Культура и мир Сборник статей

Методологические проблемы в современной культурологии разработаны довольно слабо, хотя термины «метод», «методология», «методологические проблемы» употребляются очень часто, но они, к сожалению, нередко подменяются психологическими, теоретическими, философско-историческими рассуждениями. Разумеется, попытки разработать методологические проблемы культуры делались неоднократно. Можно даже вывести закономерность четырех стадий их появления: мифологический, включая религиозный, историко-научный, философский и специальный культурологический подход. Мифологический способ, характерный для устного народного творчества (греческая мифология, финская Калевала, киргизский Манас и др.) представлял собой стихийный донаучный способ осмысления культуры. Второй – в рамках «исторической науки о культуре» – «метод установления культурных событий» характеризовался как эмпирический, описательный, библиографический метод. Образцы применения этого метода в российской историографии даны П. Н. Милюковым в «Очерках по истории русской культуры» и Л. П. Карсавиным в «Истории европейской культуры», написанной первоначально на литовском языке и переведенной и изданной на русском языке в 1995 г., т. е. спустя 50 лет после его смерти.

Для философов были характерны попытки рассмотреть методы анализа культуры, прежде всего, в онтологическом аспекте, суть которого в рассмотрении зависимости метода от предмета (каков предмет, таков и метод). Определение предмета «онтологии культуры» обычно начинается с понятия «культура» (в переводе с латинского cultura – возделывание, обрабатывание). Такой первоначальный смысл его сохранился лишь в понятии «сельскохозяйственная культура». Позднее оно стало употребляться в двух смыслах: обработка природы людьми (материально-техническая культура) и обработка людей людьми (духовная культура, результаты воспитания и образования, достижения науки, литературы, искусства). Постепенно в предмет «науки о культуре» включалась, культура поведения, культурные отношения, культурные организации, культурные учреждения, институты культуры и пр. По мере развития предмету «науки о культуре» стал соответствовать особый метод, отличный от методов естественных и общественных наук, от экономического, политического, социологического анализа. В итоге «наука о культуре» отделилась от естественных наук, от исторической науки, от философии культуры, от политологии, социологии, экономической науки и стала самостоятельной наукой – культурологией, имеющей свой предмет и метод. Сегодня наряду с онтологическим подходом делаются попытки рассмотреть специфику культурологического анализа с помощью других философских подходов: гносеологическим (методы критики культурологического знания), логическим (методы культурологического исследования), аксиологическим (методы отбора и оценки культурных ценностей), праксеологическим (методы практической культурной деятельности). Суммируя эти подходы, мы выделяем десять основных методологических проблем культурологии:

– применимы ли в культурологии общие принципы познания и деятельности?

– применимы ли в культурологии общенаучные методы?

– применимы ли в культурологии методы других?

– что общего и в чем отличие культурологического анализа от методов естественных, социальных и гуманитарных наук?

– что общего и в чем отличие культурологического анализа от экономических, политических, социологических методов?

– применима ли теория отражения или нужен ли конструктивный подход при получении культурологического знания, каковы критерии истинности этого знания?

– применима ли логика (формально-логическая и диалектическая) к культурологическому исследованию или требуется особый герменевтический метод понимания, каковы критерии его правильности?

– достаточно ли рациональных (дискурсивных) средств для понимания художественных произведений или нужны другие (иррациональные, интуитивные) способы понимания?

– достаточно ли когнитивного (безоценочного) подхода, или требуется когнитивно-ценностный (аксиологический) подход и каковы критерии ценности и оценки предметов культуры, почему одни не имеют цены, другие стоят миллионы, а третьи вообще не представляют никакой ценности, существуют ли объективные методы отбора и оценки?

– каковы методы практической культурной деятельности, каковы критерии оценки поведения людей (культурного поведения или бескультурья)?

Ответы на эти вопросы давались разные в зависимости от философских позиций исследователей. Исследуя «онтологию культуры», представители позитивистской, неокантианской и марксистской философии высказывали противоположные суждения о методах культурологического анализа. Так, отвечая на вопросы о возможности применения в культурологии общих принципов и общенаучных методов, русские культурологи Н. Я. Данилевский и К. Н. Леонтьев давали положительные ответы. Сосредоточив внимание на проблемах культуры, они попытались по-новому осмыслить предмет и метод анализа общественных явлений.

Данилевский Николай Константинович (1822–1882), отвечая на вопрос о возможности применения в науке о культуре методов, применяемых в естественных науках, дал положительный ответ. В своем главном труде «Россия и Европа» он отверг старые стереотипы и подходы к изучению истории и предложил ряд новых. Суть его методологического подхода заключалась в применении к истории методов естественных наук и в делении общественных явлений – по примеру естественных наук – на типы, роды, виды, разряды, группы. Путем применения понятий «тип», «разряд», «группа» и др. им раскрывалась идея обособленных локальных культурно-исторических типов. Эта идея выразилась в обосновании нового понятия «культурно-исторический тип». Разъясняя, что представляет собой культурно-исторический тип, он указывал на такие его черты, как язык, этнографическое состояние, государственность или политическая независимость, относительная краткосрочность цивилизации. Эти черты раскрывались им в пяти исторических законах (Данилевский 1991: 91–92).

Стремясь дать естественнонаучное обоснование истории в целом и культурно-исторических типов в частности, Данилевский выдвигал следующие три методологических постулата: а) подобно биологическим видам культурно-исторические типы развиваются и проходят естественные стадии возмужания, дряхлости и неизбежной гибели; б) подобно живым организмам культурно-исторические типы находятся в непрерывной борьбе друг с другом и с внешней средой; в) для понимания культурно-исторических типов недостаточно подниматься выше и выше, как при обозрении гор, пирамид, колонн, а надо заходить с разных сторон, обозревать их с разных точек зрения.

Применение понятия «культурно-исторический тип» означало качественно новое понимание предмета истории и определение ее как смены культурно-исторических типов, расположенных в следующем хронологическом порядке: 1) египетский, 2) китайский, 3) ассирийско-вавилоно-финикийский, халдейский или древнесемитический, 4) индийский, 5) иранский, 6) еврейский, 7) греческий, 8) римский, 9) новосемитический или аравийский, 10) германо-романский или европейский. К ним он также причислял два южноамериканских типа: мексиканский и перуанский, погибшие насильственной смертью и не успевшие завершить свое развитие.

Прослеживая эволюцию культурно-исторических типов, автор показывал, что каждый из них проходил в своем развитии три стадии: этнографическое состояние, политическую независимость (государство) и цивилизацию. Вышедши из этнографической формы быта и обеспечив свою политическую независимость, народы развивали свою духовную деятельность в различных направлениях, соответствующих их духовной природе. Поэтому ни одна цивилизация не может гордиться тем, что она достигла высшей точки развития и опередила другие.

Анализируя причины перехода из одного состояния в другое, Данилевский признавал в определенной мере действие внешних сил, их толчков, как источников гибели народов. Главными же движущими силами он считал внутренние силы, кроющиеся в глубинах народного духа. Как и в душе отдельного человека, внутренние процессы в народном сознании происходят медленно, незримо и неслышно, но когда приходит время перемен, они совершаются быстро, у всех на глазах. В итоге все народы идут самобытным путем, внося вклад в общечеловеческую культуру.

По роли, которую народы играют в истории, он делил их на три группы: «положительные деятели в истории человечества», выполняющие «зиждительную» роль; отрицательные, подобно гуннам, монголам, туркам выполняли разрушительную роль, и третьи – не созидающие и не разрушающие, а, подобно финнам, представляющие лишь этнографический материал (Данилевский 1991: 89).

Выясняя, что несет в себе каждый культурно-исторический тип, он предложил деление их на разряды, основанные на четырех критериях: религиозном, собственно культурном (художественном, научным, техническим), политическим и экономическим. Исходя из этих оснований, он все народы разделил на 4 разряда: смешанные, одноосновные, двухосновные, четырехосновные. К смешанному разряду он относил китайский, египетский, вавилонский и иранский, которые создали многостороннюю культуру. К одноосновному – народы, развивавшие только одну из сторон культуры, например, еврейский – религиозный тип, римский – политический. К двухосновному – народы европейского типа, добившиеся успеха в политической и научно-технической сфере. К четырехосновному – народы славянского типа, соответствующие четырем параметрам: религиозному, политическому, экономическому и культурному. Из всех славянских народов он счел наиболее перспективным русский культурный тип, создавший единственно независимое славянское государство. Главную особенность русского народа он видел в нравственных качествах, которые тоже делил на три группы; благость, справедливость и чистота, которые помогут русскому народу выполнить свою историческую миссию.

Оценивая методологический подход Н. Я. Данилевского, его соотечественники делали вывод, что его концепция не лишена противоречий: стремление применить к истории естественнонаучный подход и религиозная трактовка психических черт русского народа; отрицание общих законов исторического развития и формулировка пяти законов культурно-исторических типов; отрицание единой цивилизации и бесконечного прогресса и рассуждения о «самобытных цивилизациях»; признание научно-технической отсталости русского народа и вера в его историческую миссию. Эти противоречия вызвали противоположные оценки. Одни философы (Н. И. Кареев, Н. К. Михайловский, В. С. Соловьев) увидели у него отход от гуманистических традиций и оправдание великодержавного шовинизма; другие отмечали, что его идеи во многом предвосхитили развитие методологии культурологии в России и Германии, в частности повлияли на взгляды Леонтьева.

Леонтьев Константин Николаевич (1831–1891) также стремился создать своеобразную историю и теорию культуры, разработать методологические принципы культурологического анализа. Он попытался применить принцип развития к анализу культуры. Выясняя, что собою представляет процесс развития, в работе «Византизм и славянство» следующим образом разъяснял его сущность: «Идея же развития, собственно соответствует в тех реальных, точных науках, в которых она перенесена в историческую область, некоему сложному процессу, заметим, нередко вовсе противоположному с процессом распространения развития… постепенное восхождение от простейшего к сложнейшему, постепенная индивидуализация, обособление, с одной стороны, от окружающего мира, с другой – от сходных и родственных организмов, от всех сходных и родственных явлений. Постепенный ход от бесцветности, от простоты к оригинальности и сложности. Постепенное осложнение богатства составных, увеличение богатства внутреннего и в то же время постепенное укрепление единства. Так что высшая точка развития не только в органических телах, но и вообще в органических явлениях, есть высшая степень сложности, объединенная неким внутренним деспотическим единством» (Леонтьев 1991: 235). В кратком виде этот принцип развития формулируется им следующим образом: «Все вначале просто. Потом сложно, потом вторично упрощается, сперва уравниваясь и смешиваясь внутренно, а потом все более упрощаясь отпадением частей и общим разложением, до перехода в неорганическую “Нирвану”» (Леотьев 1991: 239). Доказывая универсальность этого принципа, Леонтьев начинал с неорганического мира, затем переходил к развитию органического мира, приводя примеры из жизни растений и животных.

Итогом размышлений явилась его своеобразная периодизация истории и культуры, в основе которой лежало понимание развития как «триединого процесса», состоящего из трех периодов: а) период первоначальной простоты, б) период цветущей сложности, в) период вторичной простоты. На многочисленных примерах он доказывал, что этот «триединый процесс» свойствен не только органическому миру, но и всему, что существует в историческом пространстве. Полагая, что жизнь народов выступает в трех основных формах: культура, народность и государство, он отводил главное место в этой схеме первой форме – культуре. Ценность культуры – в ее связи с «красотой и поэзией жизни». Леонтьев сформулировал культурный идеал, как естественную устремленность на развитие жизненных форм, определяемую двумя тенденциями: 1) от простоты к возрастающей сложности через обособление частей или оформление индивидуальности; 2) от сложности к внутреннему единству и от него – к «единству многообразия», как к высшей точке развития, к которой приводят обе тенденции. Конечная цель культурного развития – «достижение максимального приятия жизни в предельном многообразии ее индивидуализированных проявлений, или реализация долга полноты жизни» (Леонтьев 1991: 302). Достижение этой полноты жизни Леонтьев считал оптимальным и максимально эстетичным, поскольку именно в ней осуществляется «поэзия и красота жизни».

