в большом количестве тратится на пустые разговоры, немотивированные эмоциональные всплески, семейные скандалы. Лучший способ продлить жизнь – не укорачивать ее. Лучший способ «увеличить» жизнь – не разрушать ее. Активное созидание дает свой выигрыш, так как мобилизует человека на поиски дополнительных ресурсов энергии, переадресуя ее расходы от разрушения на созидание.
Все ли способны созидать в одинаковой мере? Конечно нет. К сожалению разрушение встречается на каждом шагу от самых простых проявлений повседневной жизни до геополитических коллизий. Исписанные стены, разбитые стекла, покореженные водосточные трубы, поломанные скамейки, разбитые статуи, разрушенные надгробные памятники, стихийные автостоянки на газонах, месяцами стоящие без ограждений разрытые тротуары – все это нам слишком хорошо знакомо. Вандализм стал привычным повседневным явлением нашей жизни. «Шоковые реформы», безответственные социальные эксперименты, неоправданные финансовые риски, двойные стандарты в политике, «контролируемые» катастрофы, уничтожение культурно-исторической среды ради прибылей строительных компаний – все это различные виды разрушения. И осуществляется это политиками и экономистами, имеющими достаточно высокий образовательный и социальный статус, но по существу своему являющимися разрушителями.
Мера «разрушения-созидания» является универсальным критерием, который работает во всех случаях, лежит в основе всех объективных и содержательных оценок и позволяет ориентироваться в этом мире. Люди, товары, произведения любого вида искусства, отношения, поступки – каждое из них содержит в различном соотношении и разрушение и созидание. И все мы в той или иной мере наделены способностью определять меру «разрушения-созидания». Это своего рода талант, возможно, самый необходимый и востребованный жизнью талант. Тем, кто этим талантом одарен от природы, его надо развивать. Остальных этому надо обучать. В Китае в незапамятные времена возникла наука «Фэн-шуй», которая учит, как уменьшать разрушительные воздействия на человека объектов, которые его окружают. Пока еще не создана, но несомненно в будущем появится наука, которая будет заниматься проблемами разрушительности и созидательности явлений самого широкого спектра и изучать их влияние на человека, развивать методы измерения меры «разрушения-созидания», искать пути уменьшения разрушения, учить человека защищаться от него.
В качестве первых ее рекомендаций можно предложить следующие.
1. Практикуйтесь как можно чаще в определении меры «разрушения-созидания».
2. Пользуйтесь индикатором «разрушения-созидания» (Поляков 2007: 186) во всех случаях и доверяйте только ему (но не рекламе, PR-воздействиям и пр.).
3. Старайтесь иметь дело с созидателями, избегайте разрушителей.
4. Если вы не можете без большого риска для себя уменьшить разрушение, держитесь как можно дальше от него.
Созидательность есть мера всех вещей. И произведений искусства в том числе. Искусство родилось из преодоления хаоса, который страшил наших предков. Страх, неприятие безобразного преодолевались рукотворной красотой, хаос – внесением порядка. Оба процесса: упорядочивание и явление красоты окружающего мира – суть еще одни ипостаси процесса созидания. Его результатом в искусстве стало появление канонов красоты, архитектурных ордеров, жанров, стилей. Процесс их совершенствования мог бы продолжаться бесконечно, но он трудоемок, требует больших затрат времени и душевных сил. Времена же меняются, а с ними меняются притязания и цели людей. В начале XX века в искусство хлынула честолюбивая, но в массе своей не очень талантливая молодежь, которая почувствовала, что наступили новые времена, и теперь в области искусства можно не просто сделать себе имя и прославиться, но и заработать хорошие деньги.
Шумиха, поднятия вокруг их деятельности, заставила, в конце концов, замолчать голоса критиков. Боязнь обвинений в непонимании «нового» искусства привела к утере правильных критериев художественных оценок. Они, безусловно, объективно по-прежнему существуют, и в основе их лежит мера «разрушения-созидания». В этом убедится каждый, кто сумеет проследить процесс рождения оценки до ее истока. Во всех случаях ключом к ее получению является либо достаточно интуитивное, либо основанное на всестороннем исследовании проблемы определение меры «разрушения-созидания».
