Сделай это нежно Роздобудько Ирэн
– Смотри, сынок, вот мадам, которая перевела историю о таинственном острове мсье Жюля Верна…
– А почему она плачет?..
«Не рыдай так безумно над ним – хорошо умереть молодым» – это ей, Марии, посвятил свое стихотворение Некрасов.
Жизнь складывалась так, что многократно ей приходилось все начинать сначала. С белого листа. С первой строки, написанной торопливым почерком: «Ради бога – скорее…»
…Она всегда спешила жить.
После свадьбы с Марковичем была поглощена этнографической работой мужа, вместе с ним ездила по селам, записывала песни и легенды, разговаривала с простым людом – главным образом, с крепостными женщинами, в совершенстве выучила украинский язык, начала записывать то, что видела и слышала вокруг.
Первый ребенок – девочка, которую назвали Лелей, умерла, не прожив и нескольких недель, через год на свет появился Богдан. Денег катастрофически не хватало. Семья, увлеченная общим делом, постоянно переезжала с места на место, из одного села в другое.
Жили в нищете, снимали дешевые квартиры, постоянно закладывали и перезакладывали вещи.
Но это были счастливые дни – в каждом городе семья Марковичей находила единомышленников. И порой жили настоящей коммуной: деньги держали в общей кассе, мужчины по очереди возились с детьми, женщины – стряпали. И, конечно, были нескончаемые разговоры до утра – об устройстве вселенной, о справедливости, о роли интеллигенции.
А потом она решилась отправить в редакцию свои первые пробы пера…
…Летом 1856-го известный писатель и издатель Кулиш сделал запись в своем дневнике: «В числе материалов, предоставленных мне, некто под именем Марко Вовчок прислал одну тетрадь. Просмотрев ее мимоходом, отложил до лучших времен… Тетрадь лежит у меня на столе неделю, вторую. Наконец я взялся за нее. Читаю и глазам своим не верю: у меня в руках чистое, непорочное, полное свежести художественное произведение… Пишу автору, спрашиваю, что это за повести, кем они написаны. Мне отвечают, мол, живя долго в народе, любя его более чем любое другое общество, автор насмотрелся на все, что происходит в наших селах, наслушался всяких народных рассказов, и это стало основой произведений. Автор работал как этнограф, но этнограф оказался поэтом…»
Позже, до безумия увлеченный писательницей, Кулиш утверждал, что псевдоним Марии Маркович – Марко Вовчок – придумал именно он за ее молчаливость и диковатый нрав.
Кулиш стал ее первым издателем и редактором. Правда «мэтр» долго не догадывался, что под мужским именем скрывается двадцатилетняя женщина, которую он будет любить долго, страстно и… безнадежно.
В конце 50-х молодая писательница достигла апогея своей литературной славы – ее знали не только в Украине.
Из Петербурга сам Тарас Шевченко послал ей в подарок «от общества» золотой браслет. И она начала рваться в Северную столицу, утомленная нелюбовью к мужу, безденежьем, выбиванием гонораров и долгами.
Петербург…
В этом городе Мария прославилась не только как писательница. Здесь вокруг нее кипели такие страсти, что светские львицы, привычные к романам и флиртам, остерегались знакомить с ней своих мужей.
«Шевченко оживлялся при ней, Кулиш и Костомаров сильно увлеклись ею, даже Тургенев, несмотря на свою роковую страсть к Виардо, был поражен и, судя по его письмам, испытывал чувства для него необычные…» – так писал о том периоде жизни своей матери сын Богдан.
Именно в Петербурге отчетливо проявилась вся страстная натура и… была сделана первая ошибка, имя которой – Пантелеймон Кулиш.
Все окололитературное общество распределилось на два лагеря.
– Кулиш сделался невыносимым, – возмущались одни, – бросил жену, бесится, угрожает самоубийством. Каждому встречному рассказывает о своих отношениях с молодой писательницей!
– Так ее затравил, что бедняжка готова бежать куда глаза глядят… – сочувствовали другие.