Вторая форма – народное творчество, производимое совокупными действиями сознательных умов и наивных начал, данных жизнью: нуждами, страстями, вкусами, привязанностями, даже невежеством. Здесь Леонтьев высказывал оригинальную мысль о движущих силах истории: «Знание и незнание были равносильными двигателями исторического развития. Ибо под развитием, разумеется, надо понимать не одну ученость, как думают (опять-таки по незнанию) многие, а некий весьма сложный процесс народной жизни, процесс в значительной степени бессознательный и до сих пор еще не ясно постигнутый социальной наукой» (Леонтьев 1991: 205).

Третья форма – государство тесно связывалось им с политическими реалиями своего времени. Роль государства, проявляющаяся в предельной политизации культуры, рассматривалась им в широком культурном контексте. По подсчетам Леонтьева, культуры живут дольше государств; ни одно из них не просуществовало более тысячи лет, а культурные ценности, например, картины Рафаэля, монологи Гамлета и др. вечны: ни одна культура, за исключением финикийской, не исчезла полностью. Они будут жить вечно, пока будет жить человечество.

Применяя свой методологический принцип на практике, Леонтьев рассмотрел сквозь призму «триединого процесса» европейскую историю. Первым периодом «первичной простоты» он считал византизм, понимая под ним твердую монархическую власть, строгую церковность, сохранение крестьянской общины, жесткое сословно-монархическое деление общества. Возрождение он называл эпохой «сложного цветения», которая была не только на Западе, а у всех государств и во всех культурах. Это была эпоха многообразного и глубокого развития, объединенного в высшем духовном и государственном развитии всего, или частей» (Леонтьев 1991: 173). Заканчивался обзор европейской культуры выводом: «Итак, с XVII столетия Европа уравнивается постепенно, смешивается вторично. Она была проста и смешанна в XIX веке. Она прожила 1000 лет! Она не хочет более морфологии! Она стремится посредством этого смешения к идеалу однообразной простоты и, не дойдя до него еще далеко, должна будет пасть и уступить место другим!» (Леонтьев 1991: 266).

Особое внимание Леонтьев обращал на славян, на славянскую культуру, для характеристики которой ввел понятие «славизм», подразумевая под ним этнографическое отвлечение, имеющее идею общей крови (хотя и не совсем чистой), сходные языки и «отличительные признаки: религиозные, политические, бытовые, художественные, составляющие в совокупности своей полную и живую историческую картину известной культуры» (Леонтьев 1991: 201). Исходя из того, что русские, как и все славяне, обладающие по четырем признакам (религиозным, юридическим, бытовым, художественным) большей творческой потенцией, отличаются еще и наибольшей государственной силой, Леонтьев был уверен в исторической миссии русского народа, который может помочь в решении глобальных проблем не только в Европе, но и во всем мире. У России, по его мнению, особый путь. Она по многим причинам не вступила в XV веке в период цветущей сложности. «Нашу эпоху Возрождения, наш XV век, начало нашего более сложного и органического цветения… надо искать в XVII веке, во время Петра I или, по крайней метре, первые проблески при жизни его отца» (Леонтьев 1991: 174). Затем наступает упрощение, потеря самобытности, уподобление другим европейским странам. Но, указывая на особый путь России, Леонтьев не соглашался ни с западниками, ни со славянофилами, полагая, что она во внешней политике должна ориентироваться не только на Запад, или не только на Восток, а на Евразийство.

Подводя итог, можно сделать вывод, что заслуги Леонтьева в области методологии культуры несомненны. Сосредоточив внимание на проблемах культуры, он вместе с Данилевским по-новому осмыслил предмет и метод культурологического анализа. Применив методологический принцип развития к анализу культуры, он сумел создать своеобразную историю и теорию культуры.

Представители неокантианской методологии в Германии (В. Виндельбанд, Г. Риккерт) и в России (А. С. Лаппо-Данилевский, В. М. Хвостов и др.) по вопросу о возможности применения в культурологии общих и общенаучных методов занимали противоположную позицию. Они отрицали эту возможность, стоя на дуалистических позициях и принципиально возражая против монистического подхода. Например, Г. Риккерт утверждал, что мысль о «монизме» есть «логическая утопия некоего универсального метода», ибо не существует никакого универсального метода» (Риккерт 1903: 7). Противопоставив по предмету «науки о природе» и «науки о культуре», «науки о законах» и «науки о событиях», «науки об общем» и «науки об индивидуальном», они определяли историю как «историческую науку о культуре», «науку о событиях», «науку об индивидуальном». Предметом истории неокантианцы стали считать культурную жизнь, частные, отдельные, единичные события, неповторимое, особенное, индивидуальное. В соответствии с таким определением предмета, и метод истории стал определяться как метод установления культурных ценностей, как способ описания уникального, неповторимого, особенного («идиографический метод»), как способ констатации частного, единичного, индивидуального («индивидуализирующий метод»).

Так, В. Виндельбанд выдвинул принцип деления наук по предмету: «Одни из них суть науки о законах, другие – науки о событиях, первые учат тому, что всегда имеет место, последние – тому, что однажды было» (Виндельбанд 1903: 320). Противопоставив науки по предмету, он сделал вывод о противоположности логических суждений: «…одни отыскивают общие законы, другие – отдельные исторические факты; выражаясь языком формальной логики, цель первых – общее, аподиктическое суждение, цель вторых – суждение единичное, ассерторическое». Взяв за основу деления познавательные цели наук, он выделил две формы мышления: номотетическое и идиографическое: «в первом случае мышление стремится перейти от установления частного к пониманию общей связи, во втором – оно останавливается на тщательном выяснении частного» (Виндельбанд 1903: 324). Отсюда следовал его вывод: метод науки о культуре, как «онтологии частного» – идиографический.

Вслед за ним Г. Риккерт также ставил задачу – выработать две основные формы научного мышления, установив два крайних полюса научной деятельности, т. е. формальную противоположность двух различных между собой методов (Риккерт 1911: 35, 46). Противопоставив «науки о природе» и «исторические науки о культуре» и определив специфику предмета истории как «единичное, индивидуальное течение вещей» (Риккерт 1911: 96), он пришел к выводу: «Несмотря на все переходные и промежуточные формы, при исследовании природы все же пользуются преимущественно естественнонаучным, при исследовании же жизни культуры, главным образом, историческим методом» (Риккерт 1911: 49, 51). Исторический метод в его понимании означал научные приемы, направленные на изучение особенного и индивидуального (Риккерт 1911: 96). Конечный его вывод таков: «наука о культуре», предметом которой является «онтология индивидуального», пользуется методом индивидуализирующим.

Русские неокантианцы пошли дальше. Наиболее полно и глубоко неокантианские взгляды в России были развиты А. С. Лаппо-Данилевским и В. М. Хвостовым. Академик Александр Сергеевич Лаппо-Данилевский (1863–1919) не просто встал на позиции неокантианской методологии, а дополнил и усовершенствовал неокантианское понимание предмета, метода и методологии истории. Отметим три наиболее важных момента. Во-первых, не отказываясь от характерного для немецких коллег дуалистического противопоставления естественных и исторических наук и естественнонаучного и исторического методов, он относил к наукам идиографическим не только историю общества, но и историю природы, а к наукам номотетическим наряду с естественными науками – психологию и социологию: «Таким образом, получается двойной ряд наук, изучающих действительность: одни из них конструируют общие ее законы с номотетической точки зрения, характеризующей естествознание, психологию, социологию и т. п.; другие дают построение индивидуального процесса ее становления или развития с точки зрения идиографической, присущей тем из них, которые занимаются историей природы и, в особенности, историей человечества» (Лаппо-Данилевский 1923: 22). Во-вторых, он первый провел различие по предмету и методу между социологией и историей и таким образом обосновал специфику исторического метода, показав его отличие от естественнонаучного и социологического методов. В-третьих, и в самой исторической науке он стал различать номотетическую и идиографическую точки зрения и сформулировал задачи номотетического и идиографического построения исторического знания (Лаппо-Данилевский 1923: 22, 23, 29). Это был шаг вперед по сравнению с немецкими неокантианскими методологами. В целом заслугой неокантианцев является постановка вопроса о специфике методов культурологического анализа. Введя в научный оборот понятия «идиографический метод», «индивидуализирующий метод», они заставили задуматься об особенностях культурологического подхода. К сожалению, в российской литературе кроме одной статьи (Тюменев 1929), анализа этих методов не появлялось, а жаль, потому что произведения культуры, даже при наличии общих черт, – особенны, неповторимы и котируются как «штучный товар»!

Взгляды рассмотренных культурологов, безусловно, повлияли на развитие европейской культурологии, в частности, на концепцию Освальда Шпенглера, который в 1918 г. издал книгу «Untergang des Abendlandes» (русский перевод «Закат Европы»), где на месте «монотонной картины однолинейной мировой истории» представил «феномен множества мощных культур, каждая из которых придает своему материалу, человеческой природе, свою собственную форму, обладающую своей собственной идеей, своими собственными страстями, своей собственной жизнью, волей, манерой воспринимать вещи, своей собственной смертью». В истории человечества он насчитал 8 культур, сменявших друг друга: египетскую, индийскую, вавилонскую, китайскую, греко-римскую, византийско-исламскую, западноевропейскую и культуру майя в Центральной Америке и 9-ю, находящуюся на закате (отсюда и название книги «Закат Европы»). Каждая культура проходила 3 стадии: восходящую, вершину и нисходящую. Последний, нисходящий этап каждой из рассмотренных им культур Шпенглер называл цивилизацией (Шпенглер 1993, 1998).

А. Тойнби в книгах «A study of history» (русские переводы: «Понимание истории», «Постижение истории»: Тойнби 1991) и «Цивилизация перед судом истории» (русский перевод с английского: Тойнби 1996) разработал цивилизационный подход к истории и культуре, создал «теорию локальных цивилизаций» и рассмотрел историю как смену 21 существовавших и сосуществующих «локальных цивилизаций». И Шпенглер, и Тойнби выступали против марксистской периодизации истории и культуры.

Суть марксистского понимания культуры заключалась в критике идеалистического и метафизического понимания культуры и в доказательстве применимости к культуре… материалистического метода, диалектического метода и «объективизма классовой борьбы» (В. И. Ленин) Сущность материалистического метода в понимании зависимости ее от материальных условий, от материальных средств, направленных на ее развитие. Это не вызывает сомнения.

Наиболее одиозными следствиями этого применения явились так называемый формационный подход и классовый анализ. Согласно формационному подходу, вытекающему из теории общественно-экономической формации, в истории выделялись периоды рабовладельческой, дворянско-помещичьей, буржуазной и социалистической культур. Согласно классовому подходу, вытекающему из теорий классовой борьбы и диктатуры пролетариата, современная культура различалась по классовому признаку (буржуазная и пролетарская, выразившаяся в названиях: Пролеткульт, РАПП), и сами творцы культуры оценивались с точки зрения их классового происхождения (из дворян, из служащих, из рабочих, из крестьян, «социально-близкие», «социально чуждые», по терминологии А. Солженицына) и партийной принадлежности. Типичным примерами классового подхода являются статьи В. И. Ленина «Партийная организация и партийная литература» и М. Горького «С кем Вы, мастера культуры?». Эти подходы нанесли большой вред развитию отечественной культуры. В этой связи отрицание марксистской интерпретации культуры в период перестройки было необходимо и обусловлено рядом объективных факторов. Однако отрицание это произошло, метафизически: «без удержания положительного, вместе с ванной выплеснули ребенка». Отказываясь от формационного и классового подхода, вместе с тем отказались от диалектики; отказываясь от старых стереотипов и идей, мало выработали новых. Исключение составляют труды Лотмана О. М. (Лотман 1992) и М. С. Кагана, который обосновал и применил к культурологии системно-синергетический подход (Каган 2006: 165–281.).

При применении этого подхода к методологии культуры невольно напрашивается вывод, что современная методология культурологии необычайно сложна по своей структуре. По меньшей мере, сегодня применяются 5 групп методов: общие (диалектический метод, основанный, по Гегелю, на трех «китах»: теория развития, теория познания, диалектическая логика); общенаучные (анализ, синтез, индукция, дедукция системно-синергетический подход); методы других наук (исторические, социологические, психологические, антропологические, математические, статистические и пр.); конкретно-культурологические методы, применяемые в каждой конкретной области культуры – литературоведческие, искусствоведческие, включающие живопись, архитектуру, скульптуру, кино, театр, телевидение и пр., требующие особого анализа.

