Гордиев узел Российской империи. Власть, шляхта и народ на Правобережной Украине (1793-1914) Бовуа Даниэль

Винокуренное производство

Процветанию во всех трех губерниях крупного земельного хозяйства способствовал указ 1890 г., предоставлявший новые льготы в винокуренном производстве. В сущности, он лишь расширил привилегию, которой пользовалась небольшая группа землевладельцев еще до отмены крепостного права. Правительственные распоряжения 1861 г. способствовали созданию промышленных винокуренных заводов главным образом в городах, которые передавались в концессию помещикам-дворянам, по большей части полякам, способным платить крайне высокие налоги. Это привело к упадку значительного числа небольших винокурен в имениях, которые были источником традиционного обогащения шляхты. Только в Киевской губернии из 350 винокуренных заводов, существовавших в 1861 г., осталось 239 в 1870 г., 152 – в 1872-м, 108 – в 1883-м. В этот период объем продукции не упал, но шел процесс концентрации производства, а это вызывало многочисленные жалобы губернатору со стороны мелких производителей, вынужденных закрывать свои предприятия. Кроме значительных прибылей, помещики теряли также и продукты переработки, годные, например, на корм скота. Промышленные же винокуренные заводы, напротив, процветали также благодаря отмене налога за превышение норм производства, установленных ранее государством1440.

В период 1883 – 1890 гг. как польская, так и русская пресса в унисон возмущались подобными ограничениями. По мнению Яна Илговского, рост числа сельских винокуренных заводов никоим образом не мог способствовать распространению алкоголизма, поскольку все зависело от надлежащего воспитания. Илговский не говорил, о том, кто должен был заняться воспитанием народа, зато с радостью воспринял известие о том, что Киевское общество сельского хозяйства и сельскохозяйственной промышленности обратилось в Департамент неокладных сборов Министерства финансов с протестом по этому поводу. В Общество наряду с русскими и еврейскими производителями, например губернатором С.Н. Гудим-Левковичем, Адельгеймом и Штейном, входили поляки В. Козаковский, Лашкевич, Б. Вежбицкий, Мошинский, Рудницкий и Чарновский.

Согласие Петербурга было встречено ими как победа, и дело попало на первую полосу еженедельника «Kraj» в начале марта 1891 г., когда разрабатывались правила по применению указа от 4 июня 1890 г. Введя налоги на крупные винокуренные заводы, которые использовали большое количество мелассы, поступавшей с сахарных заводов, и уменьшив налоги на малое винокуренное производство, указ дал землевладельцам, обеспокоенным закрытием границ для экспорта зерновых, неожиданную возможность расширения винокуренного производства. «Kraj» даже впал в лирический тон. Газета почти откровенно призывала поляков воспользоваться случаем и не дать русским предпринимателям обойти их. «Kraj» публиковал данные о том, что необходимо для перспективных инвестиций, и подталкивал польских помещиков взяться за дело. Газета сообщала, что 88 винокуренных заводов Подольской губернии, 9 из которых производили половину всей продукции, были вынуждены сократить производство наполовину, освободив место для 30 «смелых» предпринимателей. Но газета задавалась вопросом, сумеют ли воспользоваться таким «фантастическим случаем» и преодолеть некоторые «обветшалые суеверия» «наши землевладельцы средней руки»? Через месяц А. Гилевич вновь счел необходимым их к этому призвать1441.

Отношение к винокурению среди польских землевладельцев Правобережной Украины не может не вызывать интереса: если литовские поляки агитировали за создание обществ трезвости среди близких им крестьян-католиков, украинские поляки без угрызений совести спаивали «схизматиков» – украинцев. А русские не колеблясь спаивали свой собственный народ по всей империи. Новые условия винокуренного производства были разработаны А.С. Ермоловым, директором Департамента неокладных сборов, в скором будущем министром земледелия и государственных имуществ, который знал, что акцизные поступления от продажи алкоголя являются важнейшим источником прибылей государства. Охвативший помещиков энтузиазм уже через четыре года привел к кризису перепроизводства. Для обсуждения этой проблемы в 1894 г. в Москве был созван съезд 500 производителей, который стал одновременно свидетельством полной интеграции крупных польских землевладельцев с общеимперскими интересами. Наряду с русскими помещиками и прибалтийскими немецкими баронами в нем принимали участие граф Феликс Чацкий с Волыни, М. Еленский, представитель Ю. Хрептовича из Белоруссии, Х. Корвин-Милевский из Литвы. Это собрание самых богатых дворян, которое Милевский сравнивал с допетровскими земскими соборами, решило убить одним ударом двух зайцев. В 1895 г. по совету московского съезда государство взяло на себя монополию на продажу алкоголя, которой в Западном крае до этого времени традиционно занимались по преимуществу евреи. Тем самым это решение увенчало антисемитскую акцию, начатую в 1882 г.1442

Как ни парадоксально, но постепенно внедрение государственной монополии на продажу алкоголя принесло помещикам юго-западных губерний дополнительное обогащение, и эта тенденция сохранялась до 1904 г. В сущности, эта реформа лишала их давней привилегии – отдавать свои постоялые дворы и корчмы в аренду евреям. Государство решило возместить эту потерю. В городах право на сбыт было выкуплено, а по селам – достаточно хорошо оплачено. Из этого источника в период 1897 – 1911 гг. землевладельцы западных губерний получили 41,5 млн рублей. Самые богатые, естественно, получили наибольшее возмещение. Например, за свои корчмы под Бердичевом графиня Тышкевич получила 330 тыс. рублей, князь Любомирский за корчмы под Ровно – 249 тыс. рублей. Тем не менее Витте очень быстро вернул казне эти суммы, и государство обогатилось благодаря лучше контролируемым поступлениям от продажи алкоголя, а винокуренные заводы, в свою очередь, увеличили производство алкоголя1443.

Такая своеобразная реакция правительства на бедность собственного населения и такое оригинальное средство пополнения бюджета, особенно при одновременном поощрении экспорта зерна, привели в восторг владельцев имений, открывавших все новые и новые винокуренные заводы. Об алкогольном буме в империи говорят следующие цифры1444:

В отличие от других регионов империи, где четырехкратное увеличение производства водки обеспечивалось ростом производства картофеля, на Правобережной Украине площади, отведенные под эту культуру, увеличились ненамного. Так, с 1891 по 1900 г. в трех юго-западных губерниях площади под картофелем увеличились лишь вдвое (с 64 200 до 130 тыс. десятин), но по сравнению с 2,9 млн десятин под зерновыми эта цифра была незначительной1445. На Украине производили знаменитую житную водку, благодаря чему в карманах польских помещиков оседали значительные суммы. Как и в случае с крупными производителями зерна, польские владельцы крупных винокуренных заводов (часто это были одни и те же лица) не имели оснований жаловаться на российское правительство. Рост их благосостояния помогал предотвратить вытеснение и дробление польских имений. Политическое же сближение с русскими дало о себе знать в 1905 – 1907 гг.

Сахарные заводы

Ничто не приносило таких больших доходов, как производство сахара. По примеру Сенкевича поляки из других бывших польских земель называли своих украинских собратьев «сахароделами». В этом прозвище была как доля зависти, так и оттенок презрения. В предыдущей части уже шла речь о зарождении этого вида промышленности до 1863 г.1446 Поляки пользовались льготами, предоставляемыми царским правительством. Настоящий подъем этой отрасли пришелся на 1881 – 1883 гг.

Однако на начальном этапе, несмотря на поддержку со стороны государства, включавшую, например, высокие пошлины на ввозимый из-за границы в начале 1860-х гг. колониальный сахар, внедрение нового вида продукции даже в условиях отмены крепостного права продвигалось медленно. Многочисленные мелкие сахарные заводы с «открытым огнем», сушествовавшие в помещичьих имениях за счет рабского труда, приходили в упадок. При этом достаточно быстро начался процесс объединения предприятий с большими инвестициями капитала, иногда иностранного, и с привлечением наемного труда, о чем еще пойдет речь.

Первенство было за Киевской губернией. В 1878 г. объем переработки сахарной свеклы достиг здесь 5 800 тыс. берковцев, тогда как в Волынской губернии, где к 1875 г. было всего семь сахарных заводов, перерабатывалось 243 тыс. берковцев. В 1880 г. общая стоимость выработанного в Киевской губернии сахара составляла от 6 до 8 млн руб., а в Волынской – 2,9 млн. В отчетах губернаторов, кроме приводимых данных, говорилось также и о банкротстве некоторых заводов в связи с дороговизной дров (до 1890 г. уголь практически не использовался).

Однако этот относительный застой сахарная промышленность преодолела благодаря новым техническим возможностям. После 1881 г. старая технология добычи сока из свеклы с помощью гидравлического пресса была заменена диффузорами и фильтрующими прессами, благодаря чему выход сахара из одного берковца вырос с 35 фунтов до 1 пуда 30 фунтов. Почти полное прекращение импорта в 1877 г., вызванное требованием платить пошлину твердой валютой, стимулировало предприятия в России, тем более что с этого времени и до 1882 г. в Западной Европе ощущалась нехватка сахара, поэтому она стала хорошим рынком сбыта. Очень выгодные контракты заключались в Гамбурге, Лондоне, Марселе, Кельне, а также и в Константинополе1447.

Еще до появления комиссий винокуров и производителей зерна в Киеве в Обществе сельского хозяйства и сельскохозяйственной промышленности возникла идея создания «совещательного органа». В связи с этим производители сахара юго-западных губерний обратились в Министерство финансов 24 марта 1881 г., чтобы получить такие же возможности, какими располагали петербургское и московское общества. Правительству, остерегавшемуся засилья поляков в этом обществе, потребовалось три года, чтобы принять решение. В конечном итоге, после серии повторных ходатайств, 3 февраля 1883 г. «совещательный орган» был разрешен1448.

Экономический кризис на Западе позволил удерживать высокие цены на сахар в 1881 – 1884 гг., что привело к значительному росту как его производства на Украине, так и энтузиазма среди помещиков. «Kraj» клеймил аморальность финансовой лихорадки и легкость заработков на акциях, большая часть которых принадлежала полякам. В то же время в публикуемых на его страницах статьях сквозило восхищение снизошедшей на эти земли капиталистической манной: «Ведь сахар в любом виде, начиная с темно-бурой мелассы и заканчивая белым, словно снег, и твердым, как горный хрусталь, рафинадом, дает практически исключительное право владеть этими столь желанными для каждого рублями», – писал Ян Карвицкий в 1883 г. Тот же еженедельник, сообщая из номера в номер о курсе цен на сахар, с энтузиазмом констатировал перемены, ставшие следствием развития капитализма. Традиционные киевские контракты, «потеряв свой ярмарочный характер», превращались «в съезды сахароваров, промышленников и коммерсантов», а потому длились дольше, с конца января до конца февраля, в ожидании завершения цикла сахарного производства. Дивиденды же сахарных заводов колебались от 15 до 25 %.

Прибыли, получаемые поляками благодаря сложившейся конъюнктуре, не могли не вызывать зависти у русских помещиков Украины. Появившаяся в редактируемом Пихно «Киевлянине» 11 февраля 1883 г. статья произвела впечатление разорвавшейся бомбы. Газета сообщала, что в скором времени ожидается введение запрета на производство сахара лицам, не имеющим права покупать землю в юго-западных губерниях, т.е. полякам и евреям. Эта журналистская утка дает представление о накале соперничества. В свою очередь, поляки очень боялись прихода на украинский рынок немецкого капитала: «Целый Культуркампф слетелся, словно вороны на добычу. Целая армия немецких промышленников вторглась в Киев, соблазнившись большими доходами от сахара, чтобы вытянуть заработанные рубли. Удастся ли им это – вот в чем вопрос, поскольку конкуренция огромна, а предложения превышают спрос».

Однако, несмотря на опасения возможного сужения рынка, он продолжал расти. Сахарное производство привлекало многих помещиков, получавших от возделывания сахарной свеклы доход на 50 % больше, чем за обычную аренду. В Киеве началось строительство здания новой торговой биржи1449.

Между тем агрессивное развитие новой отрасли стало беспокоить помещиков средней руки, которые почувствовали, что они являются объектами манипуляции и даже эксплуатации. В октябре 1883 г. после пребывания в Киеве французский консул в России Эдмонд Молинари написал статью для парижского экономического журнала «Journal des conomistes», где резко критиковал эксплуатацию рабочей силы и уничтожение лесов. Тогда же эти вопросы были затронуты в изданной в Киеве на польском языке брошюре «Сахарное дело»1450. Русскоязычная пресса, в свою очередь, от имени мелких русских помещиков, которых на Украине было больше, чем крупных землевладельцев, выражала обеспокоенность в связи со спекуляциями на сахарном рынке. «Одесский вестник» остро высказался по поводу нового гидравлического пресса, «называемого мощью капитала»; эту тревогу разделял и польский автор, писавший под псевдонимом «Бонавентура», который 4 октября 1883 г. выступил в еженедельнике «Kraj» с резкой критикой так называемых благодеяний упомянутой промышленности, которая якобы давала рабоу и содействовала развитию сельского хозяйства: «Красивые слова, но всего лишь слова». Инвестируя, сахарные заводы всегда зарабатывали на этом вдвое больше. «Это ли благодеяние?» – спрашивал тот же помещик из Гайсина. Он с возмущением подчеркивал, что зачастую деньги уходили во Францию или Германию. От имени традиционных производителей зерна он разоблачал протекционизм, который приносил пользу лишь сахароварам, и выступал за развитие остальных отраслей пищевой промышленности, в частности мукомольного производства. Называя свеклу «чужестранкой», автор статьи видел в ее распространении причину ухудшения почвы и предлагал строить мельницы и использовать отруби на корм скоту. Вполне очевидно, что при существовавшей напряженности в земельном вопросе переход к интенсивному ведению хозяйства имел негативные последствия. Обличительная статья «Бонавентуры» завершалась враждебным выпадом по адресу технического прогресса. Автор заявлял, что паровые машины не нужны, поскольку реки, используемые лишь для водопоя скота и вымачивания льна, могли бы крутить колеса мельниц1451.

Противоречия внутри общества землевладельцев были вызваны тем, что в среде помещиков появилась новая элита, – не все в одинаковой степени получали выгоды от производства сахара. В конце 1883 г. уже упомянутый Карвицкий разоблачал самоуправство волынских сахарозаводчиков по отношению к свекловодам. Последние также хотели увеличить свои доходы, однако фабриканты скупали у них сырье по заниженным ценам. Они сетовали на значительные капиталовложения, связанные с применением новых орудий труда, – например, плуга с лемехом для глубокой вспашки. В то же время они были не в состоянии отказаться от предлагаемых авансов за еще не собранный урожай, тем самым еще теснее связывая себя с производителями сахара, на что указывал Карвицкий.

И в данном случае деньги накладывали отпечаток на все, что еще оставалось от былой шляхетской солидарности. Между шляхтичами, продавцами зерна и продавцами сахара, велось теперь уже финансовое соперничество, не имевшее ничего общего с рыцарским соперничеством прошлых эпох. «Кто возьмет верх в этой неравной борьбе? – спрашивал в завершение статьи Карвицкий. – Это совсем несложно предугадать, потому что нашей шляхте совершенно не свойственна солидарность»1452.

Пророчество не замедлило сбыться – с 1884 г. конъюнктура начала ухудшаться. Расширение с 1881 г. производства на Украине, а одновременно преодоление кризиса в Западной Европе привели к перепроизводству сахара. Элита сахароваров, стремясь защитить свои позиции, в конце марта 1884 г. объединилась в Сахарный синдикат. Ее лоббисты обратились к правительству с просьбой гарантировать помощь, если на внутреннем рынке цены упадут ниже 4,5 рубля за пуд. Синдикат предлагал создать регулирующий фонд, который пополнялся бы за счет увеличенной пошлины на импорт1453.

О могуществе этого синдиката можно судить по статистическим данным начала 1885 г., где помещики и управляющие представлены согласно вероисповеданию. Католиками, естественно, были поляки (48 собственников). На основании этих данных, к сожалению, нельзя определить, сколько их было в каждом из 77 акционерных обществ и какая доля капитала им принадлежала. Судя по данным 1910 г., к которым мы еще вернемся, они располагали значительной частью капитала. Немало было поляков и среди квалифицированного персонала, причем не только на польских сахарных заводах. Данные по сахарным заводам в Российской империи в 1884 – 1885 гг. таковы1454:

NB: 45 сахарных заводов были отданы в аренду (14 – обществам, 12 – православным, 8 – иудеям, 4 – протестантам, 4 – иностранцам и 3 – католикам), остальные 7 находились на судебном попечении, еще один завод был выставлен на продажу.