– Но не она ли сама подливает масла в огонь? – улыбались их оппоненты.
А двадцатишестилетняя писательница страдала от болезненной страсти своего издателя, понимая, что и на этот раз любовь обошла ее стороной…
Равнодушно она читала отчаянные письма и не бросала их в огонь только потому, что это были письма «исторической личности»: «В вашей душе холод. Довольно мне терзаться безумным желанием к женщине, которая неспособна любить горячо…»
Спасаясь от рокового преследования, Мария приняла предложение Ивана Тургенева отправиться с ним в путешествие по Европе, сначала в Берлин, потом – в Дрезден и конечно же – в Париж.
Афанасий Маркович, который, по словам современников, превратился в «диванно-халатное» существо, остался дома.
И вот – поезда, пересадки, дилижансы, ветер в лицо, короткие остановки в гостиницах и… «длинные задушевные беседы» с выдающимся писателем современности – Иваном Сергеевичем Тургеневым…
Первое знакомство с «такой себе Вовчок» не произвело на него особого впечатления.
Она показалась ему некрасивой, но милой, довольно закомплексованной особой, слишком молчаливой и застенчивой.
Знал ли этот обремененный жизненным опытом, отравленный многолетней страстью к итальянской певице писатель, что спустя некоторое время напишет этой «такой себе Волчок» следующие строки: «То, что я вам предан – бесспорно. Но кроме этого, во мне другое, довольно странное чувство, которое порой заставляет меня желать вас – при себе. Как тогда, в моей маленькой парижской комнате – помните? Вы – удивительное существо. Постичь вас довольно трудно…»
А она, не без кокетства, ответит: «Почему же вам не верить, что я вам предана, если это правда? Вы для меня лучше многих других. Но, очевидно, я не за то люблю вас, ведь были времена, когда вы казались мне худшим. Хотя я и тогда вас так же любила…»
…Дрезден поразил молодую женщину своей сказочностью, готической архитектурой, картинными галереями, музыкальными вечерами, театрами, ароматами цветов и новыми встречами.
Она жила в предвкушении любви, еще не зная того.
Благодарность и уважение к мужу, внимание немолодых поклонников – Кулиша, Костомарова, Тургенева и даже Шевченко – не могли заменить ей желания любить самой.
И вот наконец – свершилось!
Здесь, в Дрездене, жила вдова давнишнего друга и соратника Александра Герцена – Татьяна Петровна Пассек с двумя сыновьями. Познакомившись с молодой женщиной, та не могла не поделиться своими впечатлениями со старым другом: «Сколько же в ней живости! Сколько жизни»…
А через некоторое время уже нервно выкрикивала, бегая из угла в угол своих апартаментов:
– Волчица! Бритечка (так Татьяна Петровна называла своего сына Сашу) моложе ее на целых пять лет! К тому же она – замужем! Да еще за ней табунами ходят поклонники! Зачем он ей?
С любовью своего младшего сына к «волчице» она не смирилась до конца своих дней. А в сердце Марии наконец вошло настоящее чувство – самое большое и самое важное в ее бурной и печальной жизни.
Александр Пассек, молодой, перспективный юрист, был откомандирован за границу с целью изучения тюремно-исправительных заведений Европы. Первый же визит известной писательницы Марко Вовчок в их дом перевернул всю его жизнь. А то, что любовь оказалась взаимной, вознесла обоих на вершину счастья и… множества неудобств. Ведь светские салоны снова гудели и полнились слухами.
Сначала они тщательно скрывали свои отношения, встречались тайно, а затем переехали в пригород Парижа, в городок Нейи, где наконец нашли относительный покой.
Жили на гонорары Марии, которая с утра до ночи переводила с французского на украинский и русский произведения классиков. Александр разъезжал по городам и весям Франции, готовя свой проект по переоборудованию тюрем, который, судя по его мизерной зарплате, никому не был нужен.
– Как ты можешь, Мари, – упрекали ее знакомые, – незаконный брак противоречит заповедям Божьим… Ты теряешь престиж!