И наконец, главный специальный культурологический подход – культурогенез, с помощью которого изучается не только происхождение (генез), но и различные стадии развития культуры. Это нужно, но этого мало. Требуется анализ генов, как корней культуры. Предметом анализа должен стать геном культуры. Это чувствовала Анна Ахматова: «Когда бы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда. Как желтый одуванчик у забора, как лопухи и лебеда…» (Ахматова 1989: 10). Как найти искомую жемчужину и стоит ли искать этот «сор» – это вопросы дискуссионные. Предполагаемые поиски должны идти в двух направлениях: по оси исторического времени («древо познания») и по оси исторического пространства (песок, руда). На это обращал внимание В. Маяковский: «+грамм добычи, год труды. Изводишь единого слова ради тысячи тонн словесной руды». Эти поиски могут привести к парадигмальному сдвигу: от ответов на вопрос: когда, к ответам на вопрос: где, от методов объяснения (поиск причин) к методам оценки (поиск следствий). В перспективе – объединение всех этих подходов и максимальное совершенствование методологии культурологии.

Библиография

1. Ахматова А. Стихотворения и поэмы. – Л., 1989.

2. Виндельбанд В. Прелюдии. Философские статьи и речи. – СПб., 1903.

3. Данилевский Н. Я. Россия и Европа. – М., 1991.

4. Каган М. С. Избранные труды: в 2-х т. Т. 1. Проблемы методологии. – СПб., 2006.

5. Лаппо-Данилевский А. С. Методология истории (посмертное издание). – Петроград, 1923.

6. Леотьев К. Н. Византизм и славянство // Россия глазами русского. – СПб., 1991.

7. Лотман О. М. Культура и взрыв. – М., 1992.

8. Риккерт Г. Границы естественнонаучного образования понятий: логическое введение в исторические науки. – СПб., 1903.

9. Риккерт Г. Науки о природе и науки и культуре. – СПб., 1911.

10. Тойнби А. Постижение истории. – М., 1991.

11. Тойнби А. Цивилизация перед судом истории. – СПб., 1996.

12. Тюменев А. И. Индивидализирующий и генерализирующий методы в исторической науке // Историк марксист. – 1929. – Т. 12.

13. Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории: пер. с нем. Т. 1. – М., 1993, Т. 2. – М., 1998.

Понятия «человека», «человеческого» относятся к парадигмальным или базисным, т. е. таким, которые, будучи «предельными основаниями культуры», задают не только исследовательские программы, но и формы жизни. Именно последнее обстоятельство повышает ответственность философа, решившегося дать универсальное определение человека. Существует большое число определений человека, каждое из которых имеет свои основания. Мы живем в постантропологическую эпоху, для которой характерен отказ от универсальной идеи человека. Речь может идти о междисциплинарном подходе, т. е. о диалоге, включающем сотрудничество и конкуренцию специалистов (См.: Многомерный образ человека 2007).

Биология и антропология

Современная ситуация характеризуется незнанием того, что такое человек. Но о какого рода знаниях идет речь. Чего, собственно, не хватает для того, чтобы дать четкий ответ на данный прямой вопрос? Идет ли речь о фактических, гипотетических, метафизических или экзистенциальных знаниях? Это во многом зависит от того, понимается философская антропология как описательная или конституитивная дисциплина. Как бы то ни было, философия нуждается в строго научном знании, которое она использует по-разному, как в целях описания, так и обоснования. Если располагать науки по аристотелевской классификации, то наиболее общей наукой о человеке оказывается биология, так как остальные естественные науки, например физика, не ставят вопроса о человеке. Для нее он такое же тело среди прочих, рассматриваемых в механических, динамических, электромагнитных, тепловых и т. п. параметрах. Наоборот, биология как наука о живых системах имеет своим предметом живое тело. Среди различных систематизированных и классифицированных организмов находится и место для человека, определяемого как homo sapiens. Конечно, возникает вопрос о месте человека не только в ряду живых существ, но и в космосе в целом, который во многом зависит от дискуссий между биологией и другими науками, например, физикой и химией. Поэтому для философской антропологии имеют значение не только данные какой-то одной науки, но и результаты их взаимодействия.

Любая концепция человека исходит из наличия в нем природного и разумного. С этим связано различие дисциплин, изучающих человека. Разумная сторона исследуется философией и другими гуманитарными дисциплинами, а животная – биологией, медициной и другими науками. Целостный образ человека складывается как сумма этих познаний. Но две стороны человеческой природы расцениваются далеко не как равные. Согласно философии разума только он является определяющим в человеке, ибо подчиняет страсти души и контролирует телесное поведение. Биология, наоборот, объявляет главной другую половину, считает человека высшим животным, разум которого генетически или функционально зависит от природы. Может быть, только морфология Гёте представляет собой проект монистического подхода, признающего в человеке равноправие телесного и духовного.

Несмотря на кажущееся принципиальное различие, биология и философия пользуются при оценке человека одним и тем же масштабом, в качестве которого выступает разум. Если философия объявляет его высшим началом, а человека венцом творения, то биология не считает интеллект чем-то надприродным и рассматривает человека в ряду живых организмов. Однако и философия, и религия, и биология одинаково возвышают человека над остальной природой и признают, хотя и по разным основаниям, его принципиальное своеобразие. Таким образом, проблема состоит не в том, чтобы примирить эти подходы путем простого суммирования накопленных ими знаний, а в том, чтобы выйти на новое определение человека. Не следует переоценивать его своеобразие: человек противостоит остальной природе не как житель иного, высшего мира, а как существо, в котором осуществляется план самой природы.

На самом деле целостная концепция человека может быть построена при условии нового интегративного подхода. Феномен человека раскрывается также этнологией, психологией, социологией, медициной, религией и даже теорией музыки, т. е. всеми науками, изучающими формы и закономерности человеческой деятельности, а также ее продукты и смысл. В них можно найти точку опоры для преодоления вышесказанного парадокса. Его источник в том, что как человек, так и человекообразные обезьяны изучаются с точки зрения одних и тех же биологических критериев и именно это приводит к редукционизму, или к дуализму. Остается либо биологизировать человека, либо антропоморфизировать природу. Не случайно призраки антропоморфизма не менее устойчивы, чем тени редукционизма. Они, вообще говоря, взаимно предполагают и дополняют друг друга: человек определяется на фоне животного, а животное – человеческого. Ясно, что критиковать нужно не саму сравнительную анатомию или этнологию, а философскую программу, которая хочет построить философскую антропологию на биологической основе.

Человек стал предметом изучения около восьми сотен наук, которые и составляют основу знаний о человеке.[13] Очевидно, что при этом количество перешло в качество и комплексная наука о человеке сегодня не похожа ни на одну из существовавших ранее дисциплин даже таких фундаментальных, какой была физика в XVIII столетии. Встреча самых различных по своим методологическим приемам дисциплин в изучении человека поднимает актуальные вопросы о специфике естественнонаучного и социального-гуманитарного знания, а также о совмещении альтернативных подходов существующих даже внутри одной науки. Как свидетельствует история познания, даже в таких строгих науках как математика и физика никогда не было единства в понимании метода и это позволяет более оптимистично относиться к диалогу различных не только в предметном, но и в методологическом отношении наук о человеке.

Человек включает в себя все уровни развития природы от молекул до понятий и, естественно, каждый из этих регионов изучается своими методами. Однако в сфере человековедения трудно подписать конвенцию вроде той, что была предложена кардиналом Беллармино в предисловии к книге Коперника «Об обращении небесных сфер». Там речь шла о том, что теология сообщает истину, а астрономия дает инструментальное знание, необходимое для вычисления хода планет. В принципе, что-то подобное было принято и относительно изучения человека: философы занимаются «самым важным» – душой, разумом, интеллектом, а медики, физиологи и прочие специалисты описывают функционирование его тела. Так что проблема не в количестве наук о человеке и степени их интегрированности. Назрела острая необходимость пересмотра жестких методологических различий, поиска новых форм взаимодействия наук, считающихся несоединимыми по причине методологических и мировоззренческих различий. Возможно, это и есть поле приложения философской антропологии как философско-методологической дисциплины. Ведь отказ от «вечного», абсолютного, сущностного в человеке делает ее существование чрезвычайно проблематичным. Философская антропология после «смерти человека» может сохраниться, если откажется от своих прежних универсалистских амбиций, если переориентируется на поиск форм сотрудничества между различными, в том числе и философскими, подходами к изучению человека.

Опасна не только абсолютизация, но и отождествление природного и социального, физиологического и психического. Р. С. Карпинская отмечает: «Когда употребляются понятия «биология человека», «генетика человека», «физиология человека» и т. д., то их правомерность оправдана лишь тем, что указывается «адрес» применения общебиологического, генетического, физиологического и т. д. знания. Само по себе изменение «адреса» не может автоматически изменить качество знания, полученного на других живых объектах. Необходимо его переосмысление, определенная трансформация, и в этом плане можно говорить об условности указанных наименований» (Биология и познание человека 1989: 5–6).

Если говорить о применение биологии для изучения человека, то при этом предполагается, что ее понятия и теории получены и проверены на животных. Ясно, что человек является животным и эта часть его природы описывается биологией. Другое дело, что он является еще социальным, разумным и моральным существом. Поэтому его поведение предполагает учет взаимодействия природного, социального, рационального и этического. Ни «биология», ни «физиология» не являются такими теориями, которые обусловлены исключительно особенностями своей предметной области. Ни у кого нет сомнений, что на Дарвина повлияли теории Мальтуса, что язык физиологии и медицины пронизан «моральными» различиями. Например, и биология исходит из того, что человек является вершиной лестницы живых существ. Отсюда проводится различие между биологией животных и биологией человека. Прежде всего, отмечается: а) предметное различие – человек как разумное социальное существо отличается даже от высших животных по своим физиологическим параметрам; б) признается методологическое различие, состоящее, например, в том, что над человеком нельзя производить эксперименты, подобные павловским.

Биология конституируется в качестве позитивной дисциплины, удовлетворяющей критериям строгой научности. Люди изучаются с точки зрения их происхождения, биологической эволюции, географического и климатического ареала обитания, распространения популяции в пространстве и времени, функционирования организма, наследственности и изменчивости, экологии и физиологии, особенностей поведения и т. п. (См.: Харрисон, Уайнер, Таннер, Барникот 1968). Биологи не видят принципиального отличия человека от других животных. Несмотря на то, что между млекопитающими и членистоногими, лошадьми и обезьянами тоже есть существенные различия, биология рассматривает животный мир как подчиняющийся одинаковым законам жизни. Многие биологи не видят оснований для выделения даже особой биологии человека и, тем более, философской антропологии.

Размышляя о противоположности человека и животного, духа и тела, природы и культуры нельзя ограничиться абстрактными философско-теологическими и социобиологическими дихотомиями. В современном знании о человеке произошли существенные сдвиги, изменившие традиционные водоразделы между дисциплинами. Так биология, занимающаяся описанием жизни популяций животных, установила наличие у них кооперации, дифференциации, коммуникации, а также практического интеллекта, которые прежде приписывались только человеку. Наоборот, историки и культурологи отмечают важную роль биологических факторов даже в современном обществе. Не менее ошеломляющими являются открытия микробиологии и генной инженерии, в корне изменившие традиционные представления о сохранении рода и воспроизводстве человека. Раньше полагали, что здоровый ребенок рождается у физически здоровых родителей. Однако наблюдение за цепью поколений обнаруживает непрерывные мутации и раскрывает еще одного невидимого участника процесса зарождения – микроба. Человек привык бороться с природой и рассматривает микроорганизмы и вирусы по аналогии с крупными хищниками. Они вызывают у него столь же сильный страх. Но человек выжил благодаря не только уничтожению, но и одомашниванию животных. Так и сегодня одной из важнейших задач цивилизации является превращение неуправляемых микроорганизмов в своих союзников.