Созданная синдикатом сахарная контора в Киеве пыталась добиться таких же привилегий, как и производители зерна: специальных тарифов на железнодорожные перевозки и контактов с Италией. Однако итальянцы были согласны покупать сахар не дороже 4,25 рубля за пуд, что было на 1,55 рубля больше, чем на внутреннем рынке, но меньше, чем планировалось получить. К концу года цены упали. Два миллиона пудов урожая 1884 г. еще не были реализованы, когда стало ясно, что урожай 1885 г. оказался рекордным – 26 – 28 млн пудов. В начале 1886 г. пуд стоил всего 2,85 рублей.

Напуганные сахаровары, собравшись в Киеве, обратились к государству с требованием снизить налоги на продажи внутри страны, установить квоты на выращивание свеклы согласно «действительным нуждам» и лимит производства для каждого сахарного завода. Польские графы Феликс Чацкий и Альфред Потоцкий поддерживали в этом Хрякова, Бродского, Терещенко и Балашова. Не ожидая помощи от государства, они договорились не превышать среднюю цифру последних пяти лет, а на продукцию, произведенную сверх установленной квоты, наложить налог в 85 копеек за пуд. Для контроля за соблюдением этих обязательств был создан наблюдательный комитет из 11 членов, который определял штрафы в случае несоблюдения данного решения. Таким образом, сахаровары становились полностью независимыми от резкого падения цен на внутреннем рынке. Однако это соглашение не спасло от разорения семь сахарных заводов. Кроме того, его следовало постоянно возобновлять: сначала каждые два года – с 1887 по 1889, с 1890 по 1891, потом раз в четыре года: 1892 – 1896 и 1896 – 1899; к первому соглашению присоединилось 78 % сахароваров, к последнему – 91%1455.

Те же производители, кто не подписал соглашения и во всем винил завышенные тарифы на железнодорожные перевозки, поняли свою ошибку, когда 20 февраля 1887 г. Министерство финансов распространило протекционизм на производителей, подписавших такие соглашения, выкупив непроданные запасы сахара. Начался период демпинговой политики, крайне негативно воспринятой общественностью и прессой из-за царящей повсюду нищеты. Зато производители сахара с благодарностью приняли государственную помощь, хотя к концу 1888 г. число заводов и уменьшилось с 251 до 229; при этом лишь 218 смогло работать в течение всего сезона. Общее же производство снизилось с 29 до 25,9 млн пудов. Три юго-западных губернии в 1886 г. реализовали 58,2 % от всей продажи империи, а на следующий год – 54,4 %. В 1889 г. здесь было выработано 15 400 тыс. пудов сахара-рафинада: в Киевской губернии – 8 400 тыс., в Подольской – 5 360 тыс., в Волынской – 1 500 тыс. Выплата дивидендов акционерными обществами составляла от 15 до 25%1456.

За исключением 1893-го (когда из-за плохого урожая пришлось импортировать сахар), в следующие годы польские сахарные магнаты Е. Маньковский, Я. Ярошинский и другие могли лишь радоваться политике экспорта, проводимой Российской империей, тем более что к английским и итальянским рынкам теперь добавились Бухара, Персия, Афганистан и Китай. В конце XIX в. три юго-западные губернии производили 69 % сахара всей империи. Продукция превышала 100 тыс. пудов в год в каждом из уездов между Житомиром, Бердичевом, Брацлавом, Гайсином и Уманью. В результате возникли новые заводы для переработки сахарного сырья, в частности в Киеве, где фирма «Донат, Липковский и К°», засыпавшая «Kraj» рекламными объявлениями, стала примером успешного сочетания капитала и технической подготовки.

Витольд Валевский в превосходном исследовании1457 показал, каким образом удалось сохранить эту благоприятную конъюнктуру до 1914 г. Например, популяризация чая привела к тому, что спрос на сахар всегда превышал предложение, хотя в целом потребление сахара в империи было еще низким (7 кг в год на душу населения в 1910 г., тогда как в Англии и Франции оно составляло, соответственно, 43 и 17 кг). Льготы, полученные сахароварами, сохранялись и в дальнейшем, при этом продолжился процесс монополизации сахарного производства, чем объясняется слабое увеличение числа сахарных заводов: к 1910 г. их было 282. При этом больше половины (145) приходилась на три правобережных губернии; в 1914 г. их было 147, правда, с учетом Бессарабской и Херсонской губерний. Первенство, как и ранее, было на стороне Киевской губернии – 77 заводов. В Подольской их было 53, а в Волынской – 151458.

Конечно, не следует преувеличивать удельный вес поляков в этой отрасли. В 1914 г. они владели 60 из 147 сахарных заводов Украины и были членами 10 акционерных обществ1459. Однако их доля составляла половину сахарного производства Украины. После этого стоит ли удивляться, что в коллективной памяти сохранился мифический образ поляка-сахаровара. В 1912 г. польский аристократ, автор посредственных повестей и рассказов о жизни его среды на Украине граф Адам Жевуский посвятил одно из своих произведений «Его ненасытному величеству бураку»1460. Он изображает типичную картину Киевской контрактовой ярмарки, превратившейся в сахарный рынок:

Несмотря на демонстративное пренебрежение к фантастическим прибылям новой эпохи, Жевуский стремился показать, что в этой области полякам приходилось защищаться от очень опасных врагов – капиталистов-евреев, которых он традиционным карикатурным образом изобразил в антисемитском духе. Автор забыл упомянуть, что большинство «жрецов» сахарных «мистерий» были поляками. Согласно опубликованным в 1910 – 1911 гг. статистическим данным, на Правобережной Украине 33 сахарных завода принадлежало евреям, 25 – русским, 10 – иностранцам, 6 – украинцам. Несмотря на всю примитивность сочинений Жевуского, в них показано, насколько ожесточенным было соперничество. Конечно, немного было таких польских собственников, чьи состояния могли соперничать с богатством евреев Бродских, владевших 13 сахарными заводами к западу от Днепра и 8 – к востоку, и Л.Б. Гинзбурга (6 и 4 соответственно), владельца дерзкого высотного доходного дома в Киеве, известного как «небоскреб Гинзбурга». Сахарные заводы Гальпериных, Гольденбергов и других конкурировали с польскими промышленниками. Скрываемое цензурой соперничество с русскими производителями было не менее напряженным, их доля в сахарном производстве юго-запада России равнялась одной шестой: А. Бобринский, владевший в Смеле сахарным заводом с шестилетним техническим училищем, рафинадные заводы Подольской губернии в Грушке и Ушице, принадлежавшие царской семье, заводы Лопухиных и Давыдовых (в чьем имении Вербовка Кароль Шимановский находил теплый прием и живой интерес к своей музыке). Все эти владельцы находились в постоянной конкуренции друг с другом, не говоря уже о пренебрежении, которое они питали к парвеню, как, например, сыну чумака Терещенко, владельца четырех сахарных заводов на Правобережье и семи на Левобережье, или швейцарскому промышленнику из Петербурга К. Дженни.

Как нам предстоит еще убедиться, в окружении всех этих промышленников, независимо от их национальности, появилась совершенно новая польская группа – технических специалистов и рабочих. Даже пейзаж говорил о преобладании поляков-сахароваров на Украине: бескрайние бурачные поля были символом «польских панов», самых богатых, заметных и активных. Дым же над трубами заводов, принадлежавших старым польским аристократическим семьям, свидетельствовал об их удивительной способности адаптироваться к техническому прогрессу. Отныне согласно шкале символов могущества, принятой в шляхетском обществе, эти заводы равнялись традиционным дворцам или сельским роскошным усадьбам. Кто бы мог представить в 1914 г., что гигантский промышленный потенциал Браницких в Кожанце, Ольховой, Саливонках, Шамраювце Озерной, Синяве (Киевская губерния), Сосновке (Подольская губерния), Михала Собанского в Кирнасовке, Ободовке (Подольская губерния), Япоровках (Киевская губерния), Потоцких в Клембовке, Корце, Кременчуках, Шепетовке (Волынская губерния), Сатанове, Сутковцах (Подольская губерния), Бужанцы, Вильховцы (Киевская губерния) и т.д. и т.п. – все это будет покинуто и в скором времени перейдет к большевикам.

Лесная промышленность

Расцвет сахарного производства, а также развитие железнодорожной сети было бы невозможно в западных губерниях при недостаче леса. Запечатленный в русской литературе конца XIX в. топос вырубленного вишневого сада как символа банкротства дворянства Российской империи, на Правобережной Украине распространился на дубравы, буковые, вязовые и березовые леса, но, в отличие от Великороссии, в польских имениях леса вырубались не потому, что имение продавалось, а именно ради того, чтобы избежать его продажи или чтобы «модернизировать» его. Огромный спрос на лес со стороны железных дорог, потребности бумажной промышленности, топливные нужды – все это привело к быстрому росту цен. Постепенная распродажа огромных лесных богатств Правобережной Украины (как и в Белоруссии и Литве) в течение десятков лет была самым простым средством получать денежную наличность в условиях, когда практически полностью отсутствовал банковский кредит. Следствием этой погони за деньгами стали невосполнимые экологические потери. Краю, столь богатому флорой и фауной еще до 1863 г., где еще в 1890 г. бесконтрольно продолжались охота, вырубка, выкорчевывание лесов, распашка земель под технические культуры, был нанесен непоправимый ущерб.

Особенно жестокое уничтожение лесов велось до 1890 г., до тех пор пока на сахарные и винокуренные заводы благодаря развитию железнодорожной сети не начал поступать уголь из Донбасса. По мнению К.Г. Воблия, лучшего знатока сахарного дела на Украине, потребление леса уменьшилось в связи с техническим прогрессом. После 1890 г. переработка тысячи берковцев сахарной свеклы требовала всего 12 – 15 куб. саженей дров, тогда как в 1860-х гг. было необходимо 45 – 48 саженей. Но даже в конце XIX в. древесина составляла 3/4 потребляемого топлива. Привозить уголь из Домбровского бассейна было слишком дорого, при этом на самой Правобережной Украине никогда не велась добыча скромных местных запасов бурого угля (лигнита). Под Звенигородкой в 1884 г. была единственная каменноугольная шахта графа Потоцкого, которой он владел совместно с графом Шуваловым (неизбежное партнерство с русскими). Однако это было низкосортное сырье, с 12 %-ным содержанием угля, добываемое на небольшой шахте, где работало 60 – 100 человек. В конце 1886 г. большие надежды породило открытие угля под Кременцом в Волынской губернии. Им заинтересовались бельгийские инвесторы, однако вскоре оказалось, что это месторождение непригодно для эксплуатации1461.

Поэтому вырубка лесов оказалась непременным условием развития. Все чаще практиковалась продажа леса купцам-экспортерам, которые вырубали тысячи десятин и сплавляли плоты в Одессу. Благодаря продаже лесного участка можно было расплатиться с долгами и немного отсрочить выплату залога. Часто это становилось последней возможностью спастись от разорения. Сетования на страницах еженедельника «Kraj» по поводу опустошения лесов были полны трагизма и чувства бессилия. У поляков не нашлось своего Чехова, который бы показал всю глубину этой драмы.

Кубическая сажень леса, которая в 1860 г. стоила от 3 до 10 рублей серебром (перевозка благодаря барщине обходилась бесплатно), в 1883 г. стоила (уже с доставкой) 45 – 50 рублей. Уже упомянутый Эдмонд Молинари в своей статье привел данные о годовом промышленном потреблении леса в юго-западных губерниях:

Приводя эти данные на первой странице номера от 11 (23) сентября 1883 г., «Kraj» добавлял: «Роковое значение этих цифр можно лишь тогда оценить, когда поймем, что этот огромный объем древесины был получен в результате вырубки 23 000 десятин леса. Проблема действительно требует того, чтобы над ней задуматься»1462.

Уже не раз говорилось о том, сколь незаменимым для крестьянского хозяйства было право на выпас, сбор ягод и грибов, а также пчеловодство в помещичьем имении. Вырубки плохо сказались и на образе жизни крестьян, тем более что сами они практически не владели лесом. В Киевской губернии сельским обществам принадлежало 5 % лесов (в основном молодой лес), тогда как 95 % леса находилось в крупных частных имениях (719 тыс. десятин) и в собственности царской семьи (270 тыс. десятин). При этом деревообработка была практически не развита, лишь в Волынской губернии были лесопилки, смоловарни, мебельные ремесла.

В 1892 г. были опубликованы ужасающие данные по Подольской губернии. В 1865 г. там было 718 805 десятин леса, в 1887-м – 527 584 десятины, из которых 422 981 принадлежало крупным землевладельцам. В 1891 г. эта цифра снизилась до 418 809 десятин, из которых 83 981 принадлежало государству, 19 283 – царской семье, 8964 – городам и православным монастырям, а 306 581 десятина – крупным частным имениям, из них 125 716 десятин было предназначено на вырубку.

Отдельные попытки законодательным образом ограничить эту лихорадочную погоню за деньгами оказались безрезультатными. В дальнейшем мы увидим, что в Волынской губернии широкомасштабная вырубка велась в основном с помощью немецких и чешских колонистов. То, что не успевали поглотить сахарные заводы, уничтожалось вследствие спроса других потребителей древесины1463. Таким экологическим потрясением Украине пришлось заплатить за сохранение достатка польских и переселившихся сюда русских помещиков.

Накопление капитала

Остальные виды хозяйственной деятельности не имели по сравнению с уже описанными важного значения. Металлургическое производство, которое велось по старинке на основе давно открытых рудных залежей в Волынской губернии, развивалось, концентрируясь в 1882 г. на 11 рудниках, где добывалось 594 500 пудов продукции. В 1895 г. общая добыча 8 рудников составляла 978 900 пудов. Однако этого хватало для работы нескольких небольших железоплавильных предприятий с численностью от 40 до 100 рабочих в Житомирском и Новоград-Волынском уездах. По сравнению с производством в Кривом Роге и Донбассе эти заводы не играли заметной роли. В конце 1880-х и в начале 1890-х годов на юге Подольской губернии началась «фосфоритная лихорадка». В 1888 г. здесь добыли 321 тыс. пудов фосфоритов, а в 1890 г. – 550 700 пудов. В Жмеринке даже построили суперфосфатный завод, но месторождение быстро исчерпалось, и уже в 1895 г. добыча упала до 166 900 пудов. Импорт минеральных удобрений уничтожил в зародыше этот вид промышленности. Ткацкое производство также не смогло противостоять импорту. Примером тому может служить значительное сокращение производства старой фабрики семьи Сангушко в Славуте. Во всех трех губерниях произошло значительное сокращение ткацких фабрик:

Вымачивание, трепание, прядение и ткачество полотна из льна и конопли относились скорее к домашним промыслам крестьян. Помещики лишь разрешали в порядке сервитута вымачивать волокно в реках. Крестьяне ткали грубые ткани для мешков и рубашек.

Продолжали действовать, хотя и были близки к упадку, традиционные стекольные заводы. С. Стемповский рассказывал, как в 1876 г. он приказал разобрать в Подольской губернии один из таких заводов, унаследованный от отца, где в огромной печи сжигали целые деревья, а стеклодувы, происходившие из местной деклассированной шляхты, под присмотром мастера-немца, подвозили тачки с песком и отвозили затем шлаки. Такое архаичное производство было, конечно же, нерентабельным1464.

Эти мелкие, маргинальные виды хозяйственной деятельности лишь подчеркивают первостепенную значимость аграрно-пищевого сектора экономики в процветании крупных землевладельцев Украины. Из перечня фабрик и заводов за 1879 – 1893 гг. хорошо видно, что даже черная металлургия Левобережной Украины не имела такого большого влияния на предпринимательство, как мельницы, винокуренные и сахарные заводы Правобережной Украины вместе со всеми техническими и коммерческими видами деятельности, которые развились под их влиянием в городах, в частности в Киеве. В промышленном производстве Киевская губерния продолжала занимать лидирующее положение среди девяти украинских губерний. В 1879 г. здесь было произведено товара на сумму в 62 500 тыс. рублей, в 1890 г. – 78 000 тыс. и в 1893 г. – 69 400 тыс. рублей. Подольская губерния, занимавшая в 1879 г. третье место, уступила его с 1893 г. Харьковской, а также Екатеринославской и Херсонской губерниям. Волынская губерния была постоянно на шестом месте среди девяти губерний1465.

