Гордиев узел Российской империи. Власть, шляхта и народ на Правобережной Украине (1793-1914) Бовуа Даниэль

ПОДВЕДЕНИЕ ИТОГОВ:

1864 – 1914 годы

Выявление и описание различных социальных структур Правобережной Украины конца XIX – начала XX в., анализ эволюции каждой из них в отдельности и их взаимодействия в условиях настойчивой и последовательной политики русификации этого региона дают основания для констатации, что русская колонизация, с последствиями которой современная Украина столкнулась после распада в 1991 г. советской империи – наследницы имперской России, была практически завершена на Левобережной Украине к моменту ликвидации Екатериной II в 1764 г. Гетманщины, а на Правобережной продолжалась на протяжении всего XIX в. Следует подчеркнуть, что при этом российской власти не удалось, несмотря на все русификаторские усилия, элиминировать поляков из этого региона. Описываемые явления происходили в относительно недавнем прошлом, а потому стоит обратить внимание на то, насколько глубоко они повлияли на сознание ныне живущих.

Политиков и дипломатов поразила сила, с которой после распада СССР проявились национальные тенденции. Однако не настало ли время государственным мужам, вместо того чтобы цепляться за удобные, столь стабильные и «успокоительные» схемы, предлагавшиеся в эпоху тоталитаризма, переосмыслить происходящее, применив комплексный подход? Прежде всего это касается осознания всей сложности географической и исторической ситуации.

В переломные моменты, подобные нынешнему, каждый народ нуждается в четком осознании своего прошлого. Для поляков, несомненно, наступило время признать колониальный характер своего присутствия на Украине, откуда они в конечном счете были изгнаны. Можно дискутировать и утверждать, что давнее, продолжавшееся свыше четырех веков, польское господство на Правобережной Украине носило скорее феодальный характер, подтверждением чему являлся автохтонный характер многих крупных родов, ополячившихся в XVII в. Однако отношение к местному населению и тип эксплуатации в латифундиях, направленной преимущественно на экспорт, указывают, несмотря на отдельные детали, на колониальный характер польского присутствия.

Тематика данной части книги оформилась сама собой: вплоть до начала Первой мировой войны все экономические, социальные, культурные и этнические проблемы были связаны с борьбой за землю, а также с борьбой между различными представлениями о «воображаемой родине».

Несмотря на всю энергичность и последовательность в проведении царским режимом политики по вытеснению польских землевладельцев, ее результаты оказались посредственными. Польские землевладельцы, которым в 1863 г. принадлежало 5/6 имений Правобережной Украины, в 1914 г. продолжали владеть почти половиной всех земель. Столь упорное сопротивление, обусловленное почти мистическим культом земли, не было столь же успешным, как в Литве и Белоруссии, но было гораздо успешнее попыток русских помещиков сохранить дворянское первенство в землевладении в коренной России. Значительное сокращение землевладения русского дворянства, вызванное «естественным» процессом банкротств в результате перемен, наступивших после отмены крепостного права, шло, несмотря на меры государственной поддержки «первого сословия», намного быстрее, чем ослабление польского землевладения в Западном крае. А ведь польские землевладельцы, в противоположность русским, подвергались постоянному давлению со стороны властей, что, по замыслу русификаторов, должно было ускорить упадок и продажу их имений.

Польскому дворянству удалось ограничить алчное посягательство российских сановников на земельную собственность на Правобережной Украине после Польского восстания 1863 – 1864 гг. (144 конфискации польских имений) и ослабить тяжесть особого, штрафного налога, взимаемого с поляков. Было существенно умерено и стремление властей к «усилению русского элемента» в этом регионе. Указ от 10 декабря 1865 г., запрещавший полякам покупать землю, вынуждал к продаже ее русским, однако польские землевладельцы научились обходить запрет с помощью фиктивных аренды и залога, продажи иностранцам, пожизненных дарственных на землю. Готовность же чиновников закрывать на все это глаза покупалась взятками.