Но Мария считала, что живет в «идеальном браке», которого может только желать любая эмансипированная женщина!
«Как мы сжились! Как мы влюблены! Как нам хорошо! – писала она в письме к старшему брату Пассека, Владимиру. – Я благословляю его, моего единственного и верного друга, за каждое слово, за каждый взгляд. Благословляю всю жизнь нашу, с того самого момента, когда увидела его. Он дал мне столько хорошего, что все прошлые сетования исчезли. Я понимаю, что женщина может ошибиться в выборе, но для меня уже не существует предыдущего идеала – горького и бесприютного. У меня другой – преданный и счастливый…»
Ей было трудно собирать его в бесконечные командировки – в Англию, в Ирландию.
А он каждый раз обещал, что очередная поездка – последняя. Именно та, за которую ему должны хорошо заплатить, чтобы любимая не жила в нищете. Обещал, что скоро они вернутся на родину, по которой она так соскучилась.
Но судьба распорядилась иначе.
Пассек вернулся совсем больным – чахотка начала прогрессировать. Мария созвала консилиум врачей. Он длился долго. А вечером, сев за свой стол, она нарисовала на листе… гильотину. Выводы врачей звучали однозначно: Пассек умирает.
В полном отчаянии Мария заняла деньги и повезла любимого в Ниццу, надеясь, что море и солнце сделают чудо.
«Бедный Пассек похож на живой скелет, – писал в те дни Тургенев. – Она – сильная и здоровая, привезла сюда жалкие мощи…»
Сентябрь в Ницце был прозрачным и свежим, каждый пейзаж, каждая оливковая роща, каждая улочка дышали покоем, а в съемном доме рядом с Марией умирал тот, кто первым разбудил ее сердце.
Она больше не пускала к нему ни врачей, ни сиделок, ни священников – сама переносила измученное тело с кровати к окну, сама омывала и кормила с ложечки и молилась только об одном: чтобы так продолжалось как можно дольше.
Александр умер на ее руках.
По приказу его матери, Татьяны Петровны, Мария заказала оцинкованный гроб, заложив за него все свои вещи, и перевезла покойного в Москву.
Шел 1866 год.
Убитая горем госпожа Вовчок не подозревала, что ее ожидает еще одна любовь, еще одна ненависть еще одной разъяренной свекрови и… еще один гроб.
…Год смерти Александра Пассека оказался на редкость удачным для другой семьи – троюродной тети Марии, Варвары Дмитриевны Писаревой: после четырехлетнего заключения вышел из Петропавловской тюрьмы ее сын, кумир бунтарской молодежи, Митя.
– Как Маша? – спросил он у родных, едва отойдя от ужасов казематной жизни. – Я читал некоторые ее вещи – они замечательные!
– Мария?.. Как бы тебе, милый друг, сказать, – Варвара Дмитриевна хоть и была женщиной передовых взглядов, но старалась придерживаться общего мнения. – Она бросила Афанасия, связалась за рубежом с каким-то молодым юристом. Теперь похоронила его и, говорят, снова вернулась за границу. Но ты прав – она стала модной писательницей. Хотя, скажу откровенно, слава не приносит ей денег. Живет, как птичка божья – от случая к случаю.
Тем же вечером, запершись в кабинете, Дмитрий писал ей письмо, и рука его дрожала: «Друг мой, Маша! Мне очень хочется Вас видеть, так хочется, что даже не верится в Ваше возвращение. Тебе покажется странным, что я обращаюсь к тебе на «Вы». Это у меня такая привычка. Когда я начинаю нежничать с людьми, которым я обычно говорю «ты», тогда и возникает это «Вы». И это «Вы» заменяет кучу ласковых эпитетов, на которые я не очень хороший мастер…»
Письмо она прочитала, все еще пребывая в летаргическом состоянии, которым окутала ее жизнь.