Как было показано, в каждой из отраслей промышленности поляки занимали главное или, по крайней мере, значительное место. Крупные сельские хозяйства находились в тесной связи с перечисленными видами деятельности, что обеспечивало им динамичное развитие в трех изучаемых губерниях. В имениях Юго-Западного края происходила ярко выраженная концентрация капитала: число хозяйств, имевших в 1891 г. более 50 лошадей, равнялось 836; к 1905 г. их стало 949, а в 1912 г. их количество достигло 1069. Кроме рабочих лошадей, в имениях Сангушко, Браницких, Потоцких, Любомирских и многих других выращивали на конных заводах породистых скакунов, известных во всей Европе, которых в одном имении могло быть несколько сотен. В качестве тяглого скота продолжали использовать волов. Такого количества тяглой силы не было ни в одном регионе империи: в северной части Черноземья, занимавшем второе место после юго-западных губерний, в 1912 г. было всего 599 крупных хозяйств, где насчитывалось свыше 50 лошадей. Таким образом, в Киевской, Подольской и Волынской губерниях в канун Первой мировой войны количество тягловой силы было во много раз – от 2 до 100 – больше, чем где-либо в Российской империи1466.

Подобный уровень богатства порождал чувство гордости и уверенности. Посмотрим, каков был в социальном плане этот новый и прекрасный мир.

Б. Новое польское общество Украины и его окружение

Польское «общество» Украины в начале XX в., после разрыва связей с деклассированной шляхтой, охватывало около 3 тыс. семей, владевших каждая не менее 100 десятинами земли (всего 15 – 20 тыс. человек). Именно эта группа задавала тон и стала основой мифа о «польском пане с Украины», крепко сидящем на своей земле в своем имении. Вокруг этого «солнца», в благородном происхождении которого никто никогда не сомневался (тогда как среди русских землевладельцев было немало выходцев из недворянских сословий), вращались сателлиты, формируя на протяжении исследуемой эпохи свою особую систему. Такими сателлитами, появление которых было обусловлено развитием капиталистических отношений, была группа технического и управляющего персонала, в большинстве своем выходцев из бедной польской шляхты, подтвердившей свою принадлежность к дворянству, которые благодаря своим знаниям достигли более высокого социального статуса. Кроме того, к этой группе относилась польская интеллигенция шляхетского происхождения, жившая в городах, рабочие, занятые на сахарном производстве и в других секторах продовольственной промышленности, а также иностранные колонисты, служившие у богатых поляков, и евреи, посредничавшие при заключении разнообразных соглашений.

Престиж владения землей и общественная жизнь

Солнце слепит. Ослепляло оно и всех мемуаристов, в большинстве своем купавшихся в его лучах и принадлежавших к сословию, которое вело роскошную жизнь и было склонно к меценатству. Подобно французам эпохи Людовика XIV, забывшим, как писал Ж. де Лабрюйер, о «диких животных, утолявших голод кореньями», и восхищавшихся величием Версаля, поляки восхищались пышностью украинских резиденций. Несомненно, тот мир, благодаря сложившейся в экономике конъюнктуре, был чем-то вроде генератора прекрасного. В коллективной памяти поляков усадьбы и дворцы, чарующий шарм жизни высшего общества Украины окутаны аурой, которая со временем стала еще более привлекательной, поскольку всё это оказалось уничтожено большевистской революцией и семьюдесятью годами советского режима.

Уже в начале ХХ в. в фотографическом альбоме А. Урбанского, о котором уже говорилось, были показаны удивительной красоты польские усадьбы Правобережной Украины. Работы же современных польских искусствоведов свидетельствуют о глубине и охвате влияния, которое польская аристократия оказывала на культурную жизнь этих земель. В более чем двадцати томах иконографического материала, который удалось собрать Роману Афтанази, обстоятельно, с пиететом показан бесконечный ряд восхитительных резиденций, расположенных в западных губерниях, или на «кресах»1467.

Не повторяя своих рассуждений о возрождении в Польше литературного мифа об Украине, автор этих строк хотел бы отметить, что литературный образ рыцарского прошлого поляков «на кресах», созданный Х. Сенкевичем, М. Родзевич, Ф. Равитой-Гавронским, З. Косак-Щуцкой и другими, оказал сильное влияние на польских мемуаристов конца XIX – начала XX в., охотно идеализировавших польских жителей «кресов». Для большинства мемуаров, содержащих немало важных сведений, характерно изображение польских помещиков Украины людьми, одновременно чуткими к эстетике и высокоморальными, как будто красота и добро должны идти в паре. Огромное и бесценное количество деталей о быте и менталитете польских помещиков в мемуарах дополняют устные свидетельства, собранные З. Трояновской. Во введении к этой книге уже говорилось о целой лавине польской литературы о «кресах». Апофеозом этого сентиментального и набожного возвращения к прошлому стала вышедшая в 2006 г. книга Мирослава Устшицкого1468. Конечно, стиль жизни в польских имениях, не превосходивших размером 100 десятин, отличался от жизни резиденций, чьим владельцам принадлежало от 5 до 20 тыс. десятин, но в памяти остался стереотипный образ, в котором доминирует роскошь и гармония.

Даже в Литве, где были достаточно крупные состояния, польские помещики чувствовали определенный комплекс неполноценности перед своими «братьями» с Украины. В. Мейштович вспоминал о владельце дворца в Антонинах, графе Юзефе Потоцком:

Он импонировал русским, а в то же время шокировал их своим высокомерием и своеволием. Когда он выезжал из дому… с треском растворялись двери и два казака [слуги, одетые как казаки. – Д.Б.] выкатывали на заснеженную дорогу красную дорожку до самой подножки экипажа, ожидавшего его. На пресмыкавшуюся перед царем русскую аристократию он глядел с высоты положения польского магната. Примерно шестьдесят тысяч гектаров черноземной земли – остаток унаследованных от Сангушко воистину княжеских заславских владений – процветало. Несколько сахарных заводов, леса в прекрасном состоянии, штат управляющих и хорошо оплачиваемых рабочих, а в центре – столица. Дворец, а точнее, два дворца, соединенные между собой, с пристроенной огромной конюшней. Комфорт согласно последним представлениям, существовавшим в Англии и Америке. Говорили, что в этой роскоши было претенциозно много гербов над дверями, окнами, на дверных ручках, упряжи, ведрах, мешках… что было там больше денег, чем вкуса. Возможно. Но какое это было замечательное хозяйство и какая польза для края!

Янина Жултовская, великосветская дама из Литвы, сознавалась, что нигде не видела такой роскоши, как на торжествах и приемах, устраиваемых на Украине. Она восторженно перечисляла людей из высшего общества, которых видела во дворце Четвертинских в Обарове на Волыни. Здесь можно было встретить Януша Радзивилла с женой, Анну Любомирскую, Липковских, Чечели, Здзеховских, Залеских, Жевуских, Могильницких, Чесновских, Ярошинских. Резиденция последних была по соседству, в Волице, и напоминала резиденции плантаторов Вирджинии. Жултовскую поражало и количество слуг: «Старший слуга Флориан прислуживал во фраке, а следующий за ним высокий Иван был одет, словно казак, в сапоги, шаровары и синюю рубаху до колен, перевязанную малиновым кушаком. Подобным образом были одеты и кучера. Еще до недавнего времени в Ставище и в Белой Церкви насчитывалось по несколько сотен таких казаков»1469.

Ярослав Ивашкевич, писатель, который происходил из среды польской шляхетской интеллигенции западных губерний, вспоминая детство, писал, что польские помещики в то время любили говорить о своем происхождении, уносясь мыслями в XVII век. Его свидетельство перекликается с воспоминаниями Леона Липковского, писавшего о тех же резиденциях. Да и во всех мемуарах того времени царит идиллическая семейная атмосфера дома, в котором полным-полно родственников, братьев, сестер, кузин. Роскошь видна во всем: в количестве слуг, коллекциях живописи, библиотеках с томами в позолоченных переплетах, старинной мебели, архитектуре, парках, лошадях, охоте, описанной в мемуарах на сотни ладов, роскошных экипажах, изысканных балах, праздниках и приемах. В не столь крупных имениях их обитатели вели более скромную жизнь, но тон был тем же. Ивашкевич следующим образом писал о Черномине, родовом имении Чарномских:

Дворец был расположен посреди прекрасного парка, переходящего в лес, – окружение носило такой же монументальный характер – а само имение было устроено с такой магнатской широтой, как дворы каких-нибудь удельных князей на Западе. Никого дома не было, и мы могли насладиться увиденной роскошью… Из всего увиденного меня больше всего восхитил каретный двор, где стояли бесчисленные экипажи разного типа и размеров… Все прошлое, целый украинский XIX век сохранился там, и я еще долго ощущал запах кожи, которой были обиты кареты. Позже большие каретные музеи Зальцбурга и Вены напоминали мне о Черномине, но в них уже не чувствовалось той любви к каретному делу, которое сегодня уже исчезло навсегда1470.

Очарование этих вещей становилось еще сильнее при воспоминании об огне революции, в котором они погибли: «Осенью [1917 г.] начали разрушать центры польской культуры на Украине. Отовсюду приходили известия: Тимошовка Шимановских, Рыжавка Иваньских, Гайворон Жевуских были разорены. Рояль Шимановских утопили в пруду, портрет Бальзака у Жевуских сожжен, коллекция живописи Иваньского вывезена в маленький музей в Умани, а дом тети Маси сровняли с землей, сад вырубили, а то место, где была резиденция в Чернышах, перепахали…»1471

Пересматривая семейные фотографии, которыми богато иллюстрированы воспоминания Леона Липковского, опубликованные в 1913 г., трудно не заметить доминирование этих людей, одетых по последней парижской моде, над окружающим миром. Прекрасные конюшни, конюхи при лошадях, усатые помещики, осматривающие конюшни, счастливые семьи, пьющие чай на террасе с колоннами, всегда улыбающиеся хозяйки в широкополых шляпках. Толпа слуг, кухарок, кормилиц, гувернанток (француженка, англичанка, немка) следила за всем в усадьбе. Дамы проводили утро и вечер в заботах о своем туалете, шнуровании корсета. В этой особой атмосфере, где царили этикет, гостеприимство, своеобразный микроклимат, называемый некоторыми социологами семиосферой, мог бы родиться свой местный Пруст.

Польские аристократы заключали браки между собой – ясное свидетельство того, как они ценили принадлежность к особому кругу, и понимания ими собственного престижа. В одном из последних исследований показано, что браки заключались, как правило, только между поляками в пределах одной губернии. Только очень богатые искали жену в других западных губерниях и бывших польских землях. Относительно ограниченное количество вариантов часто приводило к кровосмешению: за период 1815 – 1880 гг. 440 браков соединило всего 130 семей!1472

Отличительным признаком этого мира была его оторванность от окружавшего его «океана варварства», от нестерпимой грубости миллионов «темных», «пьяных» и «необразованных» крестьян, которых следовало держать на расстоянии, контактируя в самых редких случаях. Однако об этом не говорилось во всеуслышание, потому что хороший тон требовал любить «простой народ». Выше уже шла речь о примерах «благодеяний» в пользу крестьян. В благотворительности основная роль принадлежала женщинам. Большинство из них плохо говорили по-русски, потому что воспитывались в католических монастырях Галиции. Все они знали несколько украинских слов и были примерами добрых христианок, воплощая в себе образ «жены и матери польки» из воспоминаний жен ссыльных поляков 1863 года. Они стремились подражать Руже Собанской, «ангелу-хранителю Сибири» и образцу милосердия.

Французский язык давал возможность не стать на одну доску с другими. Общаясь на этом языке в семье, можно было оградить себя от дворни и крестьян. Французский язык заменял русский в общественной жизни, а также позволял принадлежать к более широкой семиосфере, к «европейской семье», о которой пишет Мария Чапская. Польская аристократия бывала на водах в Германии, в казино на Ривьере, в замках Франции, Англии, Испании и Италии, где можно было встретить невест с колоссальным приданым. Местная, внутренняя замкнутость сливалась с общими для европейской аристократии космополитическими тенденциями1473. Мария Браницкая проводила больше времени в Ницце, чем в Белой Церкви. Однако это был единичный пример, поскольку в целом в условиях политического паралича, созданных царской властью, обладание имением и пребывание в нем превращалось в польской среде в проявление патриотизма. В своем имении поляк не просто жил, он выполнял миссию, защищая свой форпост.

Подобное облагораживание материального интереса в эпоху позитивизма было характерной особенностью польских помещиков западных губерний. Борьба за сохранение земли вопреки всем и вся оправдывалась патриотическими целями. Неважно, что эта группа была малочисленной. Дознаваться, кто в большинстве, – это выдумка ненавистной демократии. Мария Чапская дает точную характеристику такому способу мышления польских помещиков в своей книге «Европа в семье»: «Представления о свободе и равенстве сливались с представлениями об убийствах и святотатственных поступках французских санкюлотов. Феодальная система казалась им неприкосновенной. По их мнению, социальное неравенство и бедность были санкционированы Евангелием (“ибо нищие всегда будут среди земли (твоей)”) и являлись частью мирового порядка. Нищим давали милостыню при входе в костел, организовывали благотворительные базары»1474.

Экономическое, а следовательно, и культурное превосходство проявилось благодаря капитализму, но существовало задолго до него. Польские семьи жили на Украине веками, но из своего рода миметизма все польские помещики любили гордиться связями с давними руськими родами, которые добровольно полонизировались в XVI в. В связи с этим социальная несправедливость была в их глазах как бы санкционирована самим ходом истории. Давние корни давали право богатой шляхте заявлять о себе как о руководящей, направляющей силе в этом регионе, а потому слово «колонизация» было немыслимо. Польское присутствие на Украине представлялось миссией, освященной в далекие времена как «оплот христианства» против схизматиков и неверных. Силу такого самооправдания ничто не могло нарушить.

Когда в 1920 г. этот оплот исчез, миф о нем стал еще крепче и на десятки лет исключил возможность взглянуть по-иному на прошлое. Зофья Коссак писала: «Мы были гражданами земли, которая нам была всем обязана». Морис Барес также искал историческое обоснование для своей теории французской земли, орошенной кровью предков. Этой же идее служила немецкая доктрина Blut und Boden1475. Отличие в случае поляков на Украине состояло в том, что их укоренение происходило в значительной степени за счет местного населения. Десятилетиями, а то и веками польский мир существовал в этом регионе отдельными островками. Ничто не должно было нарушить тепличной атмосферы, отгораживавшей от вульгарности внешнего мира. Воспитанные на французской Bibliothque rose1476 девочки сохраняли уже во взрослой жизни стиль поведения мадам Росбур, как будто и не выходили из салонов графини Сегюр (Ростопчиной). Янина Жултовская не скрывала, что описания нищеты на страницах произведений Ожешко и других писателей-позитивистов вызывали у нее отвращение: «Мой жизненный инстинкт бунтовал против всех проповедуемых ими тезисов. Идеалы и взгляды [Ожешко. – Д.Б.] были мне чужды. Отвращение, которое овладело мной при чтении социальных романов, было проявлением инстинкта самосохранения. “Разве жизнь может быть такой грустной?” – спрашивала я себя. “Неужели она действительно лишена счастья?”»1477

Эта пелена, скрывавшая то, что считалось неприличным, позволяла приостановить время. «Малая родина», которой было имение, превращалась в настоящую родину. Казалось, что эта изолированная, замкнутая жизнь будет длиться вечно.

Впрочем, после вступления на престол Александра III власти уже не так панически боялись проявлений польской культуры. Они уже не противились отражению определенных польских идей в искусстве. В 1882 г. была разрешена выставка польского искусства в Киевском университете, где на фоне работ В. Герсона, Х. Семирадского, Ю. Брандта, Я. Мальчевского своим патриотическим звучанием выделялись работы Я. Матейко, привезенные из Кракова. Впрочем, в 1888 г. этот художник отплатил верноподданнической картиной, укрепив великороссийское видение истории, – по случаю торжественного открытия памятника Б. Хмельницкому в Киеве он написал полотно под названием «Присяга гетмана на верность России». Так что время от времени галицийские художники могли выставлять свои работы в Киеве1478. Это, однако, не сделало культуру польских помещиков юго-западных губерний менее замкнутой.

По примеру французской литературы, в которой запечатлено сколько-то магических мест, огромные имения, преобразованные памятью в оазисы вневременного счастья (стоит вспомнить, к примеру, Ле-Шармет у Ж. – Ж. Руссо, Клошгурд из «Лилии долины» О. де Бальзака, Вержи и парк мадам де Реналь у Стендаля), польская литература превратила польскую усадьбу в миф. Социологи уже давно обратили внимание на типы идентификации индивида с местом проживания. Марк Оже, в частности, писал: «Когда метафорическая связь между домом, имением и семьей, которая там жила, живет и будет жить, принимает особое значение, когда исчезает разница между большой семьей и большим домом, т.е. эти понятия одновременно означают и местопребывание в материальном смысле, и постоянное присутствие, символом которого являетс это местопребывание»1479.