Теории антропогенеза

Биология человека может быть охарактеризована как сравнительная дисциплина, ибо она сопоставляет индивидов одного вида с индивидами другого похожего вида. Это объясняет то обстоятельство, почему центральное значение приобрел вопрос о сходстве человека и обезьяны. Биология стремится построить своеобразную “лестницу живых существ”, идея которой связана с задачей доказательства единства законов эволюции, возникновения новых все более совершенных организмов. Поэтому первый и главный вопрос биологии человека касается места, которое он занимает в ряду других живых существ. Его спецификация осуществляется ходе сравнения с млекопитающими, приматами, антропоидами. В результате выявляется, что отличительные анатомо-морфологические, онтогенетические и этологические особенности человека даже от наиболее близкого ему вида значительно глубже, чем между остальными видами. Стереоскопическое зрение, форма лица, развитая мускулатура, компенсирующая превращение руки в орудие труда, большой объем черепа, мышцы лица и, прежде всего, развитие гортани и аппарата речи – все это важнейшие анатомо-морфологические преимущества. Существенным является и то, что у человека с самого начала слабее развиты участки мозга, отвечающие за сохранение инстинктов, и гораздо сильнее выражены области, например, кортекса, отвечающие за развитие высших психических функций. К числу особенностей человека относится необычайно сильное развитие центральной нервной системы, наличие у него «второй сигнальной системы», более высокое отношение веса мозга к массе тела. В настоящее время привлекает внимание функциональная асимметрия полушарий головного мозга, которая используется в концепциях антропогенеза для объяснения происхождения речи и мышления.

Таким образом, различие человеческого и животного становится весьма резким. Но логично ли мыслимым является утверждение, что особенное животное, каким является человек, настолько отличается от животного? Можно попытаться устранить данный парадокс, принимая во внимание способы удовлетворения естественных потребностей и самосохранения, которые характерны для животных и человека. Но когда видят преемственность в том, что недостаточность волосяного покрова компенсируется одеждой, а слабость когтей и зубов – оружием, то можно обратить внимание на то, что несовершенство человека и способы его компенсации определяются с точки зрения животного. Поэтому сравнение его с другими гоминидами не дает ответа на загадку человека.

Другое решение парадокса состоит в утверждении, что человек является животным и одновременно отличается от него. В отличие от редукционизма дуализм исходит из старой концепции о двусоставности человека, который имеет тело и дух. Но он сталкивается с другой трудностью – объяснением единства, которое достигается допущением о специфике человеческого тела, управляемого духом. Человек определяется либо как живое существо в биологии, как богоподобное создание в религии, как духовная субстанция, субъект в метафизике. С философской точки зрения, существует большой разрыв между открытиями палеонтологии и их истолкованиями. Фактов много, но все они уложены в крайне убогие, или фантастические схемы. Поэтому даже хайдеггеровское определение человека как просвета бытия кажется более смелым и плодотворным, чем устаревшие естественнонаучные подходы. Становление человека можно и нужно понимать не только как процесс совершенствования его нейрофизиологии, но и как создание, собирание бытия вокруг себя. Именно сегодня, когда расшифровка генетического кода показала сколь ничтожно различие человека и животного, вновь актуален вопрос о своеобразии человеческого. Проблема в том, что нельзя отрицать ни соседства, ни пропасти, отделяющей нас от животных. Человек ощущает свою близость богам, противопоставляя себя животным.

Открытость человека миру – это не открытие Бога в Иисусе Христе. Поэтому философия дистанцируется от теологической трактовки человека. Религиозно-антропологическое объяснение его происхождения столь же уязвимо, как и естественнонаучное, ибо в нем скрыто предполагается, что Бог, сотворивший Адама по своему подобию, сам в определенной стадии своего развития был человеком. Это вызвано тем, что человек оказался настолько превознесенным, что иначе, чем через резонанс с тем, кого по традиции называют Богом, невозможно вывести его происхождения. Результат, приписываемый божественному протектору, по сути, сам должен быть объяснен на основе механизма, благодаря которому произошла деанимация животного и появилась возможность открыть мир.

Человек – это не животное и не объект, но он как бы живет в них. Важное значение онтологической антропологии состоит в том, что она прояснила различие между миром и окружающей средой. Слово «окружение» содержит указание на круг, в который попадает живое существо и который должен раскрыть или разорвать человек. Открытость миру – сущностная особенность человека, признаваемая и биологами. Окружающая среда означает зависимость живого существа от природы, это своеобразная клетка, в которой оно пребывает; осуществляя бесперебойный обмен веществ, оно сохраняет и воспроизводит свой вид. Онтологической особенностью homo sapiens является экстатичность, отношение к природе не как к «клетке», а как к открытой системе. Благодаря этому образуется мир и самость, которая может формироваться самостоятельно. Теория эволюции пытается вывести происхождение человека из линии развития животного. Но это бесперспективно. Место человека в мире определяется принципиально иначе, чем место животного в окружающей среде. Отсюда «место» должно быть раскрыто не в физических, а в метафизических параметрах. Положение человека не ограничивается заданными условиями, оно определяется не границами, а горизонтом.

Культурные антропотехники

К эффективным культурным техникам формирования человека относятся такие символические институты как язык, брак, система родства, техники воспитания, возрастные, половые нормы и роли, а также война, труд и все ритуалы формирования и самосохранения группы. Эти порядки и образуют богатейший арсенал антропотехники, которая пластифицирует незавершенное природой человекообразное существо и формирует необходимые для социума качества. Речь идет о буквальном моделировании человека цивилизационными механизмами, которое осуществляется традиционно дисциплиной, воспитанием и образованием. Конечно, этих практик недостаточно для производства человека. Они, скорее, манифестируют, чем реализуют существо человека. Любой преподаватель знает то, что обучение опирается на более рутинные антропотехники доместификации.

Обучаемось мозга не является продуктом органической «сообразительности». Его драматически излишнее развитие обусловлено как раз недостатком природной приспособляемости. Важно, что большая часть структуры мозга формируется в послеродовой период. Анатомический и нейро-церебральный дрейф осуществляется в сторону накопления излишних, с биологической точки зрения, символических качеств. Благодаря этому он становится восприимчивым не столько к биологической, сколько к ситуативной и «исторической» информации. Все большую роль начинают играть не орудия воздействия на предметы, а более тонкий инструментарий символической коммуникации, на упорядочение которой и тратятся все большие усилия.

Процесс гоминизации протекал в сфере дома, который является условием эволюции человека. В свете прежних теоретических трудностей следует понимать человека как продукт того, в чем он никоим образом не предполагается. Таковым является место его производства, где средства и отношения производства совпадают.

Метафора дома позволяет представить место, как способ стабилизации внутреннего и внешнего климата, комфортабельность которого обеспечивают техническими средствами. Дом – изолированное пространство, где жители, оберегая тепло, воспроизводят интерьер внутреннего пространства, ограниченного сверху потолком, а с боков стенами. Уже древние люди ограждались от непогоды стенами, которые стали первыми средствами манипуляции климатом, в котором и протекал долгий период эволюции человека. Объяснение появления человека опирается на принцип дома, который надо понимать не архитектурно, а климатически. Очаг и пещера образовали ту свободную от непосредственного биогеографического климата нишу или сферу, внутри которой происходило выращивание человека.

Специфическим механизмом построения внутреннего пространства является инсуляция, а не селекция. Он состоит в том, что всякие нормальные сообщества создают на периферии популяции нечто вроде живых заградительных защитных стен, создающих преимущества для индивидов определенной группы, составляющих ее хабитуальный центр. (Кстати говоря, так называемая «децентрация», снимающая различие центра и периферии, опасна, с точки зрения выживания). Например, тепловым центром в первобытной орде является мать и дети. Очевидно, что внешняя селекция таким образом нейтрализуется, и важное значение приобретают внутригрупповые критерии. Даже на уровне приматов теплые отношения матери к детенышам играют решающую роль в выживании группы. Главным результатом инсуляции является превращение детеныша в ребенка. Это основано на партиципации; решающую роль играет протяженное во времени пространство мать – дитя. Все антропоиды наделены растянутым периодом детства. Это объясняется тем, что риск биологической незавершенности снижается благодаря организации внутренней защиты. Высшие организмы начинают играть по отношению друг к другу роль «окружающей среды». Их успешное развитие вызвано не просто новой экологической нишей, а продуктивной, искусственно организованной средой, внутри которой и происходит образование все более совершенных в эстетическом отношении форм.

Последствия облагораживания человека в искусственно поддерживаемом материнском инкубаторе имеют важное эволюционное значение. Прежде всего, они затрагивают закон селекции, которая становится благодаря фитнесу более пластичной. Еще социал-дарвинисты показали, что для большинства сообществ гуманоидов решающую роль играют неадаптивные внутригрупповые изменения, такие как, например, забота о сохранении и выращивании подрастающего поколения. Эволюция переходит в новую область отношений матери и ребенка (кормление грудью) и направлена на повышение стандартов сенсибильности и коммуникативности. Забота о детях в человеческих сообществах становится столь тщательной как нигде в животном мире. Можно утверждать, что именно дети были существенным фактором развития культуры и одновременно ее продуктом.

Стоило бы написать естественную историю дистанцирования от природы. Решающую роль в антропогенезе начинают играть культурные достижения. Некоторые авторы считают, что культурная история начинается с насилия, промискуитета, перверзий и ксенофобии. При чтении их работ возникает впечатление приписывания древним людям наших извращений. Между тем, они были более умеренными и естественными существами. Другие, наоборот, придерживаются концепции подавления природных инстинктов, но впадают в беспомощный идеализм. Кроме спекулятивных, существуют и научные эмпирические подходы, в которых культурные и технические достижения выводятся из биологических предпосылок. На самом деле более перспективным кажется синтез различных программ, и в их числе теория открытости человека миру благодаря процессу труда. Использование твердых орудий в древнекаменную эру привело к уникальной ситуации, когда предсапиенсы освободились от жесткой детерминированности своего тела внешней средой. Это не означает остановки эволюции тела; наоборот, в новых искусственно созданных условиях оно начинает очеловечиваться и эстетически совершенствоваться, причем в той мере, в какой удается обратить созданный инструментарий против воздействия природной среды и направить на создание сферы, внутри которой жизнь становится более разнообразной. Выключение тела не ведет и к исчезновению адаптивных механизмов отбора. Только селекция ведется теперь не природной, а искусственной культурной средой. Человек дозревает в своеобразном инкубаторе, в роли которого и выступает материнский дом.

Специфика человека становится еще более очевидной, если сравнивать скорость созревания различных систем организма. Так, у детей нейромышечная структура формируется еще целый год после рождения, который Портманн имел основание называть эмбриональным. Значение этой аномалии заключается в том, что кормление приобретает характер социокультурного воздействия и оказывает формирующее воздействие на младенца. Таким образом, в человеческом теле унаследованное от рождения и формируемое в ходе приспособления к внешней среде пластично соединяются. Это невозможно для других высших млекопитающих, ибо они переживают стадию пластичного формирования нейромышечной ткани в утробе матери и, будучи изолированными от воздействий внешнего мира, получают неизменяемый комплекс инстинктов. Поведение животных в определенных ситуациях в основном определяется независящими от индивидуального опыта унаследованными инстинктами, свойственными виду, являющимися условиями его выживания и развития. Окружающая среда предстает для животного как схема управляющая реакциями и вызывающая их, если есть внутренняя (гормональная) готовность или потребность. Решающим при этом является то, что животному не нужно «учиться» выбирать осмысленное в данной ситуации поведение, ибо оно уже заранее «знает», точнее всегда действует так решительно, как будто знает наверняка.

Данные палеонтологии обнаруживают интересную особенность homo sapiens: благодаря эффекту теплицы у них затормаживается процесс монструозолизации, что возможно благодаря сохранению внутриутробной морфологии во внеутробном состоянии. Возникает своеобразное животное-диссидент, нарушающее биологический закон созревания. Это обстоятельство было раскрыто амстердамским палеонтологом Л. Больком (Bolk 1926), который, опираясь на концепцию фотализации Портмана, развил теорию неотении. Ее суть состоит в объяснении рискованной недоношенности и затянутого детства, которые управляются в процессе эволюции эндокринологическими и хронобиологическими механизмами. Для человека характерна беспримерная инфантилизация, которая состоит в сохранении младенческой пластичности у ребенка. Это направление обеспечивается усиленной церебрализацией, которая лишь отчасти объясняется эволюционно обусловленной интеллектуализацией. Быстрое возрастание массы мозга, формирование неокортекса, рискованный рост черепа еще во внутриутробном состоянии, ведущий к раннему рождению – все это взаимосвязано и все это предполагает, что после рождения ребенок еще долго будет переживать стадию стабилизации в коллективной теплице и получать компенсацию за раннее рождение материнским теплом. Вместо 21 месяца ребенок вынашивается всего 9, а если больше, то упустит шанс проникнуть наружу. Также многочисленные эксперименты показали, что позднее рождение означает не только тяжелые роды, вплоть до гибели ребенка, но и тяжелые психологические травмы. Физическое и психическое тепло, обеспечиваемое матерью, выполняет функции защитной системы, которая еще слабо развита у младенцев.