Бессонные ночи измучили, кредиторы не давали прохода, вокруг заметны были только приторно-сочувственные и довольно лживые взгляды. И – пустота, пустота…
Она постоянно переезжала с места на место и писала унизительные для нее письма к друзьям и знакомым в Харьков, Москву, Петербург с просьбой выслать хоть немного денег.
И когда нужная сумма собралась, приехала в Петербург…
На перроне ее встретил незнакомый молодой человек с серьезными и грустными глазами, с бородой, делавшей его похожим на Магомета. Она не сразу узнала его.
Это был тот самый «голубоглазый кузен Митя», который донимал ее вопросами о свадьбе – «Неужели, Мари, ты будешь целоваться при всех?!»…
– Она совсем обезумела! А я ведь ее так любила! Предательница! Развратная женщина!
Отчаянию и гневу Варвары Дмитриевны не было предела, когда она узнала, что ее сын поселился в том же доме на Невском проспекте, где живет Мария Маркович.
До безутешной матушки доходили слухи, что «дети» не расстаются: вместе переводят труды Брэма, Дарвина, пишут статьи, вместе принимают друзей и знакомых. И Митя, ее любимый сын, называет эту ужасную женщину не иначе, как «моя богиня».
– Ты ничего не понимаешь, мама, – уговаривал ее Дмитрий. – Без нее я просто сойду с ума! Примирись с Мари! Это будет для меня самым дорогим подарком!
А потом они поехали на Рижское взморье, чтобы отдохнуть и насладиться свободой, морским воздухом и друг другом…
…Мария Александровна долгим взглядом меряет ночь.
Черное пространство поглощает его, как свечу.
Все те, кого она любила, погибли из-за нее?
– Вы очень сильная женщина, – вспоминает она слова Ивана Тургенева. – Великолепная, прекрасная, умная… Но вы заражены страстью самоуничтожения. Как вы себя обрабатываете – куски летят! Чем это все закончится – одному Богу известно. Но, как бы то ни было, вы всегда будете притягивать к себе, как магнит…
* * *
Госпожа Марко Вовчок еще долго оставалась кумиром демократически настроенной молодежи.
В ее доме часто собирались друзья-студенты ее сына Богдана, с восторгом смотрели на его известную мать. Особым вниманием к писательнице отличался его товарищ Миша Лобач-Жученко…
Мария устала от постоянной борьбы за кусок хлеба, от утрат и разочарований. Ей хотелось покоя.
…В июне 1880 года в маленьком городке Абрау поселилась семейная пара господ Лобачей.
Он – нервный молодой человек, сухой и равнодушный, она – пожилая дама, умеющая варить замечательное вишневое варенье.
На запрос царя Александра II о местонахождении «мятежного писателя Марко Вовчка», шеф жандармерии Петербурга ответил лаконично: «Местонахождение Марко Вовчка неизвестно».
Последняя хозяйка «Маленького Версаля»
Поздней ночью 22 ноября 1892 года в убогую лачугу старой цыганки Дамиры на окраине Немирова постучали…
Жалуясь на холод, старуха выбралась из-под лохматого одеяла, неторопливо накинула дырявый платок и машинальным движением нащупала на столе вишневую трубку. Сунула ее в рот, чиркнула спичкой.
Сначала разожгла трубку, потом поднесла спичку к свече.
Стук в дверь стал настойчивее.
Взяв подсвечник скрюченными от старости пальцами, Дамира направилась к двери, отбросила засов.
На порог стремительно ворвалась молодая княгиня. Лицо ее было бледным. Она сжала запястья Дамиры так, что та даже охнула, и произнесла:
– Дедушка умер!
Цыганка не изменилась в лице.
Разве что трубка дрогнула в беззубом рту. Вот оно как – умер граф Потоцкий.
Унес с собой целую эпоху. Веселые времена, полные интриг, страстей, когда любовь и ненависть шли рядом, порой подменяя друг друга.