Неслучайно польские большие разветвленные семьи именуются еще и названием их родовых гнезд (Грохольские из Петничан, Липковские из Красноселки, Браницкие из Ставища), это дает возможность отличать различные ветви рода. Понятие «дом» имеет значение резиденции, гнезда – как во Франции говорится о Maison de France – «Французском доме». Понятие «дом» включает в себя что-то княжеское, почти королевское. Клод Леви-Стросс определяет его как «моральную единицу, создающую пространство, состоящее одновременно из материальных и нематериальных ценностей, сохраняющихся благодаря передаче своего имени, состояния, титулов, реальному или фиктивному потомству, которое считается легитимным при единственном условии – эта непрерывность должна проявляться через родство или брачные союзы, а чаще всего через то и другое»1480.

В польском варианте благородное происхождение превращает это определение в окончательное и неоспоримое.

Представляется также, что стремление польских помещиков Украины превратить свои резиденции в оазисы роскоши было связано не только с давлением, которое они испытывали со стороны царских властей, но и с влиянием славянофильского и русского культа земли от Тургенева до Достоевского. Не стоит забывать, что дети польских помещиков в большинстве своем учились в русских гимназиях, и даже европейские университеты, которым крупные польские семьи часто отдавали предпочтение, не могли стереть этого налета. Это взаимное переплетение нашло выражение в романе поляка Юзефа Вейсенгофа «Чаща» (1915). Уже само его название, связанное с лесом, тема которого богато представлена в русской литературе (Островский, Толстой), символизировало неразрывную связь помещика с «кресов» с его малой родиной. Сюжет достаточно прост: главный герой, Эдвард Котович, проведя молодость во Франции, где он совершенно позабыл о ценности земли и о традициях землевладельческой шляхты, после несчастной любви к великосветской европейской, а потому распутной даме, возвращается в свое имение. Здесь его ждет очищение от всех лицемерных искушений Запада благодаря ежедневному общению с «хорошим» крестьянином, символу возможного союза с народом. У него возрождается вкус к жизни, он начинает торговать лесом (благодаря бельгийскому капиталу), вступает в брак с красавицей-соседкой Реней, дочерью бедных шляхтичей. Таким образом, воссоздается шляхетское братство и единство всего польского общества. В ключевой сцене этого произведения, пользовавшегося популярностью среди владельцев и жителей украинских имений, на молодого помещика нисходит благодать, и он проникается мистическим значением обладания землей предков.

Истина открывается Котовичу в момент, когда он наблюдает за крестьянином, сеющим зерно:

Сев по давней традиции велся вручную. По розово-бурой рыхлой земле ритмично ступал босой сеяльщик, беспрестанно благословляя поле переливающейся дымкой летящего из горсти золотистого зерна. Он был похож на жреца какой-то древней, но все еще живой религии. Когда он подошел к краю поля, Котович серьезно, в соответствии с обычаем произнес:

– Бог в помощь!

– Дай Бог и тебе, пан, всего. Тебе же, пан, сеем.

Волна чувств охватила Эдварда. Впервые он ощутил всю глубину счастья обладания землей; ее суровый чистый запах с благодарностью наполнил его легкие. Он наклонился и взял горсть бурого перегноя, делая вид, что изучает его, на самом же деле ему просто хотелось сжать его в руке1481.

Символика земли содержит множество значений, начиная с возрождающейся силы, которую черпал Антей, соприкасаясь с матерью-землей, до магического могущества алхимического элемента, анализируемого Г. Башляром. Мистическое восприятие земли позволяло польским помещикам жить с чистой совестью. Янине Жултовской удалось ухватить суть этой общей позиции своих соотечественников:

Обязанность пожертвовать собой ради земли, пропагандируемая в бытовых романах, в действительности была связана с неплохим материальным интересом, если, конечно, кого-то не охватывала лихорадка мотовства. Самым интересным было то, что никто прямо не говорил о действительной прибыли. Никто также никогда четко не заявлял, что помещичья собственность в польских руках была единственной и последней возможностью защитить свободу, то есть в каждом польском имении, большом или маленьком, существовала горстка людей, материально независимых. Наши враги понимали это лучше нас. А национальный инстинкт… реагировал скорее мелодраматически1482.

Оставим сферу символических значений в стороне и обратимся к ежедневным формам общественной жизни польских помещиков, для которой был характерен самообман и самовозвеличивание. Поляки, лишенные внешних признаков своей культуры, находившиеся под полицейским давлением, гнетом неотступной русификации (обучение на родном языке было невозможно ни в гимназии, ни в университете), притесняемые в своей религии, отстраненные от политической жизни (за исключением всплеска активности в 1905 – 1908 гг.), имели очень ограниченное поле деятельности – приращение экономического успеха и влияния.

Некоторые крупные землевладельцы финансировали культурные инициативы за пределами западных губерний: давали средства на создание научного общества в Варшаве, на публикацию исследований Александра Яблоновского об украинских древностях; они даже осмелились выкупить вагончик Джималы – символ преследования немцами польских крестьян на Познанщине. Однако по сути своей формы организации этой социальной группы, ее жизнь в сообществе была всего-лишь эрзацем общественной жизни, хоть и восхваляемым в позднейших воспоминаниях1483.

Восприятие застоя и стагнации в качестве политической мудрости и продуманных действий было в традиции романтического мифа Конрада Валленрода (истории восприятия этого героя польская исследовательница Мария Янион посвятила прекрасную книгу1484), было слишком простым оправданием. Однако это было характерно для польских помещиков не только Украины, но и Литвы, где В. Мейштович дал исчерпывающую характеристику такому явлению. Эта позиция представлялась следующим образом: если помещики ничего и не делали для народа, то потому, что на них оказывали давление «оккупанты-русские». На самом же деле якобы (уже было показано, насколько) глубинные намерения носили либеральный характер и предполагали ощутимое улучшение жизни крестьянства. Патриархальность такого рода оставляла совесть чистой, тем более что на рубеже XIX – XX вв. она была характерна для многих регионов Европы, где еще жили в соответствии с аналогичными принципами. Мейштович справедливо указывает на сходство в этом отношении между Сицилией и западом Российской империи. Каждый помещик Украины или Литвы, наверно, чувствовал себя близким к ментальности «Гепарда» Т. Лампедузы, и такое своеобразное объединение с «белой Европой» вызывало у него скорее гордость, чем угрызения совести1485.

Практически единственным центром общественной жизни землевладельцев Украины вплоть до 1905 г., когда ситуация изменилась, было Сельскохозяйственное общество в Киеве, основанное в 1874 г. Так же как и подобные общества в Минске и Вильне, оно развивалось в начале 1880-х годов под пристальным контролем со стороны царских властей. Во главе него всегда стоял предводитель дворянства, назначавшийся из русских земвлевладельцев. Уже отмечалось, насколько важную роль в развитии экономики края играли различные комиссии этого Общества. Однако польские мемуаристы преувеличивают значение этих собраний, забывая о том, что половина их членов была русскими помещиками. Вслед за ними и современные польские историки сосредотачивают внимание на этом сюжете, не обращая внимания на всю совокупность проблем жизни польских помещиков на «кресах». Примером тому может служить богатая с фактографической точки зрения, но полоноцентричная работа Романа Юрковского, посвященная развитию обществ и товариществ помещиков Литвы и Белоруссии1486.

Мейштович писал об этих собраниях, что «они были внешним проявлением неписаного наследия сообщества семей, считавших, что они продолжают традиции Сената Речи Посполитой, и хранивших скрытое, но осознанное стремление к независимости. Это сообщество было чем-то более сплоченным, чем какая-либо организация, чем союз или партия, это был сознательный слой общества, имевший давние традиции, основанные на владении землей».

Наиболее характерная особенность менталитета польских землевладельцев Украины проявлялась именно в склонности к мифологизации на фоне политической беспомощности, свидетельствующей о глубине их фрустрации. «Зубры» обратили эти фантазии в действительность в 1905 – 1906 гг., когда попытались сформировать местные органы власти отдельно от русских, украинцев и поляков из других частей польских земель. Внутренняя потребность в величии не позволяла им признаться самим себе, что на самом деле их заботили лишь урожаи сахарной свеклы и пшеницы. Им хотелось скрыть могущество своего капиталистического золота, найти алиби, прикрывшись найденными на чердаке собственной истории одеждами. Эта идея стала приобретать маниакальный характер. Мейштович писал: «Крупные польские собственники были в то время убеждены, что унаследовали от сенаторов Речи Посполитой право и обязанность управлять Великим княжеством Литовским».

Подобного рода амбиции, несмотря на всю их обманчивость в последний период польского присутствия на Украине, лежали в основе сотрудничества с властью, а также попыток придать видимость благородства своей деятельности, направленной исключительно на прибыль. Мейштович писал, что Сельскохозяйственное общество «было воспринято как заменитель уже полвека как упраздненного древнего института шляхетских сеймиков»1487.

Некоторые из этих так называемых польских сенаторов осуществят свою мечту в 1906 г., когда благодаря крайне консервативной избирательной процедуре займут место в Государственном совете. Правда, уже в Петербурге альянс с царским престолом представил их цели в истинном свете1488. На коронации Александра III в 1883 г. польское дворянство представляли князь Сангушко, граф Орловский и граф Грохольский. В 1888 г., когда царь по пути в Холм, где репрессии против бывших униатов достигли апогея, остановился в Ровно, польские аристократы 12 уездов поспешили к нему на прием. Среди приехавших были Сангушко, Потоцкие, Радзивиллы, Плятеры, Любомирские, Валевские, Четвертинские, Еловицкие и многие другие. Двумя годами позже «Kraj» опубликовал полный восхищения и одобрения отчет Ю. Карвицкого о праздниках в честь императора в том же городе по случаю военных маневров. В статье подчеркивалось, что Ровно было частным владением князя Любомирского, что на торжество прибыл князь Фердинанд Радзивилл, которому принадлежали огромные владения в Олыке, и что все приглашенные польские дворяне губернии прибыли вместе с русскими дворянами. Польские дамы в роскошных нарядах наблюдали за маневрами из своих экипажей. В 1892 г. стало известно, что польский сахарный магнат Ярошинский подарил из своей каменоломни в Гневане гранит для памятника Николаю II, который был установлен перед Киевским университетом. Красноречивый символ1489.

Обзоры экономической деятельности, которые печатал «Kraj», подтверждают, что в ситуации тотального паралича общественной жизни даже самые незначительные собрания поляков рассматривались в качестве демонстрации их силы. Интересно, что, когда в 1884 г. волынский губернатор созвал в Житомире по три представителя землевладельцев от каждого уезда, чтобы они сами распределили между собой возросший земельный налог, Ю. Карвицкий расценил это как проявление особой чести. В его комментарии виден характерный для этой среды сервилизм: «Они трудились лишь над предложенной на рассмотрение темой, потому что сразу поняли, что этот первый шаг, сделанный администрацией с целью узнать их мнение, может иметь важные последствия в будущем»1490.

Когда же в 1890 г. «благодушие» властей возросло настолько, что было разрешено провести первый съезд землевладельцев в Киеве, «Kraj» посвятил этому событию первую страницу, несмотря на то что численный перевес участников этого съезда был на стороне русских помещиков. Власти позаботились о приглашении помещиков из Черниговской, Полтавской и Харьковской губерний. В то же время среди организаторов были и поляки – Михальский и Лыховский. Это позволяло надеяться на получение дополнительных преимуществ поляками; их группа экономического давления была тем самым усилена. Однако в материалах съезда не стоит искать польские требования, которые бы выходили за рамки групповых интересов. Участники съезда добивались скорейшего размежевания чересполосицы и сервитутов, льготных земельных кредитов, более низких железнодорожных тарифов. С этими требованиями они надеялись обратиться в сельскохозяйственную комиссию во главе с Плеве в Петербурге. Отчет о съезде для придания ему местного колорита завершала поговорка на украинском языке, призывавшая к объединению усилий: «Громада – великий чоловік!». С этого времени съезды собирались каждые два или три года. К ним приурочивались большие сельскохозяйственные выставки. На втором съезде 1892 г. было отмечено, что поляки выступали чаще всех, а самое сильное впечатление произвело выступление Мечислава Джевецкого, которое было названо «гордостью наших хлебопашцев». Он прославился достижениями в механизации работ в собственном имении, а также несколькими брошюрами на русском языке о сельском хозяйстве, в частности о «дешевых способах выращивания сахарной свеклы». Тематика, едва ли достойная внимания польского сенатора!1491 В начале XX в. были созданы отделения Общества во многих уездах, а сельское хозяйство Правобережной Украины заняло достойное место на Всероссийской выставке в 1913 г. в Киеве.

Следует подчеркнуть, что в Сельскохозяйственном обществе в Киеве принимала участие только самая богатая группа землевладельцев. В 1888 г. оно насчитывало всего 530 членов, т.е. не более 260 поляков из трех губерний, которые представляли 3 тыс. польских помещиков Украины. Как мы знаем, примерно при таком же количестве «граждан» существовала так называемая шляхетская «демократия» в начале XIX в. И хотя выборы уже давно не проводились, число «лучших» людей в этом регионе оставалось на удивление стабильным.

Вплоть до 1911 г., когда наконец в этих губерниях были введены земства с ограниченным участием поляков, их общественная роль сводилась к участию богатых землевладельцев в экономических инстанциях. До самого конца богатая элита считала, что такая активность является разновидностью общественной деятельности, хотя в действительности речь шла по-прежнему лишь о форме защиты собственных интересов. Во всех воспоминаниях о том времени собственная деятельность характеризуется именно таким образом. Например, Леон Липковский посвятил этой теме даже отдельную главу под названием «Моя общественная работа». Он также именовал этот вид деятельности «патриотическим трудом». В чем же заключалась эта работа? Она сводилась в его случае к участию в санитарной комиссии во время падежа скота, а также при отборе и поставке лошадей в армию, в раскладке налогов, в выкупе чиншевых земель, к заседанию в суде присяжных. После 1902 г. Липковский занимался созданием «маргариновых земств», заседал в комитетах по реализации столыпинской реформы, принимал участие в ревизии сервитутов, в подготоке контрактов с французскими мукомолами, в перестройке сельскохозяйственного училища в Умани. Таким образом, вся его деятельность была связана с интересами крупных помещиков1492. Жизнь крупнейших польских землевладельцев в 1914 г. ничем не отличалась от 1795 г.: Ubi bene ibi patria1493.

Можно только сожалеть о том, что свидетельства, дошедшие до нас, касаются лишь самой богатой группы землевладельцев и практически не содержат информации о других помещиках. Представляется, что не столь богатые, хотя все же достаточно зажиточные помещики (например, знакомый нам мемуарист Тадеуш Бобровский) были склонны вести тихую жизнь, хозяйничая на нескольких сотнях десятин. Правда, и в их случае никто не вспоминает о жестоком отношении к крестьянам и к безземельной шляхте. Владельцы имений средней руки могли совершать действия, свидетельствующие об их немалых познаниях и даже мудрости; их отличала умеренность и готовность к взаимовыручке. Нередки были случаи, когда сотоварищи приходили на помощь помещику, которому грозило банкротство или передача наследства в казенную собственность. Эти акции приобретали характер скрытой «патриотической деятельности», значение которых в тогдашних условиях было велико. Бобровский в конце своих воспоминаний перечислил тех, чьи фамилии должны были бы стоять в почетном списке исполнителей «муравьиной работы», относя к ним и себя: З. Прушинский, А. Садовский, З. Червинский, З. Старорыпинский, В. Гурский, Т. Орликовский, Л. Модзелевский, Л. Янковский, В. Чарновский, М. Васютинский. Все они заслужили почет и признание, «посвятив свое время, свой труд, а не раз и кровные деньги, помогая советом попавшим в беду, заботясь о сиротах, миря врагов, разбираясь в сложных взаимоотношениях и интересах сограждан. Каждая такая услуга в силу того отчаянного положения, в котором оказалось наше распыленное общество, приобретала общественное значение»1494. Может, и так, но все ли были в таком, как он писал, «отчаянном» положении?