Возродится ли большое искусство? Возможно, вооружившись истинным критерием, человечество осознает, какие утраты оно понесло с обеднением чувств, и найдет в себе силы преодолеть их распад – тогда это будет мир человеческий. Если нет – пост-человеческий.
В близкой перспективе нас ожидает окончание эпохи постмодернизма. На протяжении двух-трех поколений прагматизм модернизма сменился нигилизмом постмодернизма, который «обосновал» идущие спонтанно процессы разрушения. Что дальше? Разрушать разрушение – уже невозможно. Впереди может быть или эпоха созидания или… ничего. Все зависит от того, достанет ли у человечества здравого смысла и нравственных сил перейти от того, что легко (разрушения), к тому, что трудно – созиданию. Надежда на последнее (все-таки она есть!) связана с тем, что сила продолжения (точнее, увеличения) жизни является эффективным естественным регулятором. Она активизируется в критические периоды истории человечества. Так было во время Второй мировой войны, Карибского кризиса. Но балансирование на краю пропасти, являющееся сутью искусства политики по мнению многих ее творцов, становится все более опасным: цена просчета с увеличением скорости изменения технических и системных факторов быстро растет.
Сработает ли инстинкт продолжения и увеличения жизни? Приведет ли он к осознанию возросшей до критического предела опасности? Пониманию того, что общество людей или сообщество государств, где никто не верит никому – обречено. Осознанию необходимости смены приоритетов, построению новых взаимоотношений в мире, основанных на честности и доверии друг к другу. Это означает, в частности, отказ от политики двойных стандартов. Изложенное в статье выше с неизбежностью приводит к уже почти очевидному выводу: осознанное созидание – единственное лекарство от губительной болезни саморазрушения, которой поражено человечество.
А теперь давайте отдадим себе отчет в том, что Россия – это совершенно особая статья. Три катастрофы за столетие, умноженные на две смены формы собственности – этого с избытком хватило бы на то, чтобы уничтожить любую страну. А мы живые. Россия подобна гигантскому увеличительному стеклу, увеличивающему порой до великих, а чаще трагических размеров все хорошее и плохое, происходящее в мире. Таков наш характер. И сегодня – наш шанс! Стать страной Тотального Созидания. Понять, осознать это раньше и глубже других и быть – в этот раз действительно в самом настоящем, насущном, великом – «впереди планеты всей». Создание – вот что должно стать нашей национально идеей. Это единственная идея, которая может сработать, потому что она понятна и приемлема для всех, способна побудить от спячки и увлечь каждого.
Конечно, это прежде всего надо осознать нашим политикам: позитивное, идущее сверху, менее разрушительно и более эффективно. Первое, самое необходимое – это восстановление справедливости. В России самый большой среди европейских стран разрыв между минимальной и максимальной величиной зарплаты и пенсии. С каждым годом этот разрыв увеличивается: самые крупные состояния за год удваиваются, рост пенсии отстает от инфляции. Бедные беднеют, богатые богатеют. В стране великое множество обиженных и униженных проведенными реформами. Но закон неумолим: посев несправедливости дает всходы разрухи. Результаты: пассивность, апатия, утрата желания и умения работать, алкоголизм, наркомания. Но, может быть, хватит разрухи!
Если стратегия созидания действительно будет принята в стране, станет главным национальным проектом, для активации созидательного потенциала следует использовать все средства образования, PR-технологий, телевидения, искусства. Необходима широкая пропаганда созидания. Конечно умная и не такая назойливая, как реклама. Необходимо существенно откорректировать деформированную систему ценностей, возродить понятие чести, высшего достоинства созидательного труда. Ввести моду на созидание. Вместо моды идти по улице с сигаретой в одной руки и бутылкой пива – в другой.
Образование необходимо переориентировать на выполнение его главной задачи: генерации дееспособных созидательных личностей. В России традиционно много людей думающих и мало делающих. У нас думают одни, а делают другие. Необходимо преодолеть этот разрыв. Главной дисциплиной в школе должно стать «делолюбие». Она воспитывает не трудолюбие, учит не работать вообще, а делать дело. Учит пониманию того, что дело всему голова и что без любимого дела ты никто. К сожалению этому нельзя научить заучиванием. Нужны новые формы обучения.