Вероятно, сейчас она, Дамира, осталась последней, кто знал тайну истинного происхождения именитого покойника и его настоящее имя и отчество. И унесла бы ее с собой в могилу, если бы не молодая княгиня Мария, внучка и единственная наследница дедовского имения. Слишком она шустрая, слишком докучает вниманием старой Дамире.
Возможно, чувствует в ней родственную душу? Не зря же прибежала в полночь. Видимо, знает, кто по-настоящему может разделить с ней горе.
Но какое такое горе, если уже встречают Болеслава ангелы и ему уже хорошо? А что ждет грешницу Дамиру, кто знает?..
– Садись, княгинюшка, – наконец произнесла старуха, выпуская изо рта облачко едкого дыма. – Отдышись. Царство Небесное нашему славному графу! Был он красавец, умница. Весь в матушку свою Софию.
Взглянула лукаво, добавила:
– Знаешь, наверное, как прабабушка твоя из турецкой наложницы в графини выбилась? То-то и оно! Все в вашем роду отчаянные! А тебя дед не зря из всех выделял. Не зря… Ты в Немирове владычествуешь, как настоящая царица, хоть и молодая. Но…
Мария боялась, когда цыганка смотрела ей прямо в глаза, так, как сейчас.
Говорят же люди, что ведьма она.
– Говори, Дамира! – приказала твердым голосом, а у самой сердце затрепетало – слишком острый взгляд у цыганки, как нож.
– Нет… Ничего, почудилось… – выдохнула очередной клуб дыма старуха, – не обращай внимания.
И поспешила перевести разговор:
– Легко отошел Болеслав Юрьевич?
– Ты намеренно дразнишь меня, ведьма! – вспыхнула княгиня. – Зачем разносишь по городу слухи? Сколько раз говорила тебе: не Юрьевич мой дед, а Станиславович! Так и в архивах записано!
– Э-э-э, девушка милая, я уже слишком стара, чтобы лгать. Да и слухи те не от меня идут. Люди все знают. Бумага архивная все стерпит, а слухи – как море: покатило волны – не остановишь. Да и что тут скрывать? Думаешь, это была единственная тайна Софии Потоцкой? Сейчас, наверное, встречает его на небе – вот там и поговорят…
Она рассмеялась по-вороньи.
И тем неожиданно развеяла отчаяние, с которым прибежала к ней молодая княгиня: значит, есть она – жизнь вечная, если старая ведьма с такой легкостью восприняла печальную весть.
Мария и сама часто думала о своей легендарной прабабке – какой она была на самом деле? Внимательно рассматривала ее портреты, сравнивала: такая же ли она красивая? Донимала деда Болеслава расспросами. И был в них чисто практический интерес: если смогла прабабушка София создать в уманских угодьях второй Версаль, сможет ли она, Мария, построить нечто подобное в Немирове? А еще будоражила воображение история о грешной любви Софии к пасынку своему – Ежи-Юрию. Это какой же надо быть, чтобы так отблагодарить мужа за обожание? Или: это какой же должна быть эта любовь!
То, что ее прадед, Станислав Потоцкий, до безумия влюбился в Софию, которая тогда была женой Юзефа Витта, Марию не удивляло. Трудно было устоять перед тем, что она видела на портретах, – бездонные черные глаза, хрупкие руки, фарфоровые плечи, густые волосы, которые, вероятно, всегда пахли хной. Прадед был настолько влюблен в эту экзотическую красоту, что без всякого стыда выторговал свою несравненную Софи у старого Витта за два миллиона золотых. А потом всячески потворствовал всем ее прихотям.
А легко ли было избежать того же искушения его сыну от первого брака Юрию, светскому денди, картежнику и повесе, который с легкостью покорял женские сердца?
Вот что имела в виду Дамира: от этой греховной связи и родился дед Болеслав, записанный в архивах – чтобы избежать скандала – как сын старого Потоцкого.
– А ты видела мою прабабку Софию? – спросила Мария, заметив, что старая цыганка начала клевать носом. – Какой она была?