Подобные фразы-формулы о давних шляхетских добродетелях, или «идеале доброго человека» поэта эпохи Возрождения М. Рея, встречаются в некрологах на страницах еженедельника «Kraj». Они – словно волшебное зеркало, говорящее лишь то, что хочется услышать, и отражающее идеализированный образ всего польского общества Правобережной Украины. Приведем в пример некролог памяти Феликса Минькевича, скончавшегося в 1890 г.:

Человек с безупречным характером, имеющий большие заслуги на общественной ниве… Он приглашал за свой стол и делился своим хлебом, он рассуживал споры и мирил людей, и утирал слезы вдовам и сиротам, и напоминал об учиненной им несправедливости; а богатый и убогий, и пан, и крестьянин, и еврей имели доступ к нему и право на его время и его труд. О том, каким почетом и уважением он пользовался, свидетельствует само число в несколько сотен посреднических и полюбовных судов, в которых он принимал участие. Такая общественная и публичная деятельность, безукоризненная личная жизнь и тяжкий труд на родном поле дают ему право на повсеместный почет и добрую память1495.

Интеллигенция и официалисты

Польское общество на Украине конца XIX в., столь отличавшееся по своей структуре от западноевропейского, было еще более архаичным по сравнению с российским. Между несколькими сотнями тысяч польских «крестьян», которые происходили из деклассированной шляхты, и элитой – крупными землевладельцами была достаточно немногочисленная группа, в большинстве своем благородного происхождения, которая зарабатывала на жизнь собственным трудом. Эта группа существовала, не всегда по доброй воле, в орбите крупных имений, хотя все чаще некоторые ее представители покидали эту орбиту.

Подсчеты численности поляков на Украине, сделанные Бартошевичем, Ромером и Вакаром в начале ХХ в., не внушают сегодня доверия, однако историки до сих пор на них зачастую основываются. Лишь типичной для национал-демократа экстраполяцией можно объяснить отождествление 667 581 католика (перепись 1897 г.) с поляками, жителями трех губерний, словно не существовало украинских крестьян католического вероисповедания. Не может удовлетворить и языковой критерий, применявшийся во время переписи. Наверняка поляков было больше, чем 322 954 человека, заявивших, что говорят на польском. Правда, с социологической точки зрения вторая цифра кажется более реальной, особенно если принять во внимание уровень украинизации деклассированной шляхты1496.

В предыдущей части мы установили, что после деклассирования, осуществленного Бибиковым в середине XIX в., количество признанных польских дворян в трех губерниях накануне 1860 г. не превышало 70 тысяч, причем 9/10 этой группы были безземельными или имели несколько десятин. Через 20 лет и даже позднее это соотношение не претерпело существенных изменений. Из опубликованных в 1884 г. статистических данных узнаем, что в 1860 г. в Подольской губернии насчитывалось 14 063 человека из гербовой шляхты, в 1870-м – 14 980, а в 1882 г. – 16 685. Среди последней к помещикам принадлежало 1656 человек, т.е. та же десятая часть1497.

Именно за счет этой группы (9/10) после 1863 г. увеличилось городское население, пополнив ряды немногочисленного польского мещанства, которое по большей части также состояло из деклассированной шляхты. Это была новая группа как с точки зрения того, что она прошла через российскую систему образования, так и с точки зрения ее занятости. Примерно в 1880 г. она насчитывала 60 тыс. лиц, и к ней постоянно присоединялись бывшие землевладельцы, разорившиеся в результате российской политики выдавливания поляков из имений и массово переселявшиеся в города.

Несомненно, города на Правобережной Украине продолжали оставаться скорее русскими, еврейскими или украинскими, чем польскими, однако присутствие поляков стало более ощутимым. Особенно значительные изменения в эпоху капиталистического развития переживал Киев. Если к 1881 г. здесь насчитывался 127 251 житель, то в 1886-м их было 175 тысяч (в том числе 19 тыс. поляков), в 1897-м – 247 700, в 1909-м – 293 692 (из них 44 409 поляков), а в 1917 г. было уже 506 тыс. киевлян1498. По мнению Корвина-Милевского, если Вильна была «польским городом, где было много русских», то Киев был «русским городом, в котором было много поляков». Стоит подчеркнуть, что к концу ХIХ в. мечты одного из губернаторов, П.П. Панкратьева (еще до 1810 г.), о превращении Киева в столицу всего «общерусского народа» в определенном смысле осуществились. В 1856 г. М.П. Погодин доказывал М.А. Максимовичу, что у великорусов по сравнению с малороссами больше прав на Киев (полемика на страницах журнала «Русская беседа»), а в седьмом номере «Вестника Европы» за 1885 г. А.Н. Пыпин уже игнорировал целые века литовско-польского присутствия и утверждал, что «историк, публицист, этнограф, художник должны видеть Киев, если хотят составить себе живое представление о русской природе и народности, потому что здесь одна из лучших картин русской природы и одна из интереснейших сторон русской народности… Киев – единственный город, где чувствуется давняя старина русского города [курсив мой. – Д.Б.]»1499. Другие города Правобережной Украины были менее населенными. В Житомире, где больше трети населения составляли поляки, в 1900 г. было 80 700 жителей, в Каменце в 1913 г. – всего 49 250. Незначительная численность городского населения повсюду, за исключением Киева, свидетельствует, что большая часть упомянутой шляхты, овладевая новыми видами деятельности, связанными с развитием капитализма, оставалась в имениях или селилась поблизости от них. Это были т.н. официалисты – технические кадры среднего и высшего уровня, задействованные в имении и на предприятиях по переработке сельскохозяйственных продуктов.

Те, кто в силу обстоятельств выбирал город, не имели, конечно, ничего общего со сказочно богатыми польскими помещиками, которые полностью передавали свои сельские имения в аренду и строили в городах прекрасные виллы или пышные дворцы, ворота которых были украшены родовыми гербами. Эти виллы до сих пор сохранились в Киеве в районе Липки1500. Нас интересуют скорее те, о которых в 1883 г. «Kraj» писал: «Благодаря обедневшим помещикам давние традиции переходят в города и местечки нашего края, к бедному, новообразующемуся мещанству, людям свободных профессий, часто потомкам бывших помещиков, ставшим теперь купцами, промышленниками, ремесленниками, адвокатами, врачами, аптекарями, инженерами и т.п.». Эти красноречивые слова принадлежат перу Яна Илговского (Талько-Хрынцевича), который сам был врачом1501.

Городская интеллигенция, значительно более многочисленная по сравнению с сельскими служащими, чувствовала себя все увереннее, полемизировала, протестовала против архаичного убеждения о постыдности профессиональной деятельности за деньги. Анахронический характер этой дискуссии был полностью очевиден. Подобные аргументы встречаем еще в 1790 г. у Сташица, а в 1820 г. – в среде учащихся польских заведений Виленского учебного округа и студентов Виленского университета. Возрождение этой дискуссии в 1887 г. говорит о трагическом социальном застое в этом регионе на протяжении всего этого времени.

В 35-м номере за 1887 г. «Kraj» опубликовал анонимную статью «Старого шляхтича», которая рисовала весьма пессимистическую картину упадка шляхетского сословия. С ним полемизировал «Молодой шляхтич» с Украины, которого переполняли энтузиазм и вера в будущее, – он не испытывал разочарования и олицетворял позитивистское кредо. По его мнению, следовало изучить руины, полученные в наследство от «стариков», и начать их восстановление, каждый на своем посту, проявив активное отношение к традиции. Он писал: «Основные кадры молодежи, следует признать, и сегодня уже трудятся с пользой для себя и для края в разных доступных нам профессиях. Ведь у нас есть большой отряд профессиональных аграрников, много техников, врачей, юристов, промышленников, и т.п., которые, преодолев в себе шляхетское отвращение к зависимому труду и победив определенное пренебрежительное отношение к специалистам со стороны праздных классов, образуют новый элемент общественной жизни, то среднее сословие, которого нам всегда не хватало»1502.

Земельная аристократия в действительности не пренебрегала профессиональной подготовкой, однако своих сыновей посылала на учебу в лучшие учебные заведения Франции, Германии, Англии или Швейцарии. Бедная, но признанная Герольдией шляхта была единственным слоем польского общества, который имел право на получение российского образования. Правда, это обучение пришлось на периоды, когда образованием руководили ультраконсервативные министры Толстой и Делянов, заботившиеся о чистоте русской элиты1503. После окончания российских университетов польские шляхтичи, вооруженные новыми знаниями и получившие гуманитарные или инженерно-технические профессии, находили работу не только в родной стороне, но и по всей Российской империи. Среди работников железнодорожных компаний поляков было так много, что правительство даже пыталось (безуспешно) запретить им доступ к этой профессии. Как уже отмечалось в предыдущей главе, именно в этой социальной группе в 80-х гг. родились сперва несмелые, а затем набиравшие все больше силы культурно-политические движения, которые колебались между социал-демократией и национал-демократией. В 1905 – 1906 гг. их активность достигла пика, а в 1914 – 1920 гг. они приобрели радикальный характер. Ограничимся лишь общей характеристикой этих движений.

Источников, позволяющих изучить общественное сознание этих людей, сохранилось не так много. Например, было бы интересно знать мнение такого известного историка, как Людвик Яновский, учащегося российского лицея Браницких, о котором уже шла речь. Во время учебы в Киевском университете он анонимно опубликовал в 1903 г. во Львове свои первые исследования по истории Виленского университета, затем преподавал греческий язык в одной из киевских гимназий, а после эмиграции в Краков стал учителем… русского языка. Сложная судьба этого интеллигента-шляхтича из Липовца была достаточно типичной для этой среды.

Больше всего свидетельств о том времени оставили врачи. Закон запрещал принимать поляков на должности казенных врачей (в каждом уезде было две или три такие должности). Врачи-поляки могли или заниматься частной практикой, или работать в крупных имениях, как правило, при сахарных заводах.

Как явствует из автобиографий врачей, их активная жизненная позиция, энергичность, инициативность были следствием частых перемен занятий. Так, чтобы иметь возможность учиться, Марьян Лонжинский работал фельдшером на пароходе, который курсировал по Днепру, был репетитором в частных русских пансионах, затем – поскольку поляки не имели права работать ассистентами в университете – был вынужден искать работу в «безбрежном океане Российской империи». Его последующие занятия свидетельствуют о степени интеграции интеллигентов в новое общество, в котором весьма существенную роль играла русская сторона, хотя богатые польские имения сохраняли свою притягательную силу. В 1895 г. Лонжинский работал врачом на сахарном заводе в Стаблове, в прошлом принадлежавшем полякам Головинским и купленном международным акционерным обществом. Директором завода был англичанин Дуглас, заместителем директора – итальянец Гаццари, а техническим директором – немец Франке, все они были женаты на польках. Потом Лонжинский перешел на службу к русскому сахаровару графу Бутурлину в Таганче около Канева, позже занимал разные должности в Великороссии. Примерно в 1903 г. он вернулся в Киев, где принял участие в создании службы «Скорой помощи», которая в 1905 г. была преобразована в Польское медицинское общество. Затем он не устоял перед блеском золота Феликса Собанского («Креза», как он сам его называл), который взял его с собой в качестве личного врача в Париж. В 1910 г. Лонжинский вернулся и принялся за создание акционерного общества, среди заслуг которого – основание первой польской больницы в Киеве1504.

Столь динамичные, немыслимые еще за сорок лет до этого, перемены в случае Талько-Хрынцевича проявлялись несколько иначе. Его судьба напоминает нам еще раз о силе притяжения польского мира крупных земельных собственников. Этот врач родом из Ковно в 1881 – 1891 гг. был самым верным корреспондентом еженедельника «Kraj» из украинских губерний. Осев в Звенигородке к югу от Киева, он проявил себя как истинный поборник «органической работы». Чтобы не заплесневеть в провинции, он интересовался кроме своей профессии журналистикой, социологией, этнографией, археологией. Он выбрал частную практику, отказавшись от прибыльного места врача на сахарном заводе Браницких в Ольховке (где за все отвечал его коллега по университету юрист Дионизий Янковский), потому что, как он писал, «не хотел запрячься в ярмо официалиста». Противоядием от нудной рутины для него стали научные исследования. Его усилия увенчались успехом: в 1908 г. Талько-Хрынцевич занял кафедру антропологии в Ягеллонском университете. Однако до этого ему пришлось отведать горький хлеб изгнанника, работая в 1891 – 1908 гг. врачом а Забайкалье на границе с Китаем.

Его корреспонденции в «Kraj» в украинский период жизни (всегда под названием «С берегов Тикича») были очень типичны для менталитета новой интеллигенции, которой казалось, что, несмотря на существующие отдельные пережитки, общество уже полностью модернизировано. С 1883 г. Талько-Хрынцевич утверждал на страницах единственной польской газеты в империи, что двадцатилетний период после последнего Польского восстания был отмечен благотворными и мирными преобразованиями в общественной жизни: «Старое шляхетское общество не могло противостоять неумолимым требованиям времени и современным реформам, направленным на создание нового демократического общества, лишенного каких-либо привилегированных сословий, в котором все слои получили гражданские права…»

Возможно, автор умышленно в своей статье объединил демократию с экономическим успехом меньшинства, чтобы подспудно представить идею о необходимости большего равенства и показать, что на тот момент работать нужно было всем: «В юго-западных губерниях, несмотря на неблагоприятные условия, мы активно способствовали колонизации [в период расцвета колониальной политики в Европе и «азиатской России» слово «колонизация» в значении «освоение» имело скорее позитивный, чем негативный смысл. – Д.Б.] и дальнейшему развитию богатых лесов Украины [речь идет о Киевской губернии. – Д.Б.] и Подолии». Талько-Хрынцевич, перечисляя также действовавшие сахарные заводы и вновь созданные акционерные общества, пришел к выводу, что старого сословного общества, чьи функции отжили свое, больше не существует, потому что теперь все работают. Употребление местоимения «мы» свидетельствует, что польская интеллигенция хотела принимать участие в этой «колонизации». Именно такое видение нового поляка из Украины находим и в других статьях Талько-Хрынцевича, написанных для изданий, выходивших в бывшем Царстве Польском («Przegld Tygodniowy», «Gazeta Warszawska»), и для журналов позитивистского направления «Prawda» и «Nowiny», редактором которых был А. Свентоховский. Как и у цитировавшегося выше автора – «Молодого шляхтича», его идеология была реалистична: «Я не мог не видеть, что жить только надеждой на будущее, презирая сегодняшний день, невозможно; трудно было не признать, что преследования заставили нас отступить на всех направлениях, морально деградировать и что, бойкотируя школы, пусть никудышные и русские, мы совершаем самоубийство, затрудняя нищему классу дальнейшее обучение»1505.

Это извечное стремление к aggiornamento и интеграции безземельной шляхты проявлялось в разных формах на протяжении всего XIX в., сталкиваясь с надменным отношением богатой польской элиты, так и не смирившейся с появлением интеллигенции. В. Подхорский считал, что интеллигенция страдала от комплекса неполноценности, между тем как крупные землевладельцы не делали ничего для его появления и развития: «Никакого проявления зазнайства с нашей стороны невозможно было увидеть. Тем не менее у меня создалось впечатление, что противоположная сторона была склонна беспричинно приписывать нам страсть задирать нос».

Однако пренебрежительное отношение помещиков к интеллигенции не было чем-то вымышленным. Это подтверждается и наблюдениями Янины Жултовской относительно Белоруссии. Она указывала на то, что в больших усадьбах учителей и врачей нередко воспринимали так, как в былые времена, как того требовал патриархальный дух, как относились к приживалкам, карликам или шутам: «Зимой мы часто принимали доктора Навроцкого, который осел в Петрыкове, кажется, в семидесятые годы и никогда из него не выезжал. У пожилого холостяка были определенные литературные и артистические таланты, а посещение Деревичей было для него единственным развлечением. Моя бабушка одалживала ему книги, не ограничивая своей благосклонности привычной формулой il faut lui dire quelques mots aimables1506. Молодые тетки, исходя из принципа, что кокетство – это искусство ради искусства, соперничали между собой за то, чтобы расположить его к себе. Представляю, сколько радости и волнения, ангельского умиления они пробуждали своим поведением в сердце доктора, когда этот невысокий, коренастый, седеющий человек, чтобы понравиться тете Леле, пыхтя, танцевал мазурку»1507.

Отказ богатых помещиков «быть на короткой ноге» с интеллигенцией заранее скомпрометировал какие-либо попытки национал-демократов достичь национального единства в 1905 г., в то же время способствовал революционному взрыву, медленно вызревавшему в среде русской интеллигенции. В этом заключалась причина того, что некоторые польские интеллигенты, полностью отказавшись от своего польского происхождения и от чувства унижения, испытываемого в повседневной жизни, присоединялись к русским марксистским и международным кружкам.