От общего уровня созидательности в стране и правильного понимания целей образования зависит, выйдет ли из школы человек со смутными представлениями или достаточно (для его возраста) сложившимся мировоззрением, или – к этому надо стремиться – со сформированным «миродеянием». Миродеяние – это больше, чем мировоззрение. Это то, что человек приучен делать в различных жизненных ситуациях. Это умение отвечать на возникающие вызовы. Миродеяние – это сформировавшаяся привычка реагировать конструктивным действием, делать совершенно конкретные дела.
Если бы мы в России смогли сформировать во всех от велика до мала миродеяние созидателя, все наши проблемы были бы решены. Для этого нам надо встать на Путь созидания. Я думаю, это наш последний шанс.
Библиография
1. Поляков О. Л. Созидание как общечеловеческая и национальная идея // Проблемы информационной цивилизации: Международный ежегодник. Вып 3. – СПб., 2007. – С. 186.
А. А. Садыхова. Исламизация Европы: миф или реальность
В последние десятилетия прошлого века в средствах массовой информации все чаще стало употребляться словосочетание «исламизация Европы», причем едва ли не все авторы употребляли и продолжают употреблять его в негативном значении – как «экспансия, насильственное наступление ислама», то есть как некую угрозу, вплоть до терроризма. Попробуем обратиться к пониманию сути этого процесса: действительно ли численный рост последователей ислама в западноевропейских странах следует считать исламизацией? При внимательном изучении данного вопроса оказалось, что на сегодняшний день не существует отдельного исследования, посвященного этой проблеме. С одной стороны, такая ситуация объясняется тем обстоятельством, что этот термин, использовавшийся ранее (примерно до начала 80-х годов XX века) лишь в узком кругу востоковедов, сегодня широко применяется повсеместно. С другой стороны, наполнение этого слова различным смыслом вполне естественно, поскольку оно относится к идеологемам. Соответственно, каждый автор, говоря об исламизации Европы, понимает это явление по-своему.
В отечественном и зарубежном востоковедении под исламизацией всегда было принято понимать принятие ислама населением захваченных мусульманами (арабами или турками) стран, т. е. обращение населения в ислам (добровольное или принудительное). Исламизация в востоковедении обычно рассматривалась как процесс аналогичный христианизации населения. Именно в таком смысле используют этот термин известные отечественные востоковеды И. П. Петрушевский (Петрушевский 2007: 36–68), О. Г. Большаков (Большаков 1993: 199), С. М. Прозоров (Прозоров 2004: 377), И. М. Фильштинский (Фильштинский 1985: 6–8), А. Б. Халидов (Халидов 1985: 66) и другие, а также зарубежные Х. А. Гибб (Gibb 1962: 148), Р. К. Хитти (Hitti 1946: 89), А. Массэ (Массэ 1963: 39), Г. Э. фон Грюнебаум (Грюнебаум 1986: 52–55), Т. Арнольд (Arnold 1935) и Дж. Эдисон (Addison 1942). С 70-х гг. прошлого века в связи с обострением международных политических процессов этот термин стал все чаще употребляться несколько в ином смысле: как процесс усиления влияния ислама на государственную политику и различные стороны общественной жизни мусульманских стран, избравших ранее светский путь развития государственности. Последнее значение, безусловно, имеет ярко выраженную политическую окраску. С таким смысловым значением употребляют этот термин ученые, исследующие современные социально-политические процессы в странах Ближнего и Среднего Востока, например, отечественные востоковеды Н. Н. Дьяков (Дьяков 1994: 46), В. Е. Донцов (Донцов 1997: 67), Р. Г. Ланда (Ланда 2005: 96) и зарубежные Бернард Льюис, Удо Штайнбах, Петер Хайне, Оливье Руа, Жиль Кепель (Кепель 2004: 47–65).