Молодой княгине сегодня хотелось поговорить, чтобы как-то развеять грусть от печальной вести из Санкт-Петербурга. Хотелось помянуть деда именно здесь – у старой Дамиры, его первой и, кажется, самой верной любовницы.
– Видела, но очень тогда молодая была, чтобы хорошо запомнить, – сказала Дамира, набивая трубку новой щепоткой табака. – Наш табор тогда под самыми барскими угодьями стоял. Хозяйка охоча была до гульбищ и песен – мы, цыгане, ее часто развлекали. Ходили слухи, что, узнав об измене жены, да еще и со своим сыном! – старик Потоцкий обезумел от горя. Проклял обоих. Умер с этим проклятием на устах. А она все это время, пока он умирал, стояла у его постели на коленях, хотела прощение вымолить. Страшно было ей рожать в проклятии… Просила мать мою снять проклятие. Та, что ни делала, – не смогла. Но дед твой родился здоровым, слава богу! А вот у самой Софии все дела после этого наперекосяк пошли. Юрий пил-гулял, махнул в Париж да там и умер. А София Потоцкая ударилась в строительство, хотя и была уже Софиевка прекрасной, как рай на земле. А дед твой вырос красивым и умным, не взяло его проклятие. Разве что… – Дамира улыбнулась. – Хоть и была его жена, бабушка твоя, первой красавицей при дворе, но где бы я ни была – ездил ко мне часто. Может, я тем проклятием была, как думаешь?
Мария пожала плечами.
Ей трудно было разглядеть в этой старой женщине предмет неистовой страсти своего деда, который до конца дней оставался статным, красивым и привлекал женские взгляды.
Поймав ее взгляд, старуха улыбнулась:
– Ты на меня, княгинюшка, не обижайся. Я старая. Все мое – в прошлом. Зажилась я при вашем семействе, никак не расстанусь. Да уж, наверное, скоро Болеслав Юрьевич меня к себе призовет. Наверное, и ТАМ не обойдется без своей Дамиры!
Старуха засмеялась, прикрыв костлявой рукой рот.
– Хватит, бабка, поговорили… – прервала ее княгиня. – Пора мне. Спасибо, что утешила. На вот, возьми… – протянула ей золотую монету. – И прощай – завтра еду в Петербург на похороны. Когда снова увидимся – не знаю. Привезу тебе новый платок, этот уже совсем дырявый…
Старуха закряхтела, поднимаясь со скамьи, перекрестила на пороге молодую женщину и снова уставилась на нее своим странным взглядом. Замерла.
– Что? – вскинулась Мария. – Ну говори уже!
Старуха беззвучно пошевелила губами, сомневаясь, стоит ли выпускать слова на ветер. А потом решительно кивнула седой головой:
– Свидимся ли еще – не знаю. А потому скажу, княгинюшка: жить тебе, пока будешь строить свои хоромы. Да ты, детка, не бойся: работы в Немирове немерено! На долгий век хватит. А теперь иди, не грусти – дедушка твой хорошую жизнь прожил, дай бог каждому…
…Мария Григорьевна Щербатова тихонько вошла в свою спальню, быстро сбросила на пол влажное от ночной росы платье, кое-как расшнуровала корсет и влезла под теплое пуховое одеяло.
Стоило ей прикрыть глаза, как перед ней нарисовался образ старой цыганки – «жить тебе, пока будешь строить…».
Нет, предсказаний она не боялась и суеверной не была.
Если верить всем басням и россказням, то можно превратиться в тех деревенских кумушек, которые при всем внешнем уважении к своим господам до сих пор перемывают кости всему ее роду.
Ничего не поделаешь – род действительно неординарный. И столько в нем всего намешано, что уже сложно отличить правду от вымысла.
А что касается строительства, так оно в Немирове действительно в самом разгаре, конца-края не видно! Так что предсказание Дамиры можно забыть, и без того забот хватает! Тем более что опереться ей теперь не на кого.
Дед умер. Муж наезжает сюда нечасто – весь в государственных делах. А на ее еще совсем юных плечах огромное хозяйство – целый город, винодельня, угодья, парки, имение.