Лицо и межличностное общение

Формирование лица – это настоящее биоэстетическое чудо. Лицо новорожденного сохраняет черты дородового состояния, и чем-то напоминает лицо не то спящего, не то покойного. Однако уже никогда оно не становится мордой животного; открывая глаза, ребенок начинает видеть мир. Лицо-это тоже просвет. Формирование лица и кожи объяснимо только в свете теории неотении. Однако биология уже не может дать объяснения чисто человеческим феноменам. Их развитие определяется организацией бытия как дома, лицо становится отпечатком жизненного опыта, а эволюция оказывается терпимой к этим вариациям. Согласно данным молекулярной биологии, только 16 % вариаций адаптированы по расовым и этническим признакам. Остальные вариации определены индивидуальным жизненным опытом.

Что такое лицо: является оно продуктом церебрализации, эстетическим или культурным феноменом? Вплоть до кроманьонцев его эволюция определялась ростом массы мозга и уменьшением челюсти. Вероятно, лицо в какой то момент человеческой истории становится эстетически значимым феноменом для полового отбора. Однако объяснения биоэстетиков выглядят несколько странными. Оставаясь верным дарвинизму, трудно допустить, что природа пошла по линии эстетизации лица, в то время как наиболее приспособленными, несомненно, являлись морды хищников. Конечно, природа создает красивые экземпляры вроде бабочек, но тогда и схему эволюции человека нужно строить по-другому: слабые, изнеженные, красивые животные выживают потому, что не представляют интереса для других видов. Скорее всего, человек – это аномалия или ошибка природы, о чем свидетельствует его недоношенность и чрезмерно затянутый период взросления. В этой биологической «бесполезности» человека В. С. Соловьев, задолго до М. Шелера, Х. Плеснера и Л. Болька, увидел не только возможность культуры, но и ее объективную необходимость.

Фасциализация является важным моментом человеческой истории. Делез и Гваттари считали, что примитивные люди обладали красивыми или уродливыми фигурами, но не лицом. Они имели голову, а в лице не нуждались. Оно не универсально: лицо Христа – это лицо типичного европейца, а не африканца. Но не смешали ли авторы родовое лицо с культурно, физиогномически и семантически оформленным лицом? Родовое лицо человека имеет универсальные характеристики, оно инвариантно. Во всех климатических поясах, во всяком периоде истории, в любой культуре, человек имеет лицо. Думается, что генезис лица, лучше всего может быть объяснён с учетом потребностей рода и праисторических форм жизни. Теплое межличностное общение играло при этом решающую роль. Между младенцем и матерью устанавливается тесное общение, в котором восхищение лицами друг друга, взаимный обмен теплыми улыбками и взглядами является решающим. То, что мы называем неудачным словом общество, изначально было материнским инкубатором, основанным на теплоте взглядов и соприкосновений.

Именно с личностного общения и начинается переход от животного к человеку. Этот антропологический переход есть не что иное, как лицевая операция. Но она не имеет ничего общего с протезированием лица в нашем индивидуалистическом обществе. Современная лицевая хирургия превращает лицо обратно в чистую доску и наносит на нее грим красоты и оригинальности. При этом устраняется как отпечаток времени, так и наследие дружеского, теплого человеческого лица.

Постепенно лицо стало знаком различия своего и чужого. Во взгляде первобытного человека отсутствовал идентификационный интерес, он излучал стремление к единству. Некоторые историки культуры, например, Леруа-Гуран, считают, что в древности не встречалось изображений человеческих лиц. Это значит, что обмен изображениями лиц не требовался. Раннее межличностное восприятие не интересовалось характерологическими признаками, оно ориентировалось на свет, идущий от лица и призывающий к доверию. Мать и ребенок как бы лучатся взглядами и улыбками. Человеческая эволюция определялась тем, насколько велика степень выражения дружественности. Как гениталии были не индивидуальным, а всеобщим выражением принципа наслаждения, так и лицо – выражением доверия. Чудо лица имеет простую формулу: оно есть приглашение к дружбе. Таким образом, лицо, являясь защитной оболочкой, оказывается открытым другому.

И древние иногда носили маску, но сегодняшняя хирургия красоты не знает жалости. Мы стремительно теряем свое лицо. Славянки исправляют курносые носы, а грузинки – высветляют волосы. Фотомодели определяют критерии красивого и некрасивого, своего и чужого. В результате лица преподавателей, изборожденные морщинами, кажутся студентам ужасно уродливыми. И, наоборот, лица молодых людей кажутся нам чужими. Подобно клипу с небольшим разрешением, эти лица привлекают лишь на мгновение и быстро надоедают. Возможно, это одна из причин того, что современные браки быстро распадаются.

Рука и орудие

Для появления человека нужны еще и другие факторы, запускающие антропогенный процесс. Он начинается с тех пор, как вещи стали изготавливаться руками, и началась история homo technologicus. «Выключение тела», осуществляющееся благодаря использованию орудий труда, является из главных факторов антропогенеза. Становление человека происходит не в естественных, а в искусственных климатических условиях. Эффект гиперинсуляции привел к эмансипации от внешней среды. Важным ее этапом становится освобождение руки. Лапа обезьяны, взявшей камень, обрела два измерения: хватательную и контактную зоны. Только благодаря руке открылась новая экологическая ниша для становления человека, и именно каменный век, время изготовления прочных орудий, оказался решающей формационной фазой становления людей.

Синтезируя высказывания Энгельса, Хайдеггера и Слотердайка (взгляды которых о роли руки и орудий совпадают) можно сказать, что обработка природы орудиями дает шанс человеку вступить в просвет, т. е. открывает примитивную истину. Именно это позволяет считать их не просто продуктом приспособления к окружающей среде в ходе биологической эволюции, а способом открытия мира. Каменные орудия есть нечто большее, чем орудия. Протыкая дыры, нанося разрезы, швыряя камни, человек стал творцом дистантной техники. Одновременно он – продукт прототехники для обработки дерева, камня и других твердых материалов. Пралюди были операторами, у которых тело оказалось выключенным из биологического процесса. Непосредственный контакт тела с окружающей средой опосредован камнем. Оберегая от негативных последствий прямого телесного контакта со средой, каменные орудия раскрывают позитивные возможности господства над объектами. Альтернативой эволюционной адаптации становится дистанция и суверенность. Человек окружает себя искусственно созданными вещами, которые задают дистанцию к природной среде и образуют своеобразную защиту от ее нежелательных воздействий. Камень – орудие бросания, разрезания и раздробления – становится и первым орудием производства средств производства. Некоторые палеонтологи называют этот период эпохой второго камня и считают производство орудия решающим критерием различия человека и животного.

Дом

Домашность является главным свойством и условием становления человека. Дом – основа гоминизации. Утверждение о бездомности современного человечества акцентирует не «жилищный вопрос». Именно в комфортабельных жилищах индивидов, добившихся независимости, отсутствует теплота межличностного общения. Наша макросфера оказывается холодной и переживает своеобразный морфологический стресс. Экономически детерминированная мобильность превращает современного индивида обратно в номада и требует постоянной смены жилья. Не случайно все более популярными становятся дома-трейлеры. Ранее жилище привязывало человека к месту, облагораживанием которого становились дом, деревня и город. Люди жили ритмом, задаваемым устройством коллективной среды обитания. Их габитус определялся искусственно созданным ландшафтом и хозяйственными сооружениями, полями, дорогами, каналами и средствами передвижения. Наоборот, сегодня происходит детерриториализация человека. В условиях телемобильности нарастает скепсис относительно «почвы». Жилище превращается в своеобразный «зал ожидания», обеспечивающий минимальный комфорт для туриста.

Нельзя забывать, что образ мира как дома опирается на доинтеллектуальные резервы. Тема созревания – главная для аграрных обществ. Центральные понятия – «семена» и «урожай» становятся основанием типологизации. Из каких семян вырастет хороший урожай, какие плоды съедобны, а какие нет – вот главные вопросы. Дом – не просто изба, ибо он спроектирован в плане взаимосвязи семян и урожая. Изба дает кров и поддерживает тепличный климат, она является местом еды и отдыха. Это машина рождения, место, где родятся и вырастают дети. При доме также есть подвал, клеть и амбар, где хранятся припасы, как условие выживания. Поэтому привязанный к земле крестьянский дом является машиной хранения. С одной стороны, он является частью ландшафта, а, с другой стороны, поле оказывается продолжением дома и других строений – амбаров, овинов, сараев, дворов, сеновалов, хлевов, конюшен и клетей. Жить – это значит сеять, убирать и хранить. И так за годом год. Крестьянский дом, по сути, был первой часовой машиной. Он задавал не столько время события, сколько время повторения и вечного возвращения. Условие сохранения жизни – умение делать припас, позволяющий дожить от одного урожая до другого. Золотое время дома, когда люди жили от урожая до урожая. Время «хроноса» и «кайроса» определяли его модальности: кладовая для семян и продуктов дает возможность дожить до нового урожая; кухня – символизирует свободу от голода. Оба строения соответствовали темпоральной структуре доместицированного бытия. В клети хранились припасы, год за годом обновляемые после уборки урожая. Здесь время предстает как длительность. Понимание преимущественного значения запаса позволяет определить дом как машину ожидания. Символом оседлости является не изба, а хранилище. Полный амбар свидетельство достатка. Сараи и овины указывают радиус освоенной территории. Аграрное общество расслаивает людей на терпеливых, способных создавать и хранить запас, и на нетерпеливых, вынужденных непрерывно искать хлеб насущный. Терпение в труде, сдержанность в потреблении продуктов и способности хранить запас переходят в другие способности, связанные не только с трудом, но и управлением, а также умением создавать, подсчитывать и приумножать капитал.

Крестьянский мир не признает проектов. Медитации его обитателей направлены на произрастание и его космические аналогии. Год крестьянина психологически переживается в религии. Вместе с тем, тот факт, что крестьянин должен посеять, чтобы получить урожай, означает, что он должен инвестировать. Так формируется понятие прибыли. Крестьянский быт формирует терпение, присущее не только индивидам, но и народам. Терпение – этос и метафизика народа: тот, кто способен ждать, пока плод созреет, предполагает неизбежность нового высокого урожая, дающего спелое зерно. Мудрость этого мира звучит так: расти и вырастешь сам.

В ходе индустриальной революции связь между «жить» и «хранить» нарушается (Heidegger 1985: 27). Современная квартира, снабженная дверями, запорами, окнами, отопительными и осветительными приборами, не хранилище, а капсула, где отдыхают после отупляющего рабочего дня. Жилище проектируется для обеспечения ночного покоя, а не для реализации дневных планов. Недаром наши квартиры располагаются в «спальных районах». Архитекторы проектируют и строят жилище как место отдыха, покоя и сна. Главным помещением в современном жилище становится спальня. Когда дом превращается в ширму для моего тела, шлем для моей головы и затычку для моих ушей, он перестает быть медиумом внешнего. Обретая изолированное жилье, человек становится бездомным.

Библиография

1. Bolk L. Das Problem der Menschwerdung. – Jena, 1926.

2. Heidegger M. Wohnung beziehen in der Haimatlosigkeit. – Vortrage und Aufsaetze, 1985.

3. Биология и познание человека. – М., 1989. – С. 5–6.

4. Многомерный образ человека. – М., 2007.

5. Харрисон Дж., Уайнер Дж., Таннер Дж., Барникот Н. Биология человека – М., 1968.

«Инакомыслие» по сложившейся отечественной традиции понимается как противостояние и критика политической системы. Между тем этот термин отражает общее неприятие традиционных методов мышления, нетипичность теоретических решений и выводов, отрицание обыденных смыслов. Теоретическое инакомыслие обозначает творческие интенции сознания, ищущего ответы на проблемы науки и искусства. Иначе, любое сомнение в истинности общепринятых норм и ценностей содержит в себе черты постмодернистского дискурса. Именно культура постмодерна утверждает нетипичность высказываний, оригинальность смыслов и образов, выходящих за границы «приспособительного существования».