Это направление чувствуется уже в воспоминаниях врача Матлаковского, написанных около 1882 г. После красочного изображения космополитической и пустой жизни помещиков у него вдруг вырывается крик отчаяния: «Что возмущает человека, так это не то, что они так себя ведут, а то, что находятся интеллигентные люди в Варшаве, которые, словно души в чистилище, тянут руки к этим “отсутствующим” и хотят им передать руководство, умоляя их трудиться во имя Польши. Нужно не знать этой гнили, чтобы писать подобные бредни, или быть совершенно бессовестным, быть врагом собственной Страны, чтобы этим людям доверять дела, которые касаются всех».

Матлаковский подчеркивал, что его современники являлись свидетелями полного отрицания устоявшихся идей, а это, по его мнению, должно было в будущем вызвать пожар. «Если когда-нибудь найдется поляк, который напишет историю этих земель беспристрастно, будет вынужден с болью в сердце признать, что сами поляки приложили руку к окончательному разгрому. Правительство начало лишь уничтожение, а они его в значительной мере завершили».

Автор воспоминаний признавал невозможность союза с теми, кого он сравнивает с тарговицкими конфедератами:

О поддержке польского элемента, единства бедных с богатыми не может быть и речи: врачи и фабричные служащие являют собой один мир, официалисты – другой, богачи – третий. О возвышении нижестоящих никто не думает, и даже нет здесь мысли, что таким образом можно помочь стране. Директор сахарного завода, человек, закончивший университет, Прухницкий, замечательный администратор Векер, также с университетским образованием, хотя оба благородного происхождения, но, по мнению помещицы Марии Крущинской, не принадлежат «к нашему обществу», потому что работают по специальности и небогатые. Любой дурак, или нувориш, но богатый, с титулом или родством может быть уверен, что его будут уважать больше, чем старого врача, которого лицемерно зовут «другом дома», «нашим любимым». Первый садится около хозяйки дома, второй в конце стола, между гувернанткой и сынишкой; за первым посылают карету, запряженную четверкой лошадей, за вторым бричку1508.

Иную в социальном плане группу интеллигентов представлял собой квалифицированный персонал имений и пищевой промышленности. По сравнению с городской интеллигенцией у этих людей было меньше возможностей объединения с российским обществом, поскольку они зависели непосредственно от польских работодателей, которые высоко ценили их услуги, не желая нанимать непольский персонал. Однако нередко случалось так, что русские помещики, которые, как правило, не проживали в своих имениях, принимали официалистов на работу к себе.

Высшую ступень среди официалистов занимали арендаторы, которые, правда, не всегда отвечали критериям высшей профессиональной подготовки. Это были в основном шляхтичи, имевшие небольшое количество собственной земли (кое-кто даже владел значительным имением, следовательно, не имел ничего общего с официалистами). Однако благодаря своим агрономическим знаниям они руководили хозяйством целых латифундий, владельцы которых независимо от местожительства (город или село) предпочитали получать доод от аренды.

По подсчетам А.М. Анфимова, в 1913 г. в Киевской губернии имелось 400 крупных (польских и русских) имений, отданных в аренду, в Волынской губернии – 350 (площадью 150 тыс. десятин) и 350 тыс. десятин было отдано в аренду в Подольской губернии. В некоторых уездах землевладельцы получали от аренды огромные прибыли. Например, в Гайсинском уезде Подольской губернии в долгосрочной аренде находилась почти половина земли – 28 тыс. из 57 тыс. десятин. Соседний Ольгопольский уезд побил все рекорды, в нем 49 200 десятин из 53 400 было в аренде. Крестьянам землю в аренду практически не отдавали (в Ольгопольском уезде в их аренде было всего 730 десятин)1509. Прибыли арендаторов были также значительными. После 1905 г., когда полякам вернули право покупать землю, они стали еще больше. Многие выкупили арендованные имения от землевладельцев, боявшихся крестьянских бунтов или просто предпочитавших вести светскую жизнь на французском Лазурном Берегу.

Ванда Залеская, типичная представительница землевладельческой шляхты, писала, что эти люди «происходили, как правило, из “иной сферы” и так никогда и не слились с местными гражданами. Они образовывали своего рода клан и держались вместе. У них были деньги, часто большие, но у них не было ни “происхождения”, ни образования, ни воспитания, а потому их “не принимали”. На Кресах достаточно остро реагировали на то, “кто от кого происходит”, на культуру, поведение, “манеры”. А культуры со всеми ее “тонкостями”, ясное дело, нельзя приобрести на протяжении одного поколения… Друг у друга бывали те, что из дворцов, и те, что из скромных усадеб. Новыми людьми никто не пренебрегал, просто им давали время, чтобы они перестали быть новыми»1510.

Если земельная элита с такой неохотой относилась к тому, чтобы обновить позолоту на своих поблекших гербах, то как же она могла воспринимать армию уполномоченных, управителей, поставщиков, администраторов, экономов, счетоводов, винокуров и других? На кого возлагалась ответственность за функционирование всего имения? Уже было показано, насколько эта категория людей, которые также вышли из легитимной, но безземельной или малоземельной шляхты (о евреях и иностранцах пойдет речь ниже), солидаризировалась со своими хозяевами в эксплуатации крестьян и чиншевиков. В предыдущих главах они были показаны в качестве исполнителей решений о выселении и верных защитников имений. Многие из них вписались в капиталистическую трансформацию общества благодаря приобретенным техническим навыкам. Достаточно многие получили агрономическое, инженерное или юридическое образование.

Их образ жизни был очень комфортным. По свидетельству В. Подхорского, в 1909 г. они получали совсем небольшую денежную плату, но его главный администратор 240-десятинного имения сверх 25 рублей ежемесячно имел большие натуральные льготы: дом с 8 комнатами и садом, дрова для отопления, слуг, четверку лошадей, 10 коров и столько птицы и мелкого домашнего скота, сколько захочет. Это было обычное вознаграждение за такой вид работы1511.

Еще лучше жили высшие кадры служащих сахарных заводов, например родители Ярослава Ивашкевича. С целью скрыть свое происхождение в коммунистической Польше, а также из-за снобизма, нередко свойственного упомянутой среде (разные его оттенки можно встретить в произведениях В. Гомбровича, выходца из Литвы), Я. Ивашкевич называл себя «сыном бухгалтера». Он даже написал определенно автобиографическое произведение под названием «Гиларий, сын бухгалтера». Юность писателя на Украине прошла в атмосфере, характерной для богатой шляхты: его отец был скорее директором, чем простым бухгалтером. На якобы «маленьком» сахарном заводе в Кальнике он был выше по положению «чиновников, скромных людей, почти исключительно поляков, создающих демократическую, не лишенную элементов воспитанности среду, потому что в основном они происходили из шляхты».

По своему образу жизни семья Ивашкевичей стояла значительно выше этой «демократической» среды. Их дом сохранил давнюю структуру шляхетской усадьбы. Одно из зданий предназначалось для слуг и портных, а также приживалки, у них были повара и кухарки. Впоследствии материальное положение отца улучшилось, семья стала устраивать приемы и ездить за границу, заботясь о сколь можно более основательном воспитании детей. Однако сын заводского служащего мог бывать в аристократических салонах лишь благодаря альтруистической снисходительности аристократов. Мать Ивашкевича, урожденная Пёнтковская, сирота, была воспитанницей богатой семьи землевладельцев Таубе. Она выросла вместе с двумя их дочерьми, которые вышли замуж за братьев Шимановских. Только желанием закрепиться на высшей ступеньке социальной лестнице можно объяснить то, что писатель называл себя «кузеном» знаменитого композитора Кароля Шимановского, о музыке которого он так много писал. В данном случае, в отличие от приведенных выше примеров, общение между представителями интеллигенции и аристократии было естественным, основанным на общей любви к искусству и литературе. В прозе Ивашкевича лишь изредка пробивается чувство восхищения аристократией, свойственное «сыну бухгалтера».

«Нашей “Стороной Германтов”, – пишет он, – был Дашев, когда-то резиденция Текли Потоцкой, а в то время ее внучки, княгини Четвертинской, primo voto1512 Жевуской. Вид этой светской дамы на почетном месте в дворцовой часовне Дашева, куда мы ездили каждое второе воскресенье, вид самого прекрасного дворца, расположенного посреди местечка над рекой Соб, великолепный, прекрасный парк “Пелла”, куда мы ездили собирать цветы для украшения стола накануне Пасхи, – таковы мои замечательные воспоминания о Дашеве»1513.

Однако подобное гостеприимное и толерантное отношение было скорее исключением. Ивашкевич охотно подчеркивал, что, несмотря на хорошее материальное положение его родителей, «он не имел возможности быть равным, поскольку та каста была отделена глубокой пропастью от сферы, к которой принадлежал» он.

Хотя благодаря своему труду и квалификации официалисты имели значительно более высокий уровень жизни, их положение было в известной степени шатким из-за нехватки соответствующей законодательной базы и полной зависимости от собственников. Это положение не изменилось вплоть до 1917 г., а кое-где и до 1920 г. Значительная часть этой группы имела только среднее или даже начальное образование, которое гарантировало скромный достаток. Многие смогли получить образование лишь благодаря помощи или займу, сделанному кем-то из доброжелателей родителям, которые также были официалистами. Уже говорилось, насколько беспокоились о своем польском персонале Браницкие из Белой Церкви. В 1882 г. находившаяся на их содержании благодаря особой привилегии гимназия (она была объединена с остатками Винницкой польской гимназии, закрытой в 1832 г. и возобновленной в 1847 г.) приняла 47 стипендиатов семьи, причем 30 из них проживали в пансионе, построенном также на средства Браницких. В начале XX в. эта гимназия оставалась основной кузницей польских кадров в этой части Украины1514. Воспитанников русских школ, которые возвращались на службу к полякам, принимали на службу в первую очередь. Однако в 80-х годах XIX в. дало о себе знать «перепроизводство интеллигенции», явление, характерное уже в начале XIX в. для Виленского учебного округа.

Экономический потенциал Украины не мог «переварить» большую армию квалифицированных шляхтичей. Проблема стала настолько острой, что в 1887 г. граф Владислав Браницкий из Ставища организовал Общество помощи официалистам, призванное заниматься поисками работы для них в центральных губерниях России, на Кавказе или на востоке империи. Другого способа справиться с безработицей образованных поляков трех губерний не было. Первоначальный план предусматривал сбор средств для безработных: по 5 коп. с морга. «Kraj» дважды размещал объявление о создании фонда, но Браницкий отказался от его идеи, возможно, потому, что опасался быть заподозренным властями в подготовке заговора. В то же время он напечатал информацию о том, что в состав комитета вошли жена губернатора Дрентельна и «несколько русских и польских дам». Таким образом, вся деятельность Общества полностью была вписана в обычные рамки благотворительности официальных институтов. Михал Тшаска удивлялся на страницах еженедельника «Kraj», что в список безработных записалось лишь 70 лиц, тогда как их были тысячи. Он сожалел, что прекращен сбор средств, и требовал более подробной информации. Прошел год, и частная инициатива Браницких не принесла особых результатов. В бюро помощи (а не в Общество!) поступило 460 просьб, удовлетворить смогли только 72. Для этих людей удалось найти работу в Екатеринославской губернии1515.

Однако проблема и в дальнейшем оставалась нерешенной. Лояльное властям Сельскохозяйственное общество в 1890 г. занялось безработными, однако результаты его деятельности были мизерны, к горькому разочарованию официалистов и представителей свободных профессий.

Из публиковавшихся в еженедельнике «Kraj» в 1890 г. многочисленных статей корреспондентов с Украины, выходцев из этой среды, узнаем, что в дни контрактовой ярмарки и балов в Киев съезжались сотни безработных официалистов. Известный филантроп Леонард Янковский, председатель бюро Общества по трудоустройству, смог удовлетворить лишь 400 из 900 просьб. Анонимный автор сетовал, что не предусмотрено ни одной кассы для пенсионеров, что Общество остается бездеятельным, между тем как дивиденды от производства сахара непрестанно росли.

В статье за подписью «Один из официалистов» звучит еще больше горечи и возмущения: «Нужно признать, что частная служба влияет на мораль человека: редко когда она требует лишь ума и профессионального знания дела, в игру часто входят протекция, интриги, наушничество и унижение перед работодателями, которые вроде бы забыли, что человечное отношение к интеллигентным официалистам отвечает их собственным интересам».

Автор остро критиковал еврейские сахарные заводы сыновей Бродского, однако он не пощадил также русских и польских работодателей и их уполномоченных, которые увольняли людей по собственному произволу и давали такие рекомендательные письма, что уволенные уже больше нигде не могли устроиться. Автор выдвинул идею создания специального органа для защиты интересов этой группы, который принимал бы их жалобы, публиковал их в печати и защищал обиженных. «Мы живем в тяжелые времена. Ширится среди нас интеллигентный пролетариат [курсив мой. – Д.Б.]». Автор осуждал прием на работу иностранцев, в то время как дипломированная молодежь была вынуждена соглашаться на любой труд, а также мошенничество на судебных процессах, связанных с несчастными случаями на производстве (ожоги и т.п.)1516.

Впрочем, несмотря на полную безрезультатность, аргументированная мотивация жалоб свидетельствует о появлении радикальной польской мысли, о чем еще пойдет речь. Весьма выразительно проявилось стремление части официалистов к созданию профессионального союза по западному образцу, однако до 1905 г. подобная деятельность была запрещена. В то же время углубилась бездна между теми, кому удалось воспользоваться новыми карьерными возможностями, и теми, кто остался не у дел. В начале 1892 г. «Kraj» отмечал, что на протяжении года бюро по трудоустройству смогло обеспечить работой лишь 87 лиц (среди них 16 управяющих и 22 эконома). На контрактовых ярмарках в Киеве становилось особенно заметно тяжелое положение безработных: «Среди гостей, как всегда, было много официалистов, выброшенных на улицу, и обанкротившихся арендаторов, которые толпились в передних местных тузов и бюро по трудоустройству Сельскохозяйственного общества»1517.

Когда революция 1905 г. дала этой группе возможность организоваться политически, эти люди выбрали социал-демократическое направление, т.е. в конечном счете прорусскую ориентацию. Так, Кароль Бобровский, администратор имения и сахарно-рафинадного завода в Гневане в Подольской губернии, дал русское название созданной им профсоюзной организации – «Общество трудящихся лиц», хотя сами его члены называли ее по-польски «Звёнзек Гневаньски». Общество начало издавать бюллетень на русском языке и, по свидетельству его генерального секретаря В.К. Вежейского, вскоре насчитывало уже 6 тыс. лиц, что вместе с семьями составляло чуть ли не половину всей шляхетской интеллигенции юго-западных губерний. Среди членов Общества были левые, например Модест Чарнецкий, администратор имений Терещенко; возглавлял же его администратор поместья в Ставище Витольд Ганицкий. К нему принадлежали также издательница марксистской литературы Хелена Гурская, известный киевский адвокат Станислав Гусковский и даже граф Кароль Ледуховский, администратор имения Щеневских в Капустянах Подольской губернии1518.

Однако большинство польских служащих были слишком тесно связаны с работодателями, чтобы принимать участие в подобных движениях протеста, далеких от решения национальных проблем. Кроме того, крупным землевладельцам, как нам уже известно, неожиданно в связи с думскими выборами, когда они ощутили нестабильность собственного положения как перед царской властью, так и перед украинским крестьянством, потребовался союз с большинством польских служащих. Новая газета «Dziennik Kijowski», которую финаннсировал В. Грохольский, а редактировал (с 1 февраля 1906 г.) Бартошевич, не скрывала намерения создать на Правобережной Украине национал-демократическую партию, популярную в других польских землях. Газета апеллировала как к крупным землевладельцам, промышленникам, предпринимателям, так и к их подчиненным, и призывала объединиться в солидарном консервативном движении. Отметим, что на этот период приходится наибольшее число таких попыток создания газет, что свидетельствует как о существовании сильной польской интеллигенции на Украине, так и о прочной ее связи с миром помещиков1519. К примеру, принадлежавший к польской киевской интеллигенции адвокат Игнацы Лыховский пытался открыть газету «Kresy», однако после неудачи посвятил себя организации различных кредитных обществ, финансовым операциям, благотворительной и научной деятельности.

Проекты земельной реформы, предусматривавшие отчуждение в пользу крестьян более или менее значительной доли крупной земельной собственности, которые всерьез обсуждали трудовики и кадеты в Первой Думе, стали для помещиков поводом заявить, что им и официалистам угрожает одинаковая опасность. Эту мысль уже в начале июля 1906 г. высказал депутат от Волыни Щенсны Понятовский, а полностью ее развил Ян Липковский.