Неужели в этих трудах она повторяет судьбу прабабушки Софии? А в любви? Там – пустота. Одиночество…
Мария зашевелилась в постели, поняла, что сегодня ей не заснуть.
Удивительно, подумала, что прабабушка София Потоцкая с таким неистовством отдавалась строительству, будто в этом видела смысл своей жизни. И это тогда, когда склонялись к ее ногам короли и министры, признавая самой красивой женщиной Европы! А она занималась такими неженскими делами – чертежи, сметы, расчеты, мрамор, щебенка, песок…
Да еще и передала эту страсть своей правнучке! Что за странные совпадения!
Мария откинула одеяло, накинула пеньюар с лебединым пухом, взяла подсвечник и тихо спустилась в бальный зал – там среди других изображений предков висел и портрет Софии Потоцкой.
Княгиня подняла выше свечу, и в ее золотистой мгле возникло прекрасное лицо – оно было живое, привлекательное, изменчивое, но, вероятно, не шло ни в какое сравнение с оригиналом. Ведь магии такому лицу много лет назад добавляло каждое движение, взгляд, интонация, шорох платья.
Говорят, что прабабушка была отчаянной авантюристкой, много попутешествовала перед тем, как осесть в этих краях.
«Но со мной ведь – то же самое», – вдруг пришло в голову Марии.
До свадьбы она исколесила полмира, даже в Алжире побывала.
А характер! Сколько раз слышала от деда: слишком самостоятельная, слишком упрямая и гордая. Одно было в ней такое, за что не ругали – была красивая, как и все женщины рода Потоцких: высокая, стройная, с роскошными волосами, которые всегда пахли хной…
В Немирове каждый знал: молодая княгиня хоть и хрупкая на вид, а долга не простит, с купцами и подрядчиками церемониться не станет, в цифрах разбирается не хуже любого счетовода. И при всем своем европейском воспитании бывает резкой и даже диковатой, как… «бусурманка».
С чуть заметной улыбкой смотрела на Марию «турецкая наложница» с портрета, будто говорила: «Моя кровь! Моя!»
Княгиня вздрогнула.
Посмотрела вопросительно: что же ты, бабушка, не дала мне такой страстности, которая в тебе была?
Конечно, это счастье – чувствовать себя хозяйкой такого города. А вот что касается любви…
Не зря же ее дед – царство ему небесное! – человек ярких чувств, был против ее брака с князем Щербатовым. Считал, что этот потомок знатного рода слишком эгоистичен, слишком увлечен самим собой. Но разве она тогда могла ослушаться? Была влюблена без памяти в молодого красавца Алексея, как слепой котенок.
Перед свадьбой отправил ее дед путешествовать по Европе. Но ни Франция, ни Швейцария, ни экзотический Алжир не могли отвлечь ее от мыслей о родовитом женихе. И что теперь?
Князь Алексей Щербатов – человек государственный, постоянно в разъездах, больше всего заботится о собственном благополучии. Свои интересы у него выше семейных, детьми, Владимиром и маленькой Сандрой, не интересуется, богатые немировские угодья ему на черта не нужны, живет в Петербурге, как чужой. Обо всех ее хлопотах и слушать не хочет – «делай, что хочешь…»
«Вот и делай», – улыбается с портрета бабушка София Потоцкая.
Свеча догорела, и ее безумные глаза растаяли в темноте…
Молодая княгиня тихо вернулась в спальню.
Постояла у окна, всматриваясь в ночь.
Лишь один огонек мигал на окраине Немирова – огонек в жалкой лачуге старой Дамиры.
Город спал. Ее город!..
…Немиров конца XIX – начала XX века – город, достойный пера самого Гоголя.
И ярмарки здесь бывали не хуже, чем в Сорочинцах!
Княгиня Мария Щербатова запомнила их с детства, как лучший праздник своей жизни.
Было что-то языческое в их круговороте, в буйстве красок и звуков, в атмосфере радости и отчаянных торгов.