Решительное намерение властей достичь паритета между поляками и русскими в землевладении наталкивалось на не менее упорное стремление поляков избежать сокращения площади землевладения. Добиться этого им удавалось благодаря постоянному росту прибылей. Инициированный Дрентельном закон 1884 г., ограничивавший аренду до 12 лет, а залог до 10, создание Комиссии по выявлению злоупотреблений, деятельность которой, несмотря на широкомасштабность, оказалась бесплодной, – типичные примеры бессилия царской бюрократии. Правда, в конечном итоге в 1896 г. властям все-таки удалось добиться количественного паритета между русским и польским землевладением на Украине с помощью ряда мер – таких как, например, запрет на получение поляками кредитов в Дворянском банке, созданном в 1885 г., запрет (введенный А.П. Игнатьевым в 1890 г.) на передачу земли в пожизненную собственность, а затем и запрет на покупку части наследства и, наконец, ограничение передачи собственности по наследству (только по прямой линии и между супругами). В 1898 г. русские помещики владели 3380 тыс., а польские – 3080 тыс. десятин земли.

Тем не менее 3386 польских имений, по данным 1890 г., несмотря на потери, продолжали играть существенную социально-экономическую роль. В первой главе этой части прослежена длительная история польско-русской конкуренции в землевладении и впервые приведены полные статистические данные о крупном польском землевладении на Украине.

Более 78 % имений не превышало 100 десятин земли каждое, около 1/4 имений насчитывало от 1 тыс. до 80 тыс. десятин земли. Более чем полусотней лошадей могло в 1912 г. похвастаться каждое третье имение. Небывалый расцвет, предопределенный техническим прогрессом, полностью компенсировал непрерывные политические репрессии против поляков. Развитие железнодорожной сети (как магистральных дорог, так и узкоколеек) на Украине в 1870 – 1880-е гг. существенно повысило мобильность людей и радикально облегчило перевозку товаров, подняв тем самым уровень жизни. Директор Общества юго-западных железных дорог Витте сумел тесно связать новый вид транспорта с производством зерна, сахара и торговлей лесом.

Беспрецедентное накопление капитала обеспечило значительное развитие экономики. Однако, как было показано, «житница» Украины приносила доход лишь крупным землевладельцам-экспортерам, чьи прибыли значительно превышали прибыли помещиков Левобережной Украины и Великороссии, тогда как большинство украинского крестьянства еле сводило концы с концами.

Экономический перевес сохраняла группа из примерно 40 крупнейших производителей зерна и владельцев мукомольных заводов, которые сумели выдержать падение европейских цен 1884 г., принеся тем самым значительную выгоду российской казне и, в перспективе, поспособствовав введению золотого рубля. Русско-польский экономический союз был особенно заметен в винокуренном производстве, которое давало значительно большие прибыли, чем продажа зерна на внутреннем рынке. После того как в 1890 г. правительство позволило строить винокуренные заводы в сельской местности и после выкупа государством права на продажу алкоголя (что принесло изрядный барыш производителям), Всероссийский съезд виноделов в Москве, собравший самых богатых промышленников-аристократов, где поляки спокойно заседали вместе с русскими, оставалось только сравнить с Земским собором.

Производство сахара также успешно развивалось, в еще большей степени символизируя экономический бум на Украине. Из 251 сахарного завода Российской империи 48 принадлежало полякам, кроме того, поляки получали от 15 до 25 % дохода от еще 75 заводов. Распространение культуры сахарной свеклы привело к изменению сельского пейзажа и традиционного ведения сельского хозяйства. Появились новые социальные группы: пролетариат и техническая интеллигенция. На рынке установил свою монополию «синдикат» производителей сахара, в котором поляки также играли заметную роль.

Возросшая нужда помещиков в наличных деньгах (адаптация к требованиям рынка, инвестирование, спасение имения от банкротства и продажи) привела к массовой вырубке более половины лесов. Жизненно важная для помещиков торговля лесом имела далекоидущие негативные последствия для окружающей среды. Она значительно ухудшила условия жизни крестьян, для которых лес продолжал оставаться традиционно важным источником пропитания.