Теория постмодернизма, возникшая в 70-х годах XX столетия, явилась утверждением цикличного отрицания классики. Критика и коррекция классических устоев культуры осуществлялись и ранее. Поэтому некоторые теоретики и практики постмодернизма (У. Эко) указывают на возникновение родственных постмодернизму принципов ещё в античности и в средневековье. Плюрализм и нонконформизм явно были присущи мнениям софистов и киников («Человек есть мера всех вещей…»). А в средневековом сознании проявлялись некоторые тенденции номадологии. (Тяга к странствиям, пространственному поиску истины). Модернизация исторических реалий недопустима, но поиск аналогий в теоретических интенциях возможен.

Постмодернизм, выступая моделью прогрессивного развития культуры, впитал в себя потенциальные процессы и явления, преодолел логоцентристскую парадигму с ее монотеизмом, презумпцией Должного, диктатом «законодательного разума». Один из теоретиков постмодернизма – У. Эко отмечает, что сам термин многое объясняет в природе феномена. По его мнению, наступил предел авангарду (модернизму), поскольку им выработан метаязык, описывающий его собственные тексты (концептуальное искусство). Постмодернизм – это ответ модернизму: раз уж прошлое невозможно уничтожить, ибо его уничтожение ведет к немоте, его нужно переосмыслить с элементом иронии. Теоретики и художники-постмодернисты переосмысливали не только модернизм, но всю предшествующую культуру.

Возможно, некоторые родственные импульсы следует искать в культуре романтизма. Действительно, присущий романтизму вкус к маргинальности, периферии психологического и социального, алогизму, бессознательному является одним из принципов, принятых постмодернизмом. Для романтизма характерно острое противостояние личности, овеянной крыльями гения и бездарной толпы, «сплоченной посредственности». Романтизм возникает как активное и осмысленное противостояние безликой обыденности и пресной повседневности. Подобно романтизму, постмодернизму присущи оппозиционность, критический настрой к традиционному, «классическому» взгляду на вещи и явления.

Истоки отечественного постмодернизма находятся в интеллектуальной атмосфере Серебряного века, создавшего устойчивый интерес в философской и художественной мысли к «угаснувшим культурам» прошлого. «Перелистывание» культурного наследия, составление межкультурной мозаики, а также мифотворчество русского символизма могут рассматриваться как прямые предшественники постмодернизма. Активный интерес к мифологическому обнаруживает ориентацию данного феномена на архаические формы мышления и творчества.

Постмодернистская деконструкция эпистемологической картины мира и сведение её к мозаичному переплетению смыслов и ценностей проявляется в творчестве многих современных художников, инакомыслие которых проявилось в создании новых форм и методов творчества, порой эпатирующих привычные установки на понимание искусства, как подражание природе. Тезис о «смерти искусства» свидетельствует о смерти традиционного искусства.

Приобщенность к мифу создает условия вхождения в сферы культурных архетипов и исторических нарративов, осуществляет «возможность транс-исторического бытия», что, с одной стороны, противоречит теоретическим установкам постмодернизма, провозгласившим общий отказ от метанарративов, видя в них ментальные шаблоны, но, с другой стороны, отвечает общим процессам движения современной культуры.

Ж. Делез анализировал философию Ф. Ницше с точки зрения постмодернистских принципов и отмечал близость ницшеанского «вселенского» плюрализма философским идеям конца XX века. Ницше искренне желал «придать безответственности ее позитивный смысл», – «безответственность, – по словам Делеза, – благороднейшая и прекраснейшая тайна Ницше». Безответственность и аморализм, даже некоторый интеллектуальный цинизм, становятся основой переоценки традиционных ценностей и выработки нового взгляда на реальность – «подтягивание к реальности» (Делёз 2003: 71). Инакомыслие – это и есть переоценка ценностей, точнее процесс мышления в иной системе ценностей.

Преодоление европоцентризма в постмодернизме стимулирует поиск иных культурных традиций, исходящих из принципа дополнительности культур, развивающихся по собственным региональным линиям. Особенно это касается влияния на европейскую культуру XX века классических традиций Востока, обогащение и изменение традиционной европоцентристской ментальности. В культурном интерсознании происходит расширение «видения и кругозора», благодаря включению иных точек зрения (инакозрения), преодоление регионального эгоизма.

Если предшествующие эпохи – авангард и модернизм, могут, с известными ограничениями, пониматься как монологические, пафос их развития заключался, скорее, в одновекторном воздействии научных концепций, отражающих одну из сторон реальности, то диалогичность, выступает ключевым понятием постмодернизма. Поскольку диалог по своей природе ориентирован, по крайней мере, на два мнения, постольку он отражает дискуссионность, а точнее, неопределенность интеллектуальной атмосферы культуры. Вариативный характер движения и развития выражается в теоретическом плюрализме.

Феномен диалога (полилога) основывается на многозначности ценностей, осваиваемых постмодернизмом, он определяет ситуацию не только двух, но множества сталкивающихся между собой точек зрения. Принципиальность диалогизма предполагает неизбежное появление «Другого», как носителя иной точки зрения, иных ценностей и образа жизни. «Другим» может быть субъект – носитель иной культуры. Осознание ценности «Другого» создает основу для понимания иной культуры, иной парадигмы. Вариантом такого поиска стало обращение интеллектуального слоя западной Европы к культурам Востока. Накопленный «культурный материал» как бы осваивается заново, формируя новые ассоциативные связи и оценки, возможно, для активизации последующего интенсивного развития. Современный художник остро понимает размытость культурных границ и сопоставляет в произведениях семантику различных традиций. Так, художники-нонконформисты обращались к православной традиции иконной живописи, вводя её принципы в семантику современной живописи. Актуальным становится введение «живого» предмета в ткань произведения.

Теоретическим ключом, с помощью которого возможно осознание многих проблем постмодернизма, выступила синергетика.

Синергетика как методология исследования таких сложных современных феноменов, подобно постмодернизму, предлагает широкий спектр интеллектуальных рекомендаций: «Главными посылками синергетического видения мира выступают следующие тезисы: а) практически недостижимо жесткое обусловливание и программирование тенденций эволюции сложноорганизованных систем; б) созидающий потенциал хаоса самодостаточен для конституирования новых организационных форм (любые микрофлуктуации способны порождать макроструктуры); в) любой сложной системе атрибутивно присуща альтернативность сценариев развития; г) целое и сумма его частей – качественно различные структуры; д) неустойчивость трактуется как одно из условий и предпосылок стабильного и динамического развития – лишь такого рода системы способны к самоорганизации; е) мир может пониматься как иерархия сред с разной линейностью» (Грицанов 1999: 618). Основные положения синергетики сдвигают традиционную теоретическую модель мира, стимулируют новое осмысление.

В этом процессе особое представление отводится случайности, которая рассматривается как важнейшее условие формирования и развития новых структур.

Сопряжение случайности и необходимости создает возможность рассматривать историко-культурные процессы в новом аспекте, который учитывает смыслообразующую роль случая и расширяет границы аксиоматических закономерностей. По словам И. Пригожина, «законы строгой причинности кажутся нам сегодня ограниченными случаями, применимыми к высоко идеализированным ситуациям, почти карикатурным описанием изменений наука о сложности приводит к совершенно другой (противоположной) точке зрения» (Пригожин 2001: 93).

Так, сослагательное наклонение в изучении исторических процессов превращается в важнейший научный дискурс, расширяющий исследовательские перспективы. Исследования нелинейного развития систем могут быть продуктивными при использовании нелинейных принципов, например, «скачкообразных». По словам Э. Тоффлера, становится актуальным изучение «прыжка» – диалектического скачка, в форме которого система в результате внутренних изменений перемещается на новый уровень сложности: «когда система «прыгает» на новый уровень сложности, невозможно в принципе предсказать, какую из многих форм она приобретает» (Тоффлер 2002: 497). Более сложный уровень, на который переходит система в результате изменений, не может быть сведен к простой совокупности его составляющих. Эти процессы поддаются исследованию и научному прогнозу только в новой системе координат и понятий. Изучение случайностей, флуктуаций, скачков в развитии создают эвристическую ситуацию возможного научного поиска, направленного на выявление подвижных и неопределенных явлений современной культуры, избежать при этом догматизма и схематизма. Подобное «расширенное смотрение» (применен термин из художественной системы Матюшина-Стерлигова) делает возможным более глубокое понимание процессов творчества, но также некоторых конкретных проявлений современной художественной культуры.

Для характеристики постмодернизма следует добавить игровой принцип. Подчеркнуто иронический, игровой модус самоопределения, характерный для постмодернистского мироощущения, отразился не только в художественной практике этого течения, но и в самой стилистике философствования на эту тему.

Игра есть способ нарушения любой одномерной логики, выход за ее рамки. Игра по своей природе неутилитарна, пронизана эстетическим началом, самоценна и самоцельна, иногда с трагическим исходом (выигрыш – проигрыш).

Игровой эксперимент с реальностью возможен в поле любого текстового пространства, будь то художественное творчество или повседневное поведение. Вследствие осуществления игрового принципа увеличивается свободное перемещение смыслов из текста в контекст и наоборот. Игра становится средством совмещения и смещения смыслов. В игровой ситуации отчетливо проявляет себя складчатость смыслового поля – легкого перемещения из одной смысловой плоскости в другую, условность границ понятийного и жизненного пространства. Нарративные складки, естественно вырастая из онтологической смежности постмодернистских ценностей, создают ребристую, ироническую атмосферу иносказания и иномыслия. Для постмодернистских произведений характерна метасемантика, достигаемая с помощью различных коннотативных средств. Впрочем, все эти средства можно обозначить всего лишь одним словом – игра. В многозначном смысловом пространстве спектакля (художественного действа) зритель получает право на риск, выбирая свою версию из числа возможных интерпретаций, – тогда и итог зрелища он рассматривает уже как свою собственную находку, как результат собственного свободного выбора.

Анализируя свойственный постмодернизму «индетерминизм», И. Хассан отмечает, что отдельные стороны этого понятия можно вычленить из следующих слов: открытость, ересь, плюрализм, эклектизм, случайный выбор, мятеж, деформация, номадология. О других его чертах дает представление ряд терминов, характеризующих незавершенность, антитворчество, различие, дискретность, дизъюнкция, исчезновение, декомпозиция, дедефиниция, демистификация, детотализация, делегитимизация. Терминологическая специфика настраивает исследователя на принципиальную «незавершенность», характеризующую постмодернизм как живой, идущий процесс современной культуры, находящийся в постоянном становлении. В связи с такой терминологической неопределенностью можно утверждать, что постмодернизм использует такие понятия, как «черные дыры», «размытые совокупности», «зоны близости», «римановские пространства», «бифуркации», которыми могут пользоваться как философы, так ученые и художники. Их видимая метафоричность только видима. Метафора «схватывет» процессы реальности, ещё не имеющие устойчивых научных формулировок. Использование метафор и понятий из параллельных видов деятельности способно привести к неожиданным совпадениям и эвристическим находкам.

Постмодернизм также характеризуется активным применением чисто технических приемов, происходящих из случайных «описок», пробелов в рукописи, наложений текстовых и смысловых швов, длиннот и пустот в тексте, в постоянном ощущении незаконченности, в принципиальном стремлении «не ставить точку» и т. п. Через все эти знаки проходит единым порывом воля к незавершенности, аффектации, политике тела, познания тела, эротики тела, аффектации во всем, имеющие отношение к индивидууму, как главной цели гуманистического дискурса европейской культуры. Поэтому следует назвать эту тенденцию индетерминизмом, подчеркнуть ее плюралистический характер. Обращение к пограничным сферам свидетельствует о постмодернистском расширении «ментального пространства», стремлении раздвинуть «границы мира».

Поскольку, постмодернизм в наибольшей мере проявляется в современном художественном творчестве, то его характеристики имеют прямое отношение к художественной культуре в целом. Так, своеобразие современного гуманизма пронизано двусмысленностью, нерешительностью, рассеянностью и деконструктивностью в искусстве и в его теориях. Из этого следует, что всякая двусмысленность либеральна; она настраивает нас на принятие множественности творчества и увеличивает нашу терпимость, к различиям самого разного рода.