От самого костела до крытого рынка в четыре ряда стояли торговые палатки, к которым со всей округи сходились крестьяне. Несли на плечах огромные корзины, прикрытые расшитыми полотенцами. Бывало, отбросит Маша такое полотенце, а там – целый выводок цыплят. Пищат, тянут к ней пушистые головки, клювики забавно разевают.
Маша одного – лучшего – выбирала и в нянькину корзину прятала!
И они шли дальше, туда, где в молочном ряду светились золотом куски сливочного масла, где удивительно пахло «живым», еще теплым молоком, где куски сала напоминали заснеженные горы – с кристалликами крупной соли на белоснежных боках, с розовой прорезью и такой вкуснейшей подкопченной корочкой! А яйца – чудо какое-то! Ведь были здесь и куриные, и гусиные, и перепелиные, и индюшачьи, и даже – страусиные!
Торговали медом в кусках, солью, хлебом, пирожками. И все такое вкусное, всего хотелось попробовать. Она и пробовала – кто же откажет барыне?
Особенно любила фруктовые ряды. Над ними, как густые сладкие облака, висели такие ароматы, что юной хозяйке города казалось: идет она по райскому саду.
Торговали обычно женщины – сидели на стогах соломы в вышитых рубахах, в новых сапогах, на их пышных грудях покачивались красные бусы (вечером Маше неловко было наблюдать из окна за тем, как, дойдя до конца улицы, они снимают с себя эти обновы и украшения и расходятся с площади – босые, высоко подвернув под пояса подолы своих широких праздничных юбок…). Их мужья, грозного вида здоровяки, сидели в кабаках, пристально наблюдая, хорошо ли идет у жены торговля. И вставали из-за столов, приветствуя маленькую барыню.
– Видишь, какой у нас край? – говорил в такие дни дед Болеслав. – Береги его! Умножай богатство рода Потоцких! С этой земли еще много чего можно получить – были бы ум и желание.
…На следующий день уехала Мария в Петербург, чтобы проводить любимого деда в последний путь. Она знала, что там осталось после него много незавершенных дел.
Необходимо рассчитаться за квартиру, уволить прислугу, проверить счета, решить вопрос с отправкой вещей в Немиров.
К тому же заняться еще продажей имений и лесных угодий. Все это поглощало массу времени, а княгиня рвалась домой: заболели дети. Владимир был слабым от рождения, врачи поставили неутешительный диагноз – нефрит. Сандра подхватила насморк. И теперь, когда она была так далеко от них, оба нуждались в материнской заботе. А где взять время?
Не лучше ли сложить руки в молитвенной беспомощности, как это делали светские дамы, и воскликнуть: «Ах, я во всем этом не разбираюсь!»
Но что в таком случае ждет семью? Жизнь в долгах? Бедность?
Узнав, что в Петербург приехала внучка Болеслава Потоцкого, светское общество возбужденно гудело. Все помнили эту «южную красавицу» еще с тех пор, как жила она здесь с дедом, в окружении поклонников и в ауре головокружительной славы правнучки «самой» Софии Потоцкой.
Одно за другим посылали Марии аристократические семьи свои приглашения на балы и ужины. Но она писала вежливые отказы и занималась чисто мужскими делами: торгами и распродажей имущества.
Весной все дела были завершены, и княгиня наконец смогла уехать домой.
В пути, пока находилась в одиночестве, прокручивала в голове идею: а что если на вырученные деньги построить в Немирове новый дворец – да такой, что можно только в Европе увидеть!
На следующий день после приезда, когда наигралась с детьми, решила навестить Дамиру, подарить ей новый платок, который купила в модной петербургской лавке, – и о своей идее рассказать, посоветоваться.
– Не ходите туда, Мария Григорьевна, – остановила ее бонна. – Извините: я не хотела вас известием беспокоить, что умерла цыганка на следующий день, как вы уехали. И дом ее сгорел, как и не было…
И опять не спала княгиня.
Стояла и