Польские помещики, как правило дворяне, укрепившие свое положение с помощью капитала, переживали невиданный до этого времени экономический подъем. Красивые усадьбы, роскошь или просто достаток, многочисленная прислуга, высокий уровень жизни способствовали укреплению в польских помещиках чувства превосходства, не чуждого им и до восстания 1863 г. Менее зажиточные помещики вели жизнь gentlemen farmers за бортом общественной российской жизни, гордясь своими настоящими или мнимыми добродетелями.

В свою очередь, наиболее богатые пытались забыть о параличе общественной и гражданской жизни, принимая активное участие в работе Киевского сельскохозяйственного общества и скрывая сугубо меркантильные интересы за патриотическими речами. Именно в этой среде была сформулирована ультраконсервативная программа краёвцев, имевших определенное влияние в 1905 – 1907 гг.

Это элитное по своему происхождению, состоянию, экономическому положению общество, насчитывавшее около 20 тыс. человек, захлестывалось «крестьянским морем», украинским миром. Русские помещики, которых, в сущности, было столько же, сколько и поляков, не были на виду, поскольку в большинстве своем жили в Петербурге или Москве.

Несмотря на то что жестокое обращение эпохи крепостного права постепенно уходило в прошлое, потомки крепостных продолжали находиться в зависимости от польских или русских помещиков. В основе конфликтных ситуаций лежала ярко выраженная диспропорция в земельном владении. Стремительный естественный прирост населения привел к тому, что крестьянские семьи уже не могли прокормиться с небольших земельных наделов.

Население трех исследуемых губерний, увеличившись вдвое за 40 лет, достигло в 1897 г. 9560 тыс. человек, 90 % которых были сельскими жителями, включая 6 миллионов потомков крепостных. Остальные жили на землях, принадлежавших казне, царской семье и православной церкви. Упомянутые 6 миллионов украинцев занимали 4010 тыс. десятин, тогда как семи тысячам крупных землевладельцев (как польских, так и русских) принадлежало около 6500 тыс. десятин. Налицо был земельный голод.

Соседские отношения помещиков и крестьян дополнительно осложняло наследие феодальной эпохи – сервитуты (ограниченное право крестьян пользоваться какими-либо угодьями в помещичьем имении) и чересполосица. После недолгого периода (1863 – 1866 гг.), когда власти вели прокрестьянскую политику с целью ущемить поляков и завоевать доверие украинского народа, революционная опасность со стороны народников и социалистов побудила царизм к новому сближению с землевладельцами, в том числе польскими. В очередной раз царская армия стала оказывать помощь польским помещикам при подавлении беспорядков. Крестьянские волнения напоминали по своему характеру жестокую жакерию, готовую разразиться в любой момент из-за признания незаконности выпаса крестьянского скота или геодезической съемки наделов, в которой крестьяне всегда видели обман.

Мы отмечали, что село постоянно бурлило, а отношения крестьян с помещиками зашли в тупик. Последние могли лишь предложить патерналистские уступки и раскошелиться на умеренную благотворительность. Вряд ли в сложившейся ситуации можно было найти какое-то разумное и гуманное решение проблемы. В то время как царские чиновники в Петербурге говорили о патологическом кризисе гражданского сознания у крестьян и необходимости возобновить телесные наказания, польские помещики тщетно силились оградить себя от враждебного крестьянского мира, возводя ограды и копая рвы вокруг своих владений. Они считали украинских крестьян «своим людом», несколько инфантильным, покорным и отсталым, пока этот «люд» не превратился в табун диких лошадей, опасных мятежников, которых следовало укротить. Ни самые преданные последователи Толстого, ни те, кто жаждал приобщить заблудших соседей к идеалам Запада, ни социалисты не знали, как выйти из социального кризиса на Украине, приведшего к потрясениям 1905 – 1907 гг.

Царские власти могли «выпустить пар», позволив крестьянству Правобережной Украины переселяться в Сибирь, однако долгое время не решались на это, стремясь дополнительно усложнить жизнь польским помещикам. В этом была причина и запоздалого – только после 1911 г. – введения столыпинской реформы в полном объеме. В последовавший революционный период символом выхода накопившихся за долгие десятилетия противоречий стали горящие усадьбы помещиков.