Процессы посткультуры поляризуют художественную деятельность, выделяя сферы власти идеологии и протеста. Теория «Открытого произведения» У. Эко выступает методологией интерпретации произведения, предстаёт как создание «поля коммуникативных возможностей. Таким образом, любую художественную форму (картину мира) можно рассматривать как «эпистемологическую метафору». Задуманное художником может осуществиться только в случае принципиальной открытости, свойственной любой художественной форме и ведущей к увеличению информации. Любое нетрадиционное суждение может быть непризнанным носителем истины.

Вектор времени предстает не столько «предвидением ожидаемого, сколько ожиданием непредвиденного», воплощаясь в «поле стимулов». Для достижения данных целей художественная форма открытого произведения состоит из «минимальной информации и требует максимальной избыточности». «Открытое произведение», как сжатая кожа, покрыто множеством информационных складок и стимулирует творчество в любой сфере культуры. От складчатой поверхности в глубины художественного смысла тянутся скрытые корни, образуя ризоморфные ассоциации и сопоставления. Данная установка лежит в основе динамичной и прогрессивной модели западной культуры. Именно такая стратегия интеллектуального развития становится прогрессивной, что дает право рассматривать ее как модель элитарной творческой деятельности, симметрии личности и культуры.

Библиография

1. Грицанов А. А., Мезяная К. Н. Синергетика // Новейший философский словарь. – Минск, 1999.

2. Делёз Ж. Ницше и философия. – М., 2003.

3. Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. Новый диалог человека с природой. – М., 2001.

4. Тоффлер Э. Третья волна. – М., 2002.

Сегодня, когда мир сдвинулся, и множество людей отправились в иные страны, стремясь обрести там новое «место бытия», тема интеграции, существования на стыке культур стала чрезвычайно актуальной. В данной статье автор попытается рассмотреть некоторые аспекты этого сложного процесса, опираясь на материалы, выходящие в современной Германии. Каждый год немецкие филологи определяют «главное слово» года, способное передать самое важное событие (явление) уходящего времени. При всей несерьезности подобного занятия – а оно имеет место и в соседней Швейцарии и Австрии – филологические игры не так уж легковесны: взяты они из злободневных внутриполитических дискуссий, и кусочек немецкой (австрийской, швейцарской) жизни, беспорно, передает. В 2007 году таким термином для Швейцарии стало слово «Sterbetourismus» – страшноватый термин, отразивший новую реальность жизни страны. В Швейцарии разрешено умерщвление неизлечимо больных людей по их желанию, и теперь в страну пребывают стремящиеся уйти из жизни из соседних стран. В Австрии словом года признано «Bundestrojaner» – название шпионских программ, тайно внедряемых в компьютеры. Злая ирония термина в первой его части («Bund…»), утверждающая, что функцию Джеймса Бонда берет на себя само государство.

В Германии на слуху в 2007 году было слово («Klimakatastrophe») – экологическая катастрофа, а антисловом (есть и такое понятие!) в XXI веке признано «Menschenmaterial» (См. Мучник 2008:13).

Однако, если следить за русскоязычными изданиями, охотно цитирующими немецкие источники, пожалуй, не менее популярный термин в стране – «ИНТЕГРАЦИЯ», содержание которого еще не имеет достаточно четкого толкования.

С тех пор, как поток граждан других стран стал наводнять Европу легальным и нелегальным путем, когда другой язык, другой образ стали привычными реалиями людской толпы благополучных старинных городов, перед европейскими государствами возникла естественная проблема: как и что делать с многочисленными «другими». Недавний опыт ряда развитых европейских стран, часто сопрягаемый с политическим стрессом, убедил в необходимости всерьез заниматься проблемами эмигрантов. «Динамика перемещения людей сегодня колеблется от страны к стране», – утверждает социологическая служба Gallup, проводя опрос в 82 странах мира, 26 % жителей которых готовы выехать за их пределы. Парадоксально, но потенциальные эмигранты есть и в благополучной Европе: в Великобритании и Германии – по 27 %, во Франции – 18 % и т. д. Каково быть мигрантом – человеком, старающимся уйти от прошлого, но еще не вошедшего в культуру нынешнюю?

Еще в 30-е годы, размышляя о миграции, американский социолог Роберт Эзра Парк ввел понятие «маргинальный человек», человек на границе двух социокультурных сфер. По его мысли, маргинальность вынуждает на существование в двух мирах, толкает встать на путь «межкультурной адаптации». «Маргинальный человек – всегда более цивилизованное существо», – утверждает Парк. «Однако, внутренне он неизбежно проживает конфликт, столкновение прежних культурных ценностей с новыми, с принципиально иным образом жизни. По разным причинам маргинал выбирает половинчатые решения – живя в иной стране, в другой социокультурной среде он старается общаться только с соотечественниками, говорить на языке покинутой Родины. Одно из характерных проявлений маргинального конфликта – комплекс иностранца, характеризуемый постоянным нервно-психологическим напряжением и чувством психологического дискомфорта. У мигранта возникает страх, связанный с возможностью нанесения ему морально-психологического ущерба со стороны чужой языковой и социокультурной среды в условиях своей полной психологической незащищенности» (Левицкий 2007: 5). Процесс адаптации иногда растягивается на десятилетие и более, и только активное заполнение жизни новыми впечатлениями, новыми знакомствами помогает заполнить пустующее эмоциональное пространство.

В немецкой политической лексике термин «ассимиляция» – однозначно негативного характера, и упоминать его не принято. «Интеграция» мыслится, как нечто абсолютно противоположное. По мнению М. Бемер, уполномоченной правительства ФРГ по делам иммигрантов, «интеграция – это равноправное соучастие в немецкой жизни, но также признание Германии и наших ценностей». В стране, где уже сегодня проживает 15 миллионов с миграционным прошлым и более 7 миллионов из них не являются гражданами, споры и дискуссии на больную тему продолжают быть актуальными. Неким дополнением к теме стало недавнее выступление турецкого премьер-министра Р. Т. Эрдогана на «кельнской арене» перед шестнадцатитысячной аудиторией своих соотечественников. Эрдогана обвинили в проповеди национализма, «реанимации давно ушедших страхов» и т. д. Напомним, что в Европе сегодня проживает около 5 миллионов турок, в том числе 3 миллиона – в Германии. Не вдаваясь в детали нашумевшего выступления турецкого политика, по свидетельству очевидцев восторженный отклик среди соотечественников вызвала главная идея его выступления. «Вы наши, мы любим вас, где бы вы не находились!» – утверждал Эрдоган, затронув самую естественную и самую болезненную для иммигранта тему – тему общности, сопричастности со страной, наконец, личностной необходимости… Так, в давно оговоренном интеграционном ряду: постижение другого языка, наличие образования и работы, появляется еще одна составляющая – приобщение к политической жизни страны, участие в выборах разного уровня. Несмотря на активность иммиграционного потока, Германия в решении данной проблемы явно отстает от европейских соседей. Так, проживающие в Великобритании иностранцы участвуют не только в муниципальных, но и парламентских выборах; имея право на легальное проживание в Ирландии, иностранцы с 1963 года участвуют в муниципальных выборах; Дания, а затем и Швеция ввели избирательное право для иностранцев в 1974 и 1975 годах.

Надо признать, что немецкие политики уже начинают осознавать абсурдность ситуации, и не случайно в канун земельных выборов призыв услышать голоса эмигрантов прозвучал на форуме СПД. Привычный баланс на политической арене ФРГ сегодня нарушен, цветовая гамма (политические партии здесь традиционно имеют определенный «окрас») достаточно причудлива – так что подобные воззвания можно воспринимать и как рекламный шаг. Но активность начинают проявлять и интеграционные советы городов. Так, в земле Северный Рейн-Вестфалия они обратились с соответствующими резолюциями в муниципальные органы, настаивая на введении избирательного права и для иммигрантов без немецкого гражданства. По данным немецкой статистики, процесс получения гражданства для иностранцев в стране стал более интенсивным: в 2006 году его получили почти 125 тысяч человек, что на 6,5 % больше, чем годом раньше. Предыдущая волна натурализации была в 2000 году, когда гражданами Германии стали 186 тысяч 700 иностранцев (Партнер 2007: 9).

Определенную роль в понимании иммигрантов как политической силы страны сыграли и организационные мероприятия. Так, в Бонне прошел уже упомянутый форум, подготовленный фондом им. Фридриха Эберта социал-демократической партии Германии. В июле 2008 г. в Нюрнберге состоялся 1-й объединительный форум российских соотечественников на немецкой земле (Еременко 2008: 3). Русская диаспора ФРГ – одна из самых больших в странах «традиционного зарубежья», насчитывающая, по некоторым оценкам, примерно 4 миллиона человек. Не случайно местом встречи стал и старинный Нюрнберг, где каждый десятый житель – выходец из стран бывшего СССР. Впрочем, сам термин «российский соотечественник» оказался «камнем преткновения» для участников форума, представителей многочисленных конфессий, диаспор, общин и организаций, говорящих, впрочем, на одном языке, объединенных единой – русской культурой. Участников волновали достаточно прагматичные проблемы и, выдвинув расширительное толкование (соотечественники – выходцы из республик бывшего СССР), они к этой теме больше не возвращались. Но если учесть, что зарубежных соотечественников сегодня насчитывается 25–30 миллионов, содержание понятия требует более принципиального осмысления и проработки.

Попытаемся представить его повседневное бытие – то, с чем сталкивается иммигрант в процессе вхождения в другую культуру. Многочисленные газеты, журналы и брошюры, издаваемые на русском языке, несмотря на разную политическую ориентацию, полны информации, в той или иной степени полезной для иммигранта. Это прежде всего сведения в области немецкого права, в котором, по свидетельству самих немцев, они и сами не очень компетентны. Еще бы! Германским обществом управляет 1707 законов и 2648 предписаний («Контакт» 2007: 9), что бывшему советскому гражданину кажется просто фантастическим. Более того: вся эта правовая махина достаточно подвижна, отдельные ее положения и предписания меняются, что, естественно, осмысляется, и время от времени комментируется специалистами. Профессия юриста весьма доходна в Германии, ибо пройти в одиночку через законодательный лес не под силу местным гражданам, а, тем более, нашим землякам. Правовые ловушки видятся повсеместно, дилемма «можно или нельзя» раздирает мигранта, привнося в достаточно непростую повседневность дополнительные стрессы. По мнению специалистов, «психологическая напряженность, чувство потери или лишения друзей, статуса, профессии, собственности нередко вызывает тревогу и чувство неполноценности» (Левицкий 2007: 5).

Добавим еще одну причину – недостаточное, а иногда и полное отсутствие знания немецкого языка. Немецкий язык – бесспорно, язык великой европейской культуры. Ни одна нация не подарила миру такого числа музыкантов, поэтов, философов… Список немецких мыслителей высочайшего уровня неисчерпаем: Агриппа Неттесгеймский, Альберт Магнус, Рудольф Бультман, Теодор Адорно… наконец, Кант, Гегель, Шеллинг, Шлегель, Хайдегер, Ницше, Шопенгауэр… Это великолепное изобилие имен мыслителей имеет, с точки зрения филологов, и языковой корень: грамматическая упорядоченность предполагает и упорядоченность в голове. Все это так. Но автору статьи все же понятнее высказывание английского лингвиста Ричарда Порсона, иронически заметившего: «человеческая жизнь слишком коротка, чтобы изучать грамматику немецкого языка».

С 2005 года в Германии (т. е. с того времени, когда мощный поток эмигрантов из стран СНГ иссяк и, как свидетельствует немецкая статистика, в 2006 году в страну приехало только 3000 человек, в большинстве своем, этнических немцев, языком преимущественно владеющих), изучение немецкого для мигрантов стало обязательным. Курсов существует множество и собирают они, подчас, людей, для которых единственным общим языком действительно становится немецкий. Возникшая «немота» подталкивает к более динамичному освоению чужой речи, однако, путь этот связан с теми самыми трудностями психологического характера, о которых мы говорили ранее. К тому же, в процессе обучения учителя постоянно меняются, и создается ситуация, где «обучающие», в сущности, не отвечают за конечный результат, а значит, за одними курсами следуют другие, и только собственные способности и реальное усердие приводят к желаемому результату. Впрочем, несмотря на сложности среди определенной категории населения планеты Земля, немецкий всегда пользовался популярностью: в вузах ФРГ обучается 240 тысяч иностранных студентов. Приезжают и из России, но более всего из Китая – 27 тысяч человек. В Европе более 20 лет существует студенческая программа «Эразмус», предполагающая, что по окончанию хотя бы одного семестра, кандидат может поехать по обмену на срок от 3 месяцев до года, получая небольшую стипендию (110 евро в месяц). В перспективе Евросоюз планирует вложить в «Эразмус» 3,1 миллиарда евро, выдавать в два раза больше стипендий и довести количество студентов по обмену до трех миллионов. Самыми востребованными среди молодежи и сегодня остаются англоязычные страны: язык Вильяма Шекспира, по данным 2005 года, изучало 78 % студентов. Затем следует немецкий – 7 %, а третье место поделили испанский и французский; итальянский для изучения выбрало всего 2 %. (Задорожникова-Дюбаа 2006: 4).