Анализ значений слова «исламизация», содержащийся в наиболее известных западных национальных толковых словарях и энциклопедиях, показал, что об исламизации как современном социально-политическом феномене в Европе заговорили только в конце 50-х годов прошлого века сначала во Франции, где исторически раньше всего сложилась самая крупная мусульманская диаспора, затем в 60–70-е годы в Германии, а потом уже и в других европейских странах. Нельзя не учитывать и тот факт, что именно во Франции и Германии сложились первые научные школы исламоведения, что, конечно же, сказалось при составлении справочных изданий. Важно также отметить, что везде на первом месте стоит первоначальное значение «исламизации» – «принятие ислама», «обращение в ислам».
Отечественные словари-справочники показывают, что слова «исламизация» и «исламизировать» вышли за пределы востоковедной науки и стали широко употребительными в русском языке лишь в начале 80-х годов XX века (Новое в русской лексике 1995). Наиболее авторитетные словари под редакцией Е. А. Левашова и Г. Н. Скляревской указывают, что «исламизация» означает «внедрение ислама в быт, в политическую, общественную и культурную жизнь» (Новые слова и значения 1997) или «распространение ислама, усиление его влияния» (Толковый словарь 1998). Очевидно, что в России слово «исламизация» как политический термин получило широкое распространение в 80-е годы прошлого века в связи с обострением ситуации на Ближнем и Среднем Востоке. Ни один отечественный словарь-справочник не упоминает другого, более раннего значения слова «исламизация» – «принятие ислама», «переход и ислам».
Теперь рассмотрим детальнее, опираясь на фундаментальные труды известных ученых, как происходила исламизация завоеванных народов в Средние века, выявим основные черты этого процесса и сравним с тем, что происходит сегодня в западноевропейских странах. Прежде всего, обратимся к исследованиям отечественных востоковедов. Одним из первых российских исследователей, обратившим внимание на социально-политический аспект ислама, был В. В. Бартольд (1860–1930). Отмечая гигантскую сложность изучения самой проблемы, В. В. Бартольд обращает внимание на ее комплексный характер и выделяет следующие стадии исламизации: завоевание территории и включение ее в состав мусульманского государства; иммиграция арабов в завоеванные территории, которая выражалась в устройстве военных лагерей. «Лагери быстро становились центрами городской жизни, местами, где по преимуществу вырабатывался тип общемусульманской культуры» (Бартольд 2002: 233–234). За «арабом-завоевателем» следовал «араб-горожанин», который и был главным проводником ислама и мусульманской культуры. Арабы в VII–VIII вв. покорили большое число народов, которые были в культурном отношении намного выше самих завоевателей. Однако они не растворились среди покоренных народов как германские племена в Европе и монгольские в Азии, а наоборот, подчинили своему этническому влиянию население Междуречья, Египта и Северной Африки. В. В. Бартольд с самого начала подметил политическую особенность ислама, который «первоначально требовал для себя только места наряду с еврейством и христианством; в конце жизни Мухаммеда он уже предъявлял притязание на мировое господство, но более как государство, чем как религия» (Бартольд 2002: 219). Ученый также делает важный вывод о том, что со временем ислам выполнит «основное требование, предъявляемое современным культурным прогрессом ко всякой религии: быть только религией, без притязания подчинить себе всю государственную и общественную жизнь» (Бартольд 2002: 137). Последний тезис как нельзя более точно передает сущностную характеристику исламизации как конечного результата – создание исламского государства и подчинение общества исламским нормам.
В числе первых исламизированных арабами стран был Иран. Исламизация этого государства обстоятельно показана в замечательной монографии И. П. Петрушевского. Иран был завоеван и включен в состав арабского халифата. Сразу же началась миграция арабов целыми племенами в Иран, и в стране появилось много арабов – землевладельцев. Вместе с исламом среди персов распространился арабский язык, арабский алфавит, вытеснивший прежний пехлевийский, и мусульманская система образования. «Иранская культура не погибла; мало того, она оказала влияние на самих арабов» (Петрушевский 2007: 40–41). Подобным же образом происходила исламизация средневековой Испании.
Наиболее обстоятельно и масштабно изобразил процесс исламизации завоеванных арабами народов О. Г. Большаков в своем фундаментальном труде «История халифата». Ученый также отмечает важную роль укрепленных военных лагерей в завоеванных территориях, становившихся центрами распространения новой религии и культуры. Кроме того, «создание новых военных баз на крайнем Западе и Востоке избавляло арабов от необходимости тратить лишнее время и утомлять войска дальними переходами до зоны военных действий» (Большаков 1998: 160). Исламизация протекала постепенно; обращение в ислам неарабов происходило в основном добровольно. Тот, кто отказывался принимать ислам, платил налог, который был относительно невысок. Оригинальные источники свидетельствуют, что на рубеже VII–VIII вв. в халифате проживали представители разных конфессий, многие из которых работали в государственном аппарате, достигая самых высоких должностей. «Атмосфера веротерпимости, которую питало сохранявшееся убеждение, что каждому народу посылается свой пророк с подобающим ему вероучением, в сочетании с умеренной налоговой политикой не принуждала христиан и иудеев к массовому переходу в ислам» (Большаков 1998: 177). Первыми новообращенными были рабы, получавшие свободу вместе с новой религией. Близкое общение со своими хозяевами-мусульманами помогало усвоению арабского языка и мусульманской культуры. Постепенно ислам принимали и другие слои населения. Аналогично описывают процесс исламизации западные ученые Густав фон Грюнебаум (Грюнебаум 1986: 52–55), Анри Массэ (Массэ 1963: 52–53) и Бернард Льюис (Lewis 1966: 58–60; Lewis 1964, 1994). Перечисление всех работ займет слишком много места, поэтому позволю себе сделать ссылку на «Историю халифата», где содержится подробный обзор литературы по этому вопросу (Большаков 1989: 3–6). Отмечу лишь, что все исследователи как отечественные, так и зарубежные едины в описании и анализе процесса исламизации.
Среди работ по истории ислама особняком стоит книга под названием «Обращение в Ислам» (Conversion to Islam 1979), в которой представлены доклады и сообщения, сделанные на семинаре, проходившем в Школе восточных и африканских исследований при Лондонском университете в 1972–1973 годах. Это коллективная (и на сегодняшний день единственная) попытка ученых разных стран, специализирующихся в разных областях востоковедения, по возможности подробно изложить и осмыслить феномен принятия ислама разными народами в Средние века. Один из авторов Нехемия Левтцион обращает внимание на то, что «изучение исламской экспансии требует приложения совместных усилий ученых-специалистов по материальной культуре, лингвистике, истории и культуре исламских регионов. Эта книга – продукт таких усилий» (Levtzion 1979: 1). Далее автор отмечает, что в изучении ислама осталось еще много белых пятен, и исламизация – одно из них. Хотя исламизация продолжалась несколько веков, в отдельных странах она так и не была завершена. В Сирии, Иордании, Палестине и Египте сохранились иудейские и христианские меньшинства; в Ливане большинство населения – христиане; в Индии большинство населения продолжает исповедовать индуизм. Эти факты в совокупности со свидетельствами, сохранившимися в оригинальных источниках, говорят о ненасильственном распространении ислама. Следовательно, военные завоевания сами по себе совсем не обязательно вынуждали местное население принимать ислам. Результатом завоеваний стали культурные и этнические изменения (арабизация и тюркизация), которые были не менее важны, и может быть, более заметны, чем процесс религиозных изменений (исламизация).
Поначалу контакты завоевателей и местного населения были ограничены, и стимула для обращения в ислам у коренного населения не было. Арабы жили изолированно от местного населения, в военных городках. Такими укрепленными городками были Куфа и Басра в Ираке, Фустат в Египте. Коренные изменения произошли, когда Куфа, Басра и другие города стали крупными административными и торговыми центрами. Местное население стало мигрировать туда в поисках заработков. Таким образом, «военные городки из центров арабской сегрегации стали центрами аккультурации, в которых туземное население восприняло арабский язык и приняло ислам» (Blachre 1957: 254–255). В Магрибе исламизация местного населения с самого начала приняла особое направление. Там арабская армия подбиралась в основном из местного населения. Ее основу составляли берберы. Арабы-мусульмане обучали наемников-берберов исламскому образу жизни и ритуалу, что входило в их обязательную военную подготовку. Главный вывод, к которому приходят авторы статей, содержащихся в сборнике, заключается в том, что исламизация очень сложный социальный процесс, длившийся на протяжении нескольких веков. Дать четкое однозначное определение этому процессу пока не представляется возможным.