Данная проблематика представлена в этой части в новом свете на основании неопубликованных источников. Судьба же деклассированной польской шляхты на протяжении 1863 – 1914 гг. описывается и вовсе впервые. Какое-то время я, так же как и другие историки, полагал, что эти 300 тыс. людей, потерпевших кораблекрушение в водах истории, растворились в массе украинского крестьянства. Однако оказалось, что, несмотря на то что в 1830 – 1840-х гг. эти люди были официально отнесены к однодворцам, они сохранили свой земельный статус, продолжая оставаться чиншевиками. Данная группа сохранила чувство принадлежности к шляхетскому сообществу, хотя с административной точки зрения она давно к нему уже не принадлежала.

Изучая эту terra incognita, мы увидели, что данная социальная группа подвергалась наибольшей дискриминации среди всех жителей Украины. Архивные дела фонда киевского генерал-губернатора содержат информацию о позорной акции, проводившейся польскими землевладельцами совместно с российской властью, которая до сих не была описана в историографии.

Вместо того чтобы урегулировать проблему деклассированных так, как это было сделано с бывшими крепостными, то есть предоставив им земельные наделы (что, кстати, было сделано в 1867 г. в отношении чиншевиков казенных имений), генерал-губернатор Безак по политическим соображениям предпочел отдать бывшую шляхту (которую в 1868 г. окончательно причислили к крестьянам или мещанам) на милость помещиков, которые издавна разрешали этой шляхетской бедноте пользоваться наделами за небольшую чиншевую плату. Но новые капиталистические реалии вступили в противоречие с архаичным проявлением шляхетской солидарности. Теперь чиншевики, платившие, как правило, символический натуральный чинш, стали преградой для передачи земли в краткосрочную прибыльную аренду. В третьей главе этой части освещена масштабная акция по выселению, которую крупные землевладельцы – в основном поляки, но иногда и новые русские помещики – осуществляли на протяжении почти полувека. Чтобы отобрать у чиншевиков землю, они не останавливаясь даже перед разрушением целых сел на территории своих владений. В этом им каждый раз помогала царская армия.

Каждый из этапов этой исторической драмы показывает степень причастности и соучастия царской власти. Первые тревожные сигналы дошли до Александра II лишь в 1876 г. в отчетах волынского и киевского губернаторов. Темп выселений с 1880 г. снизился, но принятие Положения 9 июня 1886 г., вроде бы предусматривавшего пересмотр «прав» этой несчастной группы, привело к очередной волне выселений, несмотря на отчаянное сопротивление чиншевиков.

Нами установлено, что благодаря этому Положению четверть чиншевиков все-таки получила землю, но остальная часть оказалась выброшенной на улицу, пополнив массу бездомных в Российской империи. Все жалобы, с которыми они обращались в административные органы, были оставлены без ответа. Еще даже в 1903 – 1904 гг. министр Сипягин рассматривал возможность массового переселения в Сибирь 43 тыс. этих несчастных из одного лишь Новоград-Волынского уезда. Поэтому не вызывает удивления тот факт, что попытки польских национал-демократов восстановить шляхетское единство в 1905 – 1906 гг. были обречены на провал. Идея национальной общности, возрожденная в остальных частях польских земель, не могла найти на Украине ни малейшего отклика, несмотря на усилия некоторых охваченных раскаянием землевладельцев. Достойные пера Данте сцены выселения бывшей шляхты окончательно уничтожили былую шляхетскую солидарность. Крупные польские помещики стали мыслить по-капиталистически, «современно» и «рационально».

Отдельная глава этой части книги посвящена не менее острой борьбе двух господствующих, новой и старой, сил на Украине. Это была борьба за души (война между православием и католицизмом) и разум (борьба в сфере просвещения) местного населения. Методы ее ведения говорят сами за себя. Желанное единство общерусской нации никогда не было достигнуто. Империи так и не удалось «переварить» захваченные Екатериной II западные территории.