Ян Липковский родился в 1863 г. в семье богатых помещиков, в 1886 г. закончил парижскую Центральную школу. Он был хорошо знаком со средой официалистов. Для них в Умани он открыл строительное бюро «Архитект» для планирования застроек вокруг центров сахарного производства. Такой патриархальный вариант капитализма естественным образом привел к созданию 8 июля 1906 г. комитета из 23 членов, которые после восьми заседаний разработали на польском языке устав Общества работников сельского хозяйства и сельскохозяйственной промышленности. Он был утвержден на съезде 14 августа. В обращении этой «протекционистской организации», иногда называемой «Уманским союзом», от 8 августа, т.е. уже после роспуска Первой Думы, подчеркивалось, что любой раздел имения вызовет потерю работников. Ян Липковский написал это воззвание так, как будто сам был официалистом, его тональность и стиль изложения примечательны:

Товарищи по труду! В исторический момент, который переживает все наше общество, мы, официалисты, подвергаемся наибольшей опасности. В любую минуту сотни наших семей могут остаться без крыши, без возможности труда, без куска хлеба. Мы не сомневаемся, что наши работодатели, на которых мы добросовестно работали, захотят прийти нам на помощь, но и они могут очутиться в сложной ситуации, им также может угрожать материальный крах. Объединимся же, товарищи по труду, объединим все силы для самопомощи. Это главная цель нашего союза, это вопрос нашего существования. Это трудная задача. Мы по большей части бедные. Ежедневные заботы согнули наши спины, наш лоб избороздили морщины, возможно, во многих из нас уже нет былых искренних порывов, но одновременно эти заботы выработали в нас два важных качества: мы научились тяжело работать и чувствовать нужду ближнего1520.

Самая богатая и ближайшая к царской власти часть польской аристократии не спешила согласиться с подобной оценкой ситуации. 120 волынских землевладельцев, собравшихся в конце сентября 1906 г. в Житомире (80 поляков и 40 русских во главе с князем Романом Сангушко), после долгих дебатов согласились назвать себя не просто Союзом землевладельцев, а Союзом землевладельцев и земледельцев. В связи с этим Людвик Рутковский разоблачал на первой странице газеты «Dziennik Kijowski» пренебрежение, проявляемое Союзом Яна Липковского к своим 1500 членам: их зачастую вынуждали передавать полномочия крупным владельцам, которые их представляли1521.

Общество работников сельского хозяйства и сельскохозяйственной промышленности в течение 1907 г. создало ряд отделений по разным уездам. В июне в него входило 4420 человек. Однако не обошлось без расхождений, в результате которых группа из Славуты присоединилась к «Обществу трудящихся лиц» («Звёнзек Гневаньски»), тогда как привилегированная прослойка богатых арендаторов образовала Союз арендаторов во главе с Хенриком Здановским. Но все эти политические или корпоративные расхождения уже не имели значения: 24 октября 1906 г. Министерство внутренних дел лишило права голоса лиц, которые арендовали землю, а подольский губернатор Эйлер разрешил голосовать лишь помещикам. На новый конгресс в Киеве, начавший работу 10 января 1907 г., собралось только 110 тщательно отобранных членов. Во главе Общества и в дальнейшем остался Ян Липковский.

Из-за нападок со стороны социалистов «Звёнзек Гневаньски» был вскоре вынужден ограничить свою информационную деятельность. В свою очередь, «Уманский союз» на протяжении столыпинского периода вел лишь корпоративную деятельность, направленную на улучшение взаимоотношений между работодателями и работниками как альтернативу классовой борьбе1522. Даже если приводимое Яном Липковским число членов Союза в 1200 лиц и преувеличено, само существование группы, которая так явно засвидетельствовала жизнеспособность польской интеллигенции, должно было вызывать у царских властей, возобновивших политику русификации, настороженность. Поэтому в 1911 г. Столыпин потребовал распустить Союз. После 1917 г. многие официалисты, привязанные к своим работодателям, поехали за ними в эмиграцию1523.

Сезонные рабочие, иностранные колонисты и евреи

Сезонные рабочие

Среди групп населения, которые возникли в новом капиталистическом польско-русском обществе Правобережной Украины, несомненно, самой далекой в культурном и социальном плане от владельцев поместий и фабрик была группа рабочих. В то же время она стала основой процветания и функционирования всей новой системы. Нередко трудно отличить «настоящий» пролетариат от малоземельных крестьян, которые продолжали сохранять связь, какой бы условной она ни была, с землей (своей или принадлежавшей помещику). Уже отмечалось, что вследствие недостаточности крестьянских наделов большинство крестьян оставалось в экономической зависимости от господ. Еще даже в 1911 г. помещики выражали удовлетворение тем, что под рукой всегда был этот неисчерпаемый, а потому дешевый источник рабочей силы. Ярошевич отмечал, что такой симбиоз, который он называл «гармоничным обменом услугами», играл важную роль в экономическом развитии поместного хозяйства. Сельское население регулярно привлекалось к сенокосам и жатвам: перевозка снопов, скирдование, перевозка зерна к ближайшей станции, свеклы на сахарный завод, навоза на поля, дров из леса1524. Быстро стала применяться и наемная рабочая сила, не включенная в соседские отношения, сохранявшиеся со времен крепостничества. Владельцы имений, а прежде всего сахарных и винокуренных заводов, стали все чаще привлекать рабочую силу издалека, избегая местного населения и пытаясь платить как можно меньше сезонным работникам, нанятым для обработки свекловичных полей или работы на сахарном заводе. Сохранявшиеся до этого времени практически повсеместно давние патриархальные связи с крестьянством, а также с деклассированной шляхтой были уже не нужны. Понятно, что приезжие рабочие стали новой причиной напряженности в отношениях с местными крестьянами.

В исследуемый период ничто не защищало от безудержной эксплуатации наемных рабочих, чью невероятную бедность сегодня невозможно представить. Начиная с 1873 г. сельскохозяйственные комиссии отмечали злоупотребления, отсутствие законодательства о наемном труде, фиктивный характер трудовых договоров. Правда, наемных рабочих в трех губерниях Правобережной Украины к тому времени насчитывалось не так много – 43 500 человек1525.

Со временем проблема стала настолько очевидной, что киевский губернатор посвятил ей большую часть отчета Александру III за 1882 г. Акцентируя внимание на интересах промышленников, губернатор подчеркивал важность «рабочего вопроса» для сохранения равновесия в обществе, в котором распространяются социалистические идеи. Он отмечал экономическую и моральную пользу от создания органа, который занялся бы урегулированием отношений между работодателями и рабочими. Губернатор приводил также интересные подробности о способах найма сезонных рабочих для работы на поле или сахарном заводе. Еще до начала сезонных работ или сбора урожая вербовщики, которыми были почти исключительно евреи (именно на них помещики возлагали всегда всю грязную работу), начинали ездить по селам, прибегая зачастую к обману при вербовке, никем не контролируемые. Вербовщики выбирали местность, где население было безработным или обремененным долгами, где крестьяне были не очень сведущими, и заманивали людей с помощью целого арсенала приманок, среди которых не последнюю роль играло угощение водкой, традиционный в прошлом способ одурманивания крепостных. Губернатор утверждал в своем отчете, что, поскольку нанятые таким образом «бездельники» были наиболее деклассированным элементом, они соответственно вызывали наибольшие подозрения также и с моральной точки зрения, а потому на обман отвечали обманом. Многие записывались к двум, а то и к трем помещикам, вследствие чего было невозможно рассчитывать на явку оговоренного числа рабочих. В имении или на сахарном заводе условия питания и жилья были ужасные, отсутствовал какой-либо контроль и организация. Расчетные книжки, которые кое-где раздавали этим неграмотным людям, ничего для них не значили. Прибыв на место, они зачастую его покидали, соблазнившись обещанием якобы более выгодных условий найма в соседнем селе. Штрафы, налагаемые за такие поступки, не покрывали понесенных убытков, и суды были засыпаны жалобами, их приговоры не исполнялись, потому что к моменту принятия решения виновники уже исчезали.

Небольшие или средние имения набирали рабочую силу на ярмарках или в соседних имениях. Это, по мнению губернатора, было еще хуже, потому что приводило к конкуренции и зависти. Губернатор, настаивая на уважении к труду (а это отметим, писал чиновник высокого ранга), считал необходимым создать биржу труда и разработать контролирующее законодательство1526.

Сложившееся скандальное положения вызвало даже международный резонанс. После публикации в парижском «Journal des conomistes» уже упомянутой статьи французского консула Молинари об экономическом положении Украины «Kraj» 11/23 сентября 1883 г. напечатал на первой полосе статью, в которой производители зерна воспользовались случаем выступить против характерной для некоторых уездов монокультуры сахарной свеклы, а также против разрушения патриархальных отношений, к которому привела дьявольская капиталистическая погоня за наживой. Используя описание Молинари, статья защищала от капиталистических потрясений традиционные зерновые культуры. Консул также отмечал, что рабочие сахарных заводов, нанятые самое большее на четыре месяца, были инородным телом в этом регионе. Он писал, что вербовщики отправлялись за рабочими в глубь России, за 400 – 500 верст от завода, в очень бедные регионы, поэтому эти бедняги тратили весь задаток на проезд к месту работы. Для того чтобы избежать конфликтов, в следующем году набирали уже других, поэтому квалификация у таких рабочих отсутствовала, а производительность труда была очень низкой1527.

С польской стороны определенное сожаление по поводу сказанного выразила лишь интеллигенция. Врач из Каменца, который подписал статью инициалами «A.J.», клеймил эксплуатацию 17 862 рабочих на 49 польских сахарных и 128 винокуренных заводах Правобережной Украины. Он также отмечал, что жалобы работодателей были неадекватными: «Я сомневаюсь, чтобы взаимные обязательства или судебные преследования виновных смогли чем-то помочь. Думаю, конфликтов можно быстрее избежать благодаря соответствующей оплате, хорошему и здоровому питанию, добросовестной опеке работодателя. Одним словом, следует вникнуть в проблемы этой челяди, которую сам народ называет темными и ограниченными “наймитами” и которую часто, а то и всегда обманывают»1528.

В июне 1886 г. правительство приняло закон «Об утверждении проекта правил о надзоре за фабричной промышленностью, о взаимных отношениях фабрикантов и рабочих и об увеличении числа чинов фабричной инспекции» (от 3 июня 1886 г.) и «Положение о найме на сельские работы» (от 12 июня 1886 г.), предусматривавшие введение контроля в фабричной промышленности и сельском хозяйстве. В них, однако, гораздо меньше внимания было уделено охране прав сезонных рабочих, чем мерам по их принуждению. Работодателям рекомендовалось производить оплату вовремя, деньгами, а не натурой, обеспечивать соответствующим питанием, давая «хорошую крестьянскую еду», оказывать врачебную помощь. При этом предусматривался целый ряд ограничений относительно найма, не была установлена длительность рабочего дня, вне контроля оставался женский и детский труд, а разнообразные штрафы предоставлялись усмотрению дирекции1529.

Русская пресса вместо того, чтобы обращать внимание на то, что происходило в Великороссии, с радостью разоблачала злоупотребления в польских имениях Подольской губернии. Рассказывалось о вербовщиках, которые добирались даже до Смоленской губернии в поисках живого товара, давали по несколько рублей задатка и оставляли бедняг без средств к существованию на волю дирекции. Наемные рабочие трудились без выходных и карались за побег одного из членов бригады по принципу круговой поруки. В 1889 г. «Kraj» описывал сезон уборки сахарной свеклы на огромных полях под Белой Церковью и Уманью. Между имениями перемещались тысячи крестьян, завербованных в соседних Звенигородском и Балтском уездах. В этот поток, который «Kraj» сравнивал с «рабочей Калифорнией», вливались целые села, люди шли под звуки скрипки и бубна в одной рубашке, работали несколько недель кряду, с дневным заработком по 25 – 30 копеек мужчины, 20 – 25 – женщины и 10 – 15 – дети. Несмотря на плохое питание (следует также учитывать два постных дня в неделю), они поддерживали свой дух пением и танцами. Впрочем, тяжелая работа в поле была не такой изнурительной, как на фабрике1530.

В 1890-х гг. множились примеры эксплуатации безропотных и наивных крестьян. В. Залеская описывала экономов имений, которые, вербуя бедняков, заманивали их скорее обманом, чем хорошей платой. Нужный эффект производило привлечение крестьян с помощью музыки, например игры на шарманке – редкого для села инструмента. Иногда вербовщики устраивали целые представления с обезьянками, собирая толпу любопытных и сразу заключая договор с доверчивыми зеваками. Помещики, как правило, следили за своими соседями, и любое повышение платы вызывало возмущение, поскольку действовала неписаная договоренность о поддержании определенного минимума. Врачей, прикрепленных к сахарным заводам, считали за неминуемое зло и относились к ним неприязненно. Маньковский не скрывал враждебного отношения к этим людям, беспокойным духом, проникнутым идеями прогресса, мешавшим обычной практике злоупотреблений. Он описывал, как Сулима, врач из Мошенского сахарного завода, который принадлежал его дяде Вацлаву Маньковскому, надумал собрать статистические данные о здоровье рабочих Ямпольского уезда и предложил коллегам помочь ему. Помещик не мог скрыть иронии по поводу этой «странной» филантропии, замечая, что бедняги, которых он нанял в Белоруссии (он называл их «лапотниками»), питались у него лучше, чем дома, и жили в лучших гигиенических условиях. Он утверждал, что они не были худыми и даже набирали вес, «несмотря на двенадцатичасовую смену на фабрике, и частые дополнительные три часа работы, за которые платили отдельно, когда надо было сложить свеклу в бурты». Врача, «который объявил войну мнимой капиталистической эксплуатации в нашем крае», ненавидели как Маньковский, так и полиция, поскольку он во все совал нос, предъявляя «безумные требования». Он требовал спускать использованную воду в поля, а не оставлять ее в отстойниках; выступал против кормления рабочих соленой рыбой из бочек и испорченными фруктами, что вело к разорению евреев-поставщиков. Кроме того, его никак не удавалось подкупить. Дядя Маньковского предлагал ему «королевскую плату», а тот лишь твердил, что «это взятка»1531.

В 1899 г. «Орловский вестник» писал, что сахаровары Киевской губернии приезжали в поисках рабочих даже к ним. Как правило, нанятым давали задаток и оплачивали проезд только до места работы, а обратный путь – нет, поэтому по возвращении домой они оставались практически без гроша1532.

На Правобережной Украине, а также в Белоруссии сезонные рабочие получали самую низкую плату во всей Российской империи. Небольшое повышение было сделано лишь в 1906 – 1907 гг., чтобы приостановить беспорядки среди украинского крестьянства. В этот период за работой сезонных рабочих на полях следили кавказские казаки.

Следует сказать, что сельский пролетариат, появившийся в результате развития новых капиталистических отношений в сельском хозяйстве, не был ни достаточно организованным, ни достаточно многочисленным, чтобы оказать давление на работодателей, от которых зависела его судьба. Общий уровень культуры этих людей был весьма низким, работа носила временный характер и не позволяла, как этого хотелось бы марксистским идеологам, объединиться им в отдельный класс. Даже если присоединить к «вольнонаемным» работникам рабочих городских перерабатывающих фабрик, железнодорожных мастерских и сахарных и винокуренных заводов, мастеровых из средних и мелких мастерских, то пролетариат Правобережной Украины можно описать как небольшю группу в несколько десятков тысяч лиц, живущих в крайней нищете, достаточно безразличных к проблемам края, а то и совсем оторванных от местного украинского населения. Даже нищие крестьяне, которых нанимали на временную работу в соседние уезды, не находились в столь плачевном состоянии.

Иностранные колонисты

В первой главе этой части было показано, насколько существовавшая польская система землевладения нуждалась в иностранцах, а еще больше – в евреях, чтобы противостоять наступлению российской власти. Польские землевладельцы, конечно, были в меньшей степени и иначе связаны с этими «чужаками», чем с интеллигенцией, хотя теснее, чем с сельским пролетариатом. Поэтому наше описание существовавшей «системы» необходимо завершить характеристикой этих групп, которые, несмотря на свою этническую и культурную замкнутость, были частично, а то и полностью обязаны своим социальным статусом польским землевладельцам. Мы коснемся лишь того, как эти группы втягивались в борьбу за землю.