На страницах западных изданий встречаются целые подборки восторженных отзывов участников «Эразмуса»: «после такого международного опыта я стал уверенней в себе», «мне кажется, я никогда бы не поняла, что такое единая Европа, если бы не приняла участие в Эразмусе…», «Я познакомился с другой культурой…». (Задорожникова-Дюбаа 2006: 4).

Желание учиться за границами своей страны остается стабильно высоким во всем мире и молодые россияне здесь совсем не исключение. Это и возможность увидеть мир, и престиж западного образования, и как следствие – достижение большей конкурентоспособности на западном и отечественном рынках труда. Список позитивов можно продолжить: международные контакты, быстрый карьерный рост, освоение новейших технологий. Источником финансирования учебы для россиян становится полная или частичная университетская стипендия, временное трудоустройство, иногда – ставка ассистента, собственные средства. Впрочем, сегодня вряд ли можно говорить об «утечке мозгов», по крайней мере, по этому каналу. Доля россиян не так уж и велика, многое решают финансы. По прогнозам социологов, к 2020 году плата за обучение в зарубежных вузах вырастет в 3 раза, при том, что все эти высказывания еще не были откорректированы международным экономическим кризисом! Да, в 2003 году Россия подписала Болонскую декларацию и сегодня центры и представительства ряда европейских университетов открываются в наших городах. Однако, российское образование редко признается в западных странах и, по горькому замечанию одного из соотечественников, «госдиплом журналиста вкупе с четырехлетним опытом работы по специальности в университете того же Бордо не стоит ровным счетом ничего» (См.: Задорожникова-Дюбаа 2006: 4).

Мигранты с высшим образованием стали в последнее время проблемой и для немецких должностных лиц: в 2005 году за Германией был признан статус страны иммигрантов, а значит – разрабатываются и специализированные программы, учитывающие и тех, кто в стране происхождения окончил высшее учебное заведение. Почти растрогали размышления одного из профессоров Ольденбургского университета – первого в стране предложившего программу для дипломированных иммигрантов из стран СНГ. В 2004 году Университет принял 17 наших соотечественников на педагогический факультет, позднее посчитав возможным после двух лет обучения получать квалификацию бакалавра по специальности «межкультурная педагогика». В немецких школах не хватает сегодня учителей, и ольденбургский профессор сетовал, что приезжают специалисты, а их возможности никто, практически, не использует. Замечу, что эти небольшие шаги навстречу были сделаны только по отношению к поздним переселенцам – российским немцам, среди которых, кстати, 40 000 учителей. Недавно опубликованные материалы Института изучения рынка труда и профессий при Федеральном агентстве по труду (ИИРТП) выявили, что доля безработных среди лиц с высшим образованием самая высокая: «… образование, полученное в странах исхода, с огромным трудом поддается конвертированию в работу и заработок… Профессиональное образование поздних переселенцев – недостаточное для успеха на рынке труда ФРГ, причем шансы у выпускников вузов – самые низкие» (Полян 2007: 12). Напомню, что поздние переселенцы – уникальная группа иммигрантов, по сути, таковыми и не являющаяся. С момента вступления на германскую землю они становятся гражданами ФРГ, в отличие от других приехавших, стремящихся получить этот желанный статус. Здесь с работой еще сложнее, образовательный уровень мигранта вообще не берется в расчет, и, как с горькой иронией отмечает одна из приехавших, «изначально для нас предусмотрена самая низшая социальная ступенька, независимо от нашего образования, опыта работы в странах, из которых мы приехали, личного потенциала и желания принести пользу государству на том поприще, где отдача от нас была бы большей» (См.: Шева 2007: 15; Бальцер 2008: 1). В подобном контексте оптимистические заявления ряда политиков о том, что тот или иной регион вот-вот полностью решит проблему занятости, видится лукавством или иллюзией. Здесь (как, впрочем, и в большинстве европейских стран) не столько работу подыскивают по месту проживания, сколько меняют адрес в зависимости от перспектив занятости. Европейский союз сегодня проживает очень непростые моменты, осложненные мировым финансовым кризисом. В Германии к тому же это и сложная политическая реальность, явно буксующая образовательная программа, отстающие, (несмотря на многолетние вливания) восточные земли… Сама работа оказывается предметом спекуляции: берут на короткое время, предельно удлиняя день – до минимума сокращая оплату и т. д. На страницах западных изданий сегодня появился термин «новый пролетариат». «Это иммигранты, их потомки, безработные и даже студенты», – отмечают французские издания. По их мнению, на родине Интернационала насчитывается (2006) 7 миллионов «бедных трудящихся», которые не в состоянии заработать себе на жизнь… Процесс «пролетаризации» не обошел стороной и выпускников высших учебных заведений, интеллектуальные круги: невозможность работать по специальности, немотивированные увольнения, нереализованная мечта о государственной службе. Наконец, «адский ритм работы является уделом не только рабочих, стоящих на конвейере. От него не в меньшей степени страдают кассиры, телефонные операторы, представители других профессий» (Б. Е. 2006: 2).

Дети – особая категория среды мигрантов: они избавлены от груза былых лет и интеграционные процессы – обретение языка, способность к контакту с немецкими сверстниками, постижение азбуки повседневннности протекают у них интенсивно и плодотворно. Однако, и им приходится сталкиваться с ситуациями, когда даже обыденные явления получают разную интерпретацию в школе и дома, приводя к внутреннему разладу. Многоязычные дети начинают познавать языки с малолетства, часто до трех лет, иногда процесс продолжается до пяти-восьми лет. Специалисты говорят в этом случае о первичном овладении языками или о постижении двух первых языков. В процессе взросления ребенок часто «перерастает» родителей в знании немецкого языка, что усложняет взаимопонимание поколений, порождая иронически-снисходительное отношение младших к старшим. А вообще – надо ли тратить время и усилия на овладение языком покинутой родины? Эта тема волнует многие двуязычные семьи. Приведу аргументы из книги Тове Скутнаб-Кангас, подтвержденные и собственными наблюдениями. Выросшая на пересечении двух культур, двух языков – финского и шведского, она убеждена: родители, отказавшиеся от родного языка, встретятся в дальнейшем с серьезными испытаниями. Ребенок взрослеет, вам хотелось бы рассказать ему о чем-то важном для вас, но сделать это на чужом языке очень трудно, а вашего ребенок не знает. Он не может понять и разделить ваши мысли и переживания, язык – средство общения – превращается в барьер между поколениями» (Маген 2007: 7).

Впрочем, а на каком русском изъясняются сами родители? Прожившие в Германии семь-восемь лет говорят на лингвистической смеси русского и немецкого языков; если добавить к этому многочисленные украинизмы (в стране проживает множество иммигрантов из Украины), то очевидно, что повседневное языковое общение явно не на высоте. Как ни забавно, продолжает засорять речевое пространство русскоговорящих и наше отечественное телевидение, которое многие здесь за рубежом активно потребляют. Американские и английские сленговые нормы, манера поведения отечественных ведущих голубого экрана, рожденная детской мечтой поразить все и вся своей «нездешностью», в равной степени разрушительна для соотечественников здесь и там.

По мысли Аллы Сергеевой, преподавателя русского языка, много лет проработавшей за рубежом, «… слово – это не только речь, но и выражение национального духа, строя мыслей и чувств. Использование языкового мусора в виде модных иностранных словечек несет в себе определенную информацию о человеке». И продолжает: «… от реалий и реальности никуда не деться. Именно потому, что это реалии и реальности нашего дня. А чужие ужимки и словечки нам не нужны, поскольку это не реальность, а фикция – сорняки, занесенные на нашу почву ветром глобализации» (Сергеева 2004: 13; Сергеева 2006: 14).

Аналогичные претензии высказывают и ревнители чистоты немецкого языка. Десять лет тому назад в Германии прошла реформа правописания, но ею остались недовольны 55 % респондентов Института изучения общественного мнения. Allens-Bach-Institut зафиксировал и опасения 65 % немцев в отношении состояния языка (Проблема. 2007:11). Причины до боли похожи: падение популярности книг, проникновение иностранных слов и, в первую очередь, англицизмов, небрежное отношение к языку при написании SMS и электронных сообщений. Несмотря на сетования относительно языкового засорения, социологический опрос показал, что именно английский занимает первое место в языковом рейтинге, далее идут французский, испанский, а на четвертое место впервые вышел китайский язык. Уровень грамотности немецкого населения, по мнению специалистов, за двадцать лет практически не изменился: в тестах участники допустили примерно то же число ошибок, что и их сограждане за предыдущие годы. Поэтому резюме немецких лингвистов достаточно спокойное: язык – явление динамичное и вводить его в более строгие правила нет необходимости. А недавно представители федеральных земель передали в Еврокомиссию петицию с требованием придать немецкому статус официального языка ЕС, что предполагает обязательный перевод на язык Гете и Гейне всех официальных документов.

Однако, вернемся к двуязычным семьям и возможностям получить дополнительное образование на родном языке. В Германии это не проблема: русские центры есть в большинстве немецких городов и основой воспитательной системы является, конечно, знание русского и литературы – языка, обогащенного чтением Толстого, Гоголя, Чехова, Булгакова, не искаженных нелепым вкрапливанием немецких слов и примитивностью оборотов. Сегодня это кажется почти чудом – ведь современные дети постепенно уходят от мира настоящей литературы, читая, преимущественно, детективы и фэнтези невысокого уровня, пугаясь самого слова «классика». Работают в русских центрах люди творческие, и базовые предметы постепенно «обрастают» музыкой, рисованием, элементами логики и математики, театральными студиями. Последние становятся важной частью языковой среды, где слово приобретает некую зримую выразительность. Педагоги мюнхенского центра сценических искусств «Спектр» увлеченно рассказывали мне, как в короткий срок менялись студийцы: уходила зажатость, боязнь общения, рождалась пластика, координация движения, музыкальность (См.: Носова 2007: 8). Все же не будем обольщаться: занятия родным языком и литературой проходят, как правило, раз в неделю; все остальные дни поглощает немецкая школа или гимназия. Поделюсь своими ощущениями посещения подобного детского спектакля: после наивного сказочного действа было и «последействие». За награждением и посвящением в актеры всех участников начались театральные игры. Играли все: взрослые и дети, немцы и русские, все вместе. Удовольствие, радость общения даже для нас, неучаствующих, были столь велики, что возникла крамольная мысль: может именно им, юным, и дано реализовать пресловутую интеграцию, сохраняя язык своей страны, свободно вовлекаясь в другие культурные горизонты – и без всяких ссылок на «сложность процесса».

Библиография

1. Бальцер Т. Уборщица с высшим образованием // Партнер, Дортмунд. – 2008. – № 2.

2. Б. Е. Санкюлоты XXI века // Русская мысль, Париж. – 2006. – № 37.

3. Еременко Ю. Форум соотечественников // Партнер, Дортмунд. – 2007. – № 8.

4. Задорожникова-Дюбаа С. Гранит науки с западным привкусом // Русская мысль, Париж. – 2006. – № 37.

5. Контакт, Кельн. – 2008. – № 39.

6. Левицкий В. Иммиграция. Как преодолеть душевные конфликты // Партнер, Дортмунд. – 2007. – № 7.

7. Маден Е. Стоит ли родителям говорить с ребенком на неродном языке? // Партнер, Дортмунд. – 2007. – № 5.

8. Мучник С. Главное слово года // Партнер, Дортмунд. – 2008. – № 1.

9. Носова И. На перекрестке культур // Рубеж, Нюренберг. – 2007. – № 8 (32).