Никогда не доверявшая украинским крестьянам, отринувшая бывших «собратьев», которые в новых условиях стали обузой, польская землевладельческая шляхта все-таки нуждалась в опоре. В данном исследовании мы постарались представить группы, находившиеся в орбите ее влияния и способствующие укреплению ее позиций.

Ближайшим попутчиком крупных землевладельцев стало получившее подтверждение Герольдии малоземельное польское дворянство, которое имело право и было вынуждено учиться, чтобы овладеть какой-либо профессией. В этой ситуации оказалось примерно 50 – 60 тыс. человек, среди которых выделялась городская интеллигенция и официалисты (техническая интеллигенция), тесно связанные с крупными имениями. В состав первой группы входили врачи, учителя, юристы, зачастую проникнутые идеями позитивизма, порой считавшие, что «новое справедливое общество» не так трудно построить. Вторая группа была востребована для ведения дел в крупных землевладельческих хозяйствах, хотя к ней помещики зачастую относились пренебрежительно. Именно в этой узкой, активной и очень мобильной прослойке распространялись социалистические идеи. Многие польские интеллигенты сблизились с русскими социалистами, порвав с польскими национал-демократами. Эта группа состояла из официалистов, то есть технических работников сахарных и винокуренных заводов, фабрик по производству сельскохозяйственных машин, управляющих, интендантов, а также наемных служащих в имениях, владельцами которых нередко уже были не поляки, а русские. Это были люди зажиточные, иногда даже богатые. Однако достаточно быстро им пришлось столкнуться с суровым последствием «перепроизводства» таких технических кадров – безработицей. Особенно пострадали менее квалифицированные специалисты. Новоучрежденные организации по содействию в трудоустройстве не могли справиться с безработицей. Эта интеллигенция после 1906 г. политически сплотилась либо в рядах профсоюзных организаций левого толка, тяготевших к российским левым, либо правого, близких к польской национал-демократии.

Не находя ни понимания, ни общего языка со своим ближайшим и самым многочисленным окружением, т.е. с украинским крестьянством и бывшей шляхтой, самые богатые польские землевладельцы обратились к евреям или к «пришлым» социальным группам, готовым служить им по доброй воле или по принуждению.

Самыми давними помощниками землевладельцев были евреи, число которых на Правобережной Украине достигало одного миллиона. Однако среди них лишь тонкая прослойка, около 10 тыс. человек, привлекалась для работы в польском поместном хозяйстве. Они были нужны как посредники (факторы), а также как арендаторы, с помощью которых, несмотря на строгость репрессивного законодательства, поляки смогли передать в аренду свыше 800 тыс. десятин, т.е. почти треть своих земель (при этом другие 10 тыс. евреев предоставляли такие же услуги новым русским помещикам). Осознавая невозможность обойтись без помощи таких евреев, польские помещики в то же время не скрывали пренебрежения и к ним, и вообще ко всему еврейскому населению 330 «частных городов и местечек», принадлежавших полякам. Это пренебрежительное отношение к евреям отразилось на страницах единственного польского печатного органа западных губерний – еженедельника «Kraj». Однако подобные проявления не идут в сравнение ни с силой русского антисемитизма, который расцвел после принятия «майских законов» 1882 г., ни с озлобленностью украинцев, особенно ощутимой в многочисленных погромах тех лет.

Для черной работы на сахарных заводах и на свекловичных полях крупные землевладельцы завозили на Украину рабочую силу из глубины России, в основном русских крестьян. Из-за отсутствия трудового законодательства эти люди становились жертвами обмана и мошенничества вербовщиков. Эти несколько десятков тысяч жестоко эксплуатируемых сезонных рабочих внесли свою лепту в углубление разрыва помещиков с местными крестьянами, обостряя до предела социальные конфликты.

Последнюю группу, чье присутствие на Украине давало польской элите возможность в какой-то мере избегать непосредственного контакта с украинским крестьянством, а одновременно подписывать выгодные контракты на аренду и вырубку лесов, составляли 200 тыс. немецких и чешских колонистов, которых польские помещики приглашали в основном в Волынскую губернию. Они навлекали на себя зависть остальных социальных групп, особенно среди украинцев, все сильнее страдавших от земельного голода. Свои претензии были и у деклассированной шляхты, чьи чиншевые наделы помещики отбирали и передавали в аренду колонистам, а также у польской технической интеллигенции, считавшей, что лучшие должности достаются иностранцам, и, наконец, у русских, видевших в этих людях троянского коня, посланного Бисмарком.

Таким был melting pot1556 на Правобережной Украине в канун Первой мировой войны. Он мало походил на грезы живущих в XXI веке любителей сельских идиллий.

Заключение

Удалось ли нам ухватить и воссоздать хотя бы часть искалеченной и так долго фальсифицировавшейся истории? Я не претендую на то, что моя позиция – позиция иностранца и стороннего наблюдателя – гарантирует лучшее видение, чем то, которое на сегодняшний день удалось представить местным историкам. Не знаю, удалось ли мне в представленном изложении добыть из палимпсеста очередных национальных трактовок какое-то новое более или менее приемлемое для всех убеждение в том, что в первую очередь необходимо научиться толерантному отношению к памяти «других».

Я происхожу из страны, где уже какое-то время тому назад смысл истории стал восприниматься иначе, где на практике осуществляются идеи «критического патриотизма», не связанного стереотипными подходами и переосмысливающего собственные позиции и собственный образ. Читатель мог заметить, что я не воспринимаю архивные материалы и историографию как то, что дает исследователю уже готовые формулы-клише, навязывающие определенные выводы, или как ответы на вопросы, к изучению которых уже не стоит возвращаться. Несмотря на существующую полифонию различных способов видения прошлого, я постарался уйти от традиционных национальных нарративов и представить свое мнение, основанное на трезвом поиске относительной истины и на представлениях о правах человека.

Бывает, что зарубежные историки стараются обратить на себя внимание, повторяя то, что исследуемые ими страны хотят от них услышать. Истинная любовь к исследуемым народам должна быть более требовательной. Отстраненная позиция иностранного исследователя, иное мышление может дать возможность этим народам осознать какие-то важные аспекты их собственной истории, на которые они не обращали внимания или сознательно замалчивали. Именно такой подход к истории способствует более высокой оценке знания и науки, приближает историков к идеям XVIII в. о создании настоящей республики просвещенных в мировом масштабе. Французы должны признать, что, например, благодаря основательным американским исследованиям они иначе стали воспринимать себя и свою историю. Возможно, данное исследование французского автора поможет российскому читателю по-иному взглянуть на собственную историю, обратить внимание на ее аспекты, не только неизвестные широкой аудитории, но зачастую и исследователям. Моя работа написана под влиянием как Фуко и Бурдьё, так и уже давно известных в России Монтеня и Вольтера. Именно поэтому при изучении чрезвычайно интересного и особого мира Российской империи я старался оставаться на позиции активного и конструктивного скептицизма, глядя на Россию так же критично, как смотрю на свою страну. Читатель мог заметить, что я зачастую смешиваю историю с этикой, живо реагирую на излагаемый материал, возмущаюсь, иронизирую или смеюсь, осуждаю или одобряю. Мне никогда не удавалось спокойно просматривать архивные дела, сохраняя мнимую объективность, которая, по сути, равна пассивности. Я относился с живым участием к жизни тех различных групп, история которых открывалась передо мной. Я сопереживал и давал оценку судьбам людей, поскольку убежден, что история – ничто, если она не служит материалом для размышлений, для формирования поведения, для совершенствования гражданских позиций. Нам повезло жить в эпоху деконструкции устоявшихся жестких схем. После долгих десятилетий господства национализма и империализма наконец представилась возможность поставить во главу исследовательских интересов человека и без обиняков назвать по имени проявления глупости, тщеты или великодушия, которые были свойственны в числе прочих людям, ставшим героями этой книги. Испокон веков для Theatrum Mundi1557 характерны и разум, и бессмыслица. Историк же в силу обстоятельств является инсценировщиком шекспировских трагикомедий.

Однако за каждым из занавесов, скрывающих части этой трилогии, кроются факты, располагающие скорее к размышлениям и грусти, чем к радости. Выводы были уже представлены в трех отдельных итоговых заключениях. Естественно, это не последнее слово в историографии, каждое поколение историков должно перерабатывать то, что удалось достичь предыдущему. Тем не менее я смею надеяться, что в течение какого-то времени новые материалы и выводы этой работы будут служить своеобразным трамплином для последующих открытий и интерпретаций. Мне представляется важным подчеркнуть эффективность регионального подхода в понимании функционирования общеимперских механизмов. Огромная территория и региональное разнообразие Российской империи делает необходимым выйти за рамки изучения исключительно высших институтов власти. В то же время мы видели на этих страницах, сколь много значили изменения и колебания в политике центральных властей, обусловленные как международной ситуацией, так и личностным фактором (смена царей, министров, членов комитетов, губернаторов, высших чиновников).

Самым неожиданным и поразительным выводом, к которому мы пришли в ходе изучения 125-летнего периода (начиная со времени присоединения Правобережной Украины к Российской империи), стало то, что усилия по интеграции, ассимиляции, русификации закончились для царских властей неудачей. С момента разделов Речи Посполитой и до Октябрьской революции властям не удалось справиться с зарождавшимся и набиравшим силу украинофильством и решить «роковой» польский вопрос. Вплоть до 1830 г. в изучаемых трех губерниях, именуемых тогда еще «польскими», сохранялись все атрибуты польского прошлого, включая сеймики, судопроизводство, школьное образование и польский язык, используемый наравне с государственным. Более того, даже и впоследствии, несмотря на отделение «фальшивой шляхты» от настоящего польского дворянства, крупные польские землевладельцы сохранили не только свое высокое положение, влияние на народ, но и задавали тон экономическому развитию Юго-Западного края. Это произошло потому, что над стремлением властей – подчас неистовым – «очистить» этот регион от поляков верх всегда брало уважение тех же властей к крупной земельной собственности. Как видим, этот святой для русского дворянства принцип стал помехой в деле полного элиминирования польских помещиков на Правобережной Украине. Любое выселение поляков, предпринимавшееся властями, производилось на основании права, временами граничащего с произволом, но права. Можно предположить, что, если бы среди русских дворян оказалось больше желающих переселиться на Украину, законы были бы соответствующим образом переписаны, и «польский вопрос» ушел бы в небытие.

Проведенное исследование полностью подтвердило вывод Стивена Велыченко о «недоуправляемости» империи. Не вызывает сомнения тот факт, что до 1840 г., т.е. до упразднения Литовского статута, власти не могли осуществлять контроль над крепостными. Украинцы были для поляков, хотели они того или нет, «своим людом». Это отношение практически не изменилось даже с отменой крепостного права в 1861 г. Долгое время в польских руках оставалось судопроизводство, поскольку даже тогда, когда согласно новым правилам требовалось привлекать русских судей, их просто не удавалось найти в нужном количестве. Именно нехваткой русских кадров и страхом властей перед преобладанием поляков на Украине объясняется тот факт, что введение земств в этом регионе раз за разом откладывалось и состоялось лишь в 1911 г. Исполнителей для окончательного овладения захваченным, или, как было принято говорить, «присоединенным», краем всегда не хватало. Не хватало не только русских, но прежде всего не хватало земли, находившейся в собственности российского дворянства. Ведь земля была фундаментом, на котором зиждилась сама суть дворянства, главной пружины государственного аппарата. Именно поэтому стереотип «польского пана» утвердился задолго до 1920 г.