Итак, подведем итоги. Основываясь на приведенных выше исследованиях об исламизации как процессе и результате, можно сделать общий вывод о том, что исламизация есть чрезвычайно сложный и длительный социальный процесс, результатом которого являются разнообразные изменения в обществе. Эти изменения носят характер:
– религиозный (отказ от своей религии и принятие ислама как религиозно-идеологической системы);
– демографический (миграция, расселение, смешение народов);
– языковой (принятие иного языка либо включение многих слов, имеющих религиозное содержание, из арабского, персидского или турецкого);
– политический (принятие мусульманской идеи государственности, распространения ислама и создания исламского государства);
– культурный (осознание себя частью мусульманского мира, признание и принятие мусульманской культуры).
Основной вывод состоит в том, исламизация всегда осуществлялась в рамках мусульманского государства – халифата, в котором ключевые политические и административные должности занимали мусульмане, формировавшие и проводившие в жизнь государственную политику. История показывает, что в арабском халифате обращение в ислам в основном носило добровольный характер. В ходе исторического развития было исламизировано много народов, причем ислам настолько адаптировался к местным условиям, что сегодня повсюду коренное население воспринимает его как свою исконно национальную религию. На чрезвычайную адаптивность ислама (особенно в сравнении с другими религиями) обращали внимание многие исследователи. Очень образно по этому поводу высказался немецкий дипломат и ученый-правовед, мусульманин Мурад Хоффман: «Ислам с самого начала своего существования рассматривался как универсальная религия, пригодная для всех времен и мест. Глобализация Ислама началась еще в Средние века, но ее реальность мы ощутили только теперь, на рубеже XX—XXI веков» (Hoffman 1999: 101).
Исходя из вышеизложенного материала, можно попытаться дать оценку современной ситуации в Западной Европе. Назвать этот процесс исламизацией пока не представляется возможным, так как ему присущи другие черты:
– он протекает не в мусульманском государстве;
– среди коренного европейского населения не происходит массового обращения в ислам;
– в европейском обществе не происходит (во всяком случае, пока) массового признания и принятия исламских культурных ценностей и норм поведения; скорее, наоборот.
Думается, что эти три обстоятельства выглядят достаточно убедительно. От термина «исламизация» применительно к современной Западной Европе необходимо отказаться также потому, что он несет негативный политический смысл, от которого так и веет угрозой утратить западноевропейскую культуру. Это обстоятельство усугубляет и без того непростые этноконфессиональные отношения в европейских странах. Из всех перечисленных признаков исламизации, налицо лишь увеличение численности последователей ислама в европейских странах. Однако рост мусульманского населения Европы происходит за счет высокой рождаемости в семьях мусульман и притока гастарбайтеров, но никак не за счет новообращенных европейцев.
Возможна ли в принципе исламизация Европы в будущем? Правильнее было бы сформулировать вопрос иначе, с учетом имеющейся информации об исламизации вообще: возможно ли в перспективе появление исламского государства на территории Западной Европы? Выше уже было показано, что в Средние века исламизация завоеванных стран осуществлялась «сверху», т. е. управляли страной мусульмане, а завоеванное население потом, со временем принимало ислам; исламизация же в будущем возможна исключительно «снизу», т. е. создание исламского государства в Западной Европе может произойти только в том случае, если мусульмане займут ключевые должности в системе государственного и муниципального управления демократическим путем. А поскольку основная демократическая процедура формирования государственных и муниципальных органов – выборы, то все будет зависеть от толерантности населения и его готовности понять и принять мусульманскую культуру, в том числе и политическую. Ясно, что такая ситуация может сложиться лишь в том случае, если большинство населения предполагаемого государства будет исповедовать ислам, а другая часть по меньшей мере лояльно к нему относиться. И вот тут все будет зависеть от демографических параметров населения, и, в конечном счете, от той политики, которую западные державы будут проводить в отношении гастарбайтеров-мусульман.