Уже в XVIII в. немцев часто привлекали для оживления работы на многих волынских мануфактурах, например фабрике фарфора в Корце, полотняной фабрике под Луцком или стекольном заводе в том же районе. Стоит отметить, что приглашение иностранных колонистов издавна было связано не только с намерениями распространить технический прогресс, но и с ощутимой нехваткой «третьего сословия». Привлечение внешней группы давало возможность сохранить социальную структуру в прежнем виде. Именно этим руководствовалась Екатерина II, пригласившая немцев поселиться на Волге. Похожие планы вынашивали авторы польской Конституции 3 Мая, в которой целый раздел был посвящен привилегиям для иностранной рабочей силы, оседавшей в Речи Посполитой. Настоящая же потребность в иностранной рабочей силе возникла в польских имениях лишь накануне отмены крепостного права. Напуганные призраком «воли», которую должны были получить местные крестьяне, уставшие от постоянной вражды с селом, землевладельцы решили, что смогут избежать проблем с опасными соседями, пригласив колонистов из чешских, словацких и силезских земель. Подобная тенденция проявилась и в Белоруссии, Литве и Привислинском крае1533.

Ввоз рабочей силы, известной трудолюбием и серьезным отношением к труду, да еще и католической, казался выходом для тех помещиков, кто не мог прийти к согласию с местными крестьянами, которых они считали отсталыми, непокорными православными «схизматиками». Выгоды от появления в украинских губерниях иностранного элемента стали еще очевиднее после объявления указа 1865 г., который запрещал лицам польского происхождения покупать новые земли. Кое-кто из поляков, не желая уступать свою землю русским, предпочитал продать или отдать обанкротившееся имение в аренду немцам. С колонизационной волной было также связано проведение уже упомянутой массовой вырубки лесов. Землевладельцы продавали большие участки леса и поручали проведение вырубки иностранным колонистам, затем разрешали им корчевать пни и отдавали расчищенные под пашню участки им в аренду1534. Необходимо также отметить, что наплыв немецких колонистов в Волынскую губернию происходил одновременно с массовым выселением чиншевиков.

Это явление быстро вызвало беспокойство властей. В 1873 г. генерал-губернатор Дондуков-Корсаков обратил на это внимание министра внутренних дел Тимашева. Последний не нашел в этой ситуации ничего особенного; того же мнения были власти в Варшаве и Вильне. В мае 1874 г. Комитет министров опять заинтересовался данным вопросом, а в июне следующего года Тимашеву поручили подготовить общий отчет, материалы к которому полиция представила через год. Было принято решение о проведении с 1880 г. натурализации, но это трудновыполнимое условие не остановило потока эмигрантов.

В 1883 г. русская пресса Украины стала обвинять поляков в бесконтрольном приглашении немцев. Газета «Русь» опубликовала информацию о немецком влиянии на Волыни, где указывала, что освоение польских лесов колонистами в еще большей степени ограничивало сервитутные права местных крестьян. Ответ польской стороны в еженедельнике «Kraj» был нечетким и уклончивым. Карвицкий писал, что поляки первыми стали требовать отмены крепостного права и совсем непричастны к крестьянским проблемам!1535

Чиновников, в сущности, интересовали не крестьяне, а немецкие колонисты, представлявшиеся в образе троянского коня из-за ухудшения отношений с объединенной Германией. Вплоть до конца царствования Александра II министры финансов А.А. Абаза, затем Н.Х. Бунге брали большие займы у немцев, однако после вступления на престол Александра III падение цен на зерно в этой стране привело к блокированию экспорта из России. С этого времени начало нарастать тихое, но значительное напряжение в русско-немецких отношениях. «Киевлянин» и «Новое время» вели полемику относительно лояльности немецких колонистов Волыни в случае войны, а Дрентельн запретил любые перемещения лицам, которые после 15-летнего пребывания не получили российского гражданства. Польские корреспонденты еженедельника «Kraj», прежде всего техническая интеллигенция, также косо смотрели на возможную конкуренцию. Когда же речь заходила о чехах (их в Волынской губернии было несколько десятков тысяч), то и тут сказывалось стереотипное восприятие. Читатели признавали, что поля у чехов образцовые, но указывали на отталкивающие традиции, мол, они грязны, пьют и едят даже кошек и воронов! Однако число иностранных колонистов лишь выросло, когда Дрентельн начал охоту на польских и еврейских арендаторов1536.

В 1884 г. «Киевлянин» разоблачал новую польскую «интригу»: в пограничных с Австро-Венгрией и Привислинским краем уездах австрийские и немецкие граждане в действительности были поляками. Газета требовала создания русских школ и усиления русского элемента с целью быстрейшей их ассимиляции1537.

Пока русские националисты, подстрекаемые К. Победоносцевым и М. Катковым в ненависти к немцам, склоняли российское правительство к сближению с Францией, русско-немецкие отношения ухудшались. Отставка министра финансов Бунге 23 декабря 1886 г. и замена его Вышнеградским означала начало таможенной войны с Германией. И хотя в связи с этим положение колонистов становилось еще более шатким, это не затормозило переселений. Было отмечено, что в период 1880 – 1890-х гг. число иностранцев на Волыни выросло более чем вдвое. К антипольским и антиеврейским настроениям добавилась еще одна волна ксенофобии.

Уже отмечалось, что многие волынские колонисты, обеспокоенные предоставлением земли бывшей шляхте, отказались платить арендную плату. 14/26 марта 1887 г. был издан указ, который напоминал о необходимости натурализации и о желательности перехода колонистов в православие. С этого времени иностранцам, так же как и евреям, запрещалось покупать новые земли вне городов. В ответ Германия приняла закон от 17 декабря 1887 г. о ввозной пошлине на хлеб. Именно это стало решающей причиной заключения франко-российского союза. В трех юго-западных губерниях царский указ привел к отъездам нескольких партий колонистов в Бразилию и США, особенно после того, как 8 октября 1887 г. Министерство народного просвещения взяло на себя контроль над немецкими и чешскими школами. 15 июня 1888 г. было принято решение об обложении колонистов такими же налогами, что и крестьян1538.

Чехи смогли избежать выселения благодаря массовому переходу в православие. Пресса месяц за месяцем сообщала о принятии государственной религии группами чехов в 50 – 150 человек. Газета «Волынь» объясняла это тем, что колонисты признали православие единственной религией, достойной славян. Осуществляя подобные бесстыдные массовые обращения в православие, власти не хотели признать, что в действительности чехи боялись обвинений со стороны специально созданной на Волыни комиссии, которая должна была расследовать причины их конфликтов с крестьянами. Независимо от того, было ли это искреннее или принудительное проявление «панславизма», оно позволило чехам интегрироваться в империю, что оказалось не таким легким делом для немцев. Для русских же с этого времени Волынская губерния стала проклятой, открытой влиянию враждебных сил. В 1890 г. «Московские ведомости» опубликовали ряд статей об угрозе «завоевания» юго-западных земель немцами с помощью поляков. Эта националистическая газета писала, что за 30 лет сюда приехало 220 тыс. немцев, что составляло 10 % от всего населения Волыни, и даже 22 % крестьянского населения. Про немцев писали, что они упорно не поддаются ассимиляции и пропагандируют штундизм. «Южный край» (новое издание, основанное в 1880 г. управляющим делами генерал-губернаторской канцелярии А.А. Иозефовичем с целью дальнейшей русификации Украины) метал громы и молнии против «немецкого царства», возникшего на Волыни, где немцы будто бы прокладывали собственные железные дороги, ходили вооруженные и захватывали огромные территории, оставленные поляками1539.

Когда наконец назрела необходимость выяснить истинное состояние дел, генерал-губернатор А.П. Игнатьев приказал провести перепись иностранных колонистов. В 1890 г. было выявлено 195 333 лица обоего пола, проживавших главным образом в Волынской губернии. В Подольской губернии их было всего 12 474, а в Киевской – еще меньше. Одновременно с этим вдоль всей границы Волынской губернии проводились военные маневры. Вооруженный конфликт с Австро-Венгрией и Германией уже не казался невероятным. Известно, что эти маневры, которые с ужасом описывал в своих донесениях немецкий консул в Киеве, ускорили отставку Бисмарка, объявленную Вильгельмом II 18 марта 1890 г.: канцлер не придал значения этим сигналам тревоги. Антинемецкий психоз в Петербурге вырос настолько, что 14 марта 1892 г. был объявлен указ о полном запрете переселений колонистов в Волынскую губернию. В марте 1895 г. был подтвержден запрет на поселение иностранцев за пределами городов. Однако в специальном отчете генерал-губернатора Игнатьева Николаю II отмечалось, что, хотя волынские немцы в большинстве и приняли российское подданство, они не стали от этого менее опасными, поскольку ассимилировались с польской, а не с русской культурой1540.

Распоряжением от 19 марта 1895 г. вновь было запрещено переселение поляков из Привислинского края, которые проникали на Украину вместе с немцами. Их привозили вербовщики, которые искали крестьянскую молодежь даже под Лодзью и Белхатовом. В конечном итоге Драгомиров в 1901 г. окончательно запретил иностранцам селиться на Правобережной Украине.

Описываемая колонизация интересна для нас тем, что указывает на важные социально-этнические процессы, которые были либо сознательно спровоцированы польскими помещиками, либо по крайней мере предопределены существовавшими земельными отношениями. Ведь в основе соперничества различных групп лежал земельный вопрос. Стоит, однако, подчеркнуть, что немецкая колонизация была не менее значительной и в других регионах империи, например в Новороссийской губернии, где поляки не играли существенной роли. Анатоль Леруа-Больё, свидетель эпохи, даже склонялся к мысли, что большую роль в переселении немцев сыграли сами русские: «Польский вопрос, столь по-разному воспринимаемый на протяжении века, осложнился из-за немецкого вопроса. Частично в этом была вина самой политики российского правительства, опасавшегося поляков и приветственно относившегося к немцам вплоть до 1884 г., разрешавшего им покупать землю там, где это было запрещено полякам и евреям. “Я боюсь немцев меньше, чем поляков”, – писал Д. Милютин после взрыва восстания 1863 года. Сегодня Милютин этого, без сомнения, уже не сказал бы…»1541 (Книга 1, глава 5).

Несмотря на то что после 1905 г. немцам вновь было разрешено покупать землю, немецкие колонисты, напуганные крестьянскими волнениями, перестали приезжать на Украину. В 1905 – 1908 гг. генерал-губернатор Сухомлинов выдал всего 1787 разрешений на покупку земли, причем в основном полякам из Привислинского края. С 1887 по 1909 г. польское население Киева увеличилось больше чем вдвое (с неполных 20 тыс. до 44 тыс. человек). Однако это не помешало подъему новой антинемецкой волны в 1908 г., вызванной также ростом русского национализма. Сухомлинов вновь докладывал об очередном «иностранном нашествии», а сменивший его Трепов снова запретил эмиграцию в Подольскую и Киевскую губернии1542.

Проведенная по распоряжению Трепова в 1911 г. перепись дала следующие результаты: по состоянию на 1909 г. число иностранцев, в частности немцев, на протяжении 12 лет оставалось стабильным (правда, их удельный вес в составе населения не указан) – 191 660 колонистов или технических работников:

– Волынская губерния: 179 224 человека, из них 154 878 проживало в селах; в их собственности находилась 170 431 десятина, а в аренде – 181 236 десятин земли;

– Киевская губерния: 8213 человек, из которых 6756 в селах; владели 14 630 десятинами земли, а арендовали 17 954 десятины;

– Подольская губерния: 4223, из них 752 в селах; в собственности находилось 19 033 десятины, в аренде – 22 296 десятин земли.

Внимания заслуживает площадь арендуемой земли. Этот показатель свидетельствует о немецко-польской взаимосвязи в земельном вопросе, даже если нельзя установить точную пропорцию немцев, связанных с русскими землевладельцами.

Евреи

Уже не раз отмечалось, насколько ценными помощниками в имениях были евреи – корчмари, посредники или арендаторы. Их связь с польским миром не была следствием капиталистических перемен, ее истоки следует искать в эпохе польского присутствия на Украине. Приток евреев в этот регион был связан с королевскими привилегиями, предоставленными евреям в XV – XVI вв. В это время их изгоняли из стран Западной Европы, и они нашли пристанище в Речи Посполитой. В западной литературе, особенно в конце XIX в., этих евреев стали ошибочно называть «русскими». В действительности после присоединения земель Речи Посполитой Екатерина II, как известно, запретила евреям въезд на территорию внутренних российских губерний, позволив им проживать в западной зоне, расширенной затем на южные степи, Таврическую, Херсонскую и Бессарабскую губернии, а на востоке – в Екатеринославской, Полтавской и Черниговской губерниях. Эти 15 губерний образовывали то, что до самого конца царского режима называлось чертой оседлости. Лишь немногие богатые купцы могли претендовать на право проживать в Великороссии1543.

В 1882 г. на Правобережной Украине проживало около миллиона евреев, которые распределялись следующим образом по губерниям:

Волынская 289 920;

Киевская 339 557;

Подольская 418 858 человек.

Соответственно евреи составляли 14,9, 14,6 и 18,7 % всего населения этих губерний. Меньше всего евреев было занято в земледелии. Попытки создать группы евреев-земледельцев по замыслу Тадеуша Чацкого в 1805 г. в трех юго-западных губерниях не увенчались успехом1544. Парадокс, сформулированный виленским евреем Б. Мандельштамом в 1877 г., точно характеризует эту группу: «Среди нас нет крестьян, хотя в нашем Священном Писании рассказывается лишь о земледельцах и пастухах». Леруа-Больё пытался объяснить это несоответствие веками изгнания и урбанизацией1545.

В работах историков уделяется мало внимания этой немногочисленной прослойке населения, которая не стремилась к земледелию, однако прекрасно понимала выгоду от аренды всего имения или его части, а также предоставления различных посреднических услуг в земельных сделках. Как уже отмечалось, указы от 5 марта и 10 июля 1864 г., подтвержденные 23 июля 1865 г., запрещали назначать евреев управляющими имениями. Впрочем, известно, что частые запреты – свидетельство бессилия власти. «На всем юго-западе России и в Польше почти невозможно заключить какую-либо сделку без помощи посредника еврея, которого здесь называют фактором. Идет ли речь о сдаче внаем дома, купле или продаже зерна, заключении арендного контракта, поиске слуг – всегда присутствует еврей-посредник, который из всего извлечет для себя выгоду. Он часто оказывается полезным, однако это очень неприятный тип, что в значительной мере способствует непопулярности этой расы», – писал еще в 1890 г. английский журнал1546. Именно подобная активность вызывала зависть и способствовала росту антисемитизма, который часто проявлялся как среди поляков, так и среди украинцев и русских. В воспоминаниях землевладельцев не раз встречается упоминание о неслыханных богатствах евреев, которые скупали урожай на корню и выдавали невероятные суммы задатка, что было достаточно рискованным, но почти всегда прибыльным. Примеры обогащения благодаря аренде земли порождали зависть поляков и русских, которые видели, как подставные лица обходили российские законы. С другой стороны, они вызывали ненависть украинских крестьян, считавших евреев очередными эксплуататорами. Несколько примеров успешной экономической деятельности евреев отвлекало внимание от действительно тяжелого, нищенского положения, в котором находились их остальные собратья.

Убийство Александра II 1 марта 1881 г. послужило детонатором, вызвавшим волну ненависти и антисемитизма в 1881 – 1882 гг., в которой нашли выход все переживания и тревоги российского общества1547. Министр внутренних дел Н.П. Игнатьев в сентябрьском циркуляре 1881 г. отмечал, что погромы были «привычной» формой мести христианского населения, и требовал провести расследование на местах всех случаев «преследования» христиан евреями. 3 мая 1882 г. он издал печально знаменитые «Временные правила», в которых в числе прочего запрещал возобновлять арендные соглашения с евреями, а самим евреям – селиться в селах. Впоследствии комиссия, возглавляемая графом К. Паленом, ухудшила положение группы сельских евреев, потребовав в 1888 г. выселить их в города. Полиция прочесала территорию, произвольно приписывая «сельский» статус мелким местечкам, где проживало много евреев. Изменение статуса оправдывало массовые выселения. Международные протесты в 1890 г., в частности Англии (Франция не желала сорвать налаживавшееся тогда сотрудничество с Россией), против антисемитских распоряжений Дурново. Однако антисемитизм Плеве и всяких треповых привел к волне ужасающих погромов 1891 г.1548 Однако и на этот раз заинтересованность польских и русских землевладельцев в услугах евреев-арендаторов привела к несоблюдению законодательных ограничений.