В связи с этим можно вслед за Алексеем Миллером говорить о разных версиях русификации. Действительно, процессы русификации различались в зависимости от места и времени ее проведения. Однако разве это повод, чтобы оправдать сам общий ход ее? На это каждый даст ответ в соответствии с собственным видением и убеждениями. Были периоды несомненного обострения имперской идеи, когда, к примеру, Екатерина II захватила восточные земли Речи Посполитой, якобы исключительно из любви к «единоплеменникам», которыми были презираемые крепостные, пусть и лишенные «племенного» сознания, но в первую очередь лишенные всяких гражданских прав, или когда генерал-губернатором Юго-Западного края был назначен Д.Г. Бибиков, или когда А.П. Игнатьев прилагал все усилия к уничтожению польской собственности на этих землях. В то же время были периоды ослабления подобной политики, как, например, при Александре I, раскаивавшемся в том, что совершила его бабка, или при Николае II, вынужденном пойти на уступки в 1905 – 1906 гг. Тем не менее действия целого ряда советников и чиновников – Державиных, Панкратьевых, Карамзиных, Желтухиных, Масловых, Васильчиковых, Безаков, Катковых – дают основание утверждать, что «общерусская идея» была постоянно, с начала и до конца изучаемого периода, связана с великорусским господством. Причина слабости беспощадной политики ассимиляции заключалась в недостаточной реализации принятых решений. Несмотря на то что в Российской империи постоянно принимались все новые и новые законы, это зачастую способствовало лишь появлению очередного тома Полного свода законов, а не осуществлению буквы закона на деле.

Украинский народ, самая многочисленная группа из трех главных объектов изучения в этой трилогии, изображался новым общественно-политическим элементом, как прекрасно показал Миллер, скорее лишь в дискуссиях интеллигенции, общественности двух российских столиц и крупных городов, а не на месте, в украинской глубинке. Эта неспокойная, бурлящая масса украинского крестьянства явилась ставкой в борьбе за господство в юго-западных губерниях между прежними хозяевами этих земель, поляками, и новыми претендентами на господство, русскими. Читатель видел, что царские власти то поддерживали украинское крестьянство в его стремлении улучшить свое материальное положение (не раз эта помощь была значительно большей, чем в случае русских крестьян), крепче связать себя с православной церковью, то, наоборот, выступали против крестьян, помогая польским помещикам усмирять крестьянские бунты и наводить порядок. Можно сказать, что украинцы постоянно находились между молотом и наковальней. Как русской, так и польской стороне было свойственно абстрактное чувство любви к украинскому народу. При этом каждая из сторон была убеждена, что украинский язык и культура ближе к их собственным корням. Однако когда пришло время усмирять национальные движения, власти вновь столкнулись с проблемой «недоуправляемости», связанной нехваткой полиции и армии. При этом польская сторона, оказываясь перед таким же вызовом, постоянно обращалась за помощью к российским властям. В свете результатов проведенного исследования особенно необоснованными представляются обвинения, которые русские националисты выдвигали в конце XIX в. против поляков, заявляя, что те якобы поддерживают украинцев и всегда готовы объединиться с ними против России. Впрочем, в том же самом польские националисты обвиняли русских.

Соперничавшие на протяжении 125 лет за господство над этим краем силы не заметили, как в самой массе местного населения, за власть над которым они вели борьбу, все больше крепло сознание собственной самобытности. У каждого из претендентов на господство был свой образ идеальной родины – великой Речи Посполитой от моря до моря или объединения всех исконно русских земель. Проиграла каждая из сторон, не сумев понять сути и силы нового движения.

Кажется, что эти сложные трехсторонние взаимоотношения уже давно в прошлом, однако они все еще дают о себе знать. После более чем семидесятилетнего периода стерилизации памяти настало время, чтобы совместными усилиями разобраться в фактах и понять основы, на которых создавался исторический нарратив каждой из трех наций. Фанатизм и нетерпимость не помогают познанию прошлого. Стоит опасаться как воскрешения старых, так и создания новых мифов о нем. Единственная возможность противостоять этой тенденции – не бояться взглянуть друг другу в глаза и не умалчивать о мрачных страницах собственной истории. Основой возвращения к национальной гордости, лишенной комплексов и склонности к агрессии, должны стать полная открытость и прямота в вопросах интерпретации российско-украинско-польской истории. Мечты об общем доме не являются для меня пустыми словами, и я надеюсь, что когда-нибудь они будут претворены в жизнь.