Приведенные выше рассуждения подводят к мысли о том, что появление «исламского» государства в далекой перспективе на территории Западной Европы в принципе не исключено, однако оно не будет таким, как на Ближнем Востоке. Скорее всего, это будет развитое демократическое государство, в котором должности главы государства, главы правительства, депутатов национального парламента и некоторые другие смогут занять мусульмане европейского происхождения, вобравшие ценности обеих культур. На сегодняшний день существует множество исследований, доказывающих, что все демократические принципы и институты ни в коей мере не противоречат традиционным мусульманским нормам.
Библиография
1. Бартольд В. В. Работы по истории ислама и арабского халифата. – М.: Восточная литература РАН. 2002.
2. Большаков О. Г. История халифата. 1. Ислам в Аравии (570–633). – М.: ГРВЛ, 1989.
3. Большаков О. Г. История халифата 2. Эпоха еликих завоеваний (633–656). – М.: Восточная литература, 1993.
4. Большаков О. Г. История халифата 3. Между двух гражданских войн (656–696). М. Восточная литература РАН. 1998.
5. Грюнебаум Г. Э. Классический ислам (600–1258). – М.: ГРВЛ, 1986.
6. Донцов В. Е. Ислам в международных отношениях. // Дипломатический ежегодник. – М.: «Научная книга», 1997.
7. Дьяков Н. Н. Ислам и проблемы деколонизации в странах Магриба. // Филология и история стран Азии и Африки. Тезисы научной конференции, посвященной 50-летию воссоздания восточного факультета – СПбГУ. СПб. 1994.
8. Кепель Жиль. Джихад: экспансия и закат исламизма: пер. с фр. – М.: Ладомир, 2004.
9. Ланда Р. Г. Политический ислам: предварительные итоги. – М. 2005.
10. Массэ Анри. Ислам. Очерк истории: пер. с франц. М.: ИВЛ, 1963.
11. Новое в русской лексике. Словарные материалы. 1983. СПб. РАН. Институт лингвистических исследований. СПб, 1995.
12. Новые слова и значения. Словарь-справочник по материалам прессы и литературы 80-х годов. / под ред. Е. А. Левашова. – СПб.: РАН. Институт лингвистических исследований, 1997.
13. Петрушевский И. П. Ислам в Иране в VII–XV веках: курс лекций. – СПб.: СПбГУ. 2007.
14. Прозоров С. М. Ислам как идеологическая система.-М. Восточная литература РАН, 2004.
15. Толковый словарь русского языка конца XX века. Языковые изменения / под ред. Г. Н. Скляревской. СПб., 1998.
16. Фильштинский И. М. История арабской литературы. – М.: ГРВЛ, 1985.
17. Халидов А. Б. Арабские рукописи и арабская рукописная традиция. – М.: ГРВЛ, 1985.
18. Addison, James T. The Christian approach to the Moslem. A historical study. – N. Y., 1942.
19. Arnold, Thomas W. The preaching of Islam. A History of the Propagation of the Muslim Faith. With an introduction by R. A. Nicholson. – 3d ed. – London, 1935.
20. Blachre R. Regards sur l’acculturation des Arabo-Musulmans jusque vers 40/661//Arabica. – № 3 1957.
21. Conversion to Islam. – New York., London: Holmes & Meyer Publishers, inc., 1979.
22. Gibb H. A. R. Studies on the Civilization of Islam. – London – Boston, 1962.
23. Heine, Peter. Der Islam im 21. Jahrhundert. http://www.thueringen.de/de/publikationen/pic/pubdownload98.doc
24. Hitti R. K. History of the Arabs.– L., 1946.
25. Hoffman, Murad W. Muslims torn between the Occident and the Orient. / The West and Islam. Towards a Dialogue. – Istanbul, 1999.
26. Steinbach Udo. Vorbemerkung. Der Islam – Religion und Politik. // Informationen zur politischen Bildung. Der Islam im Nachen Osten. 1. Quartal 1993.
Читать бесплатно другие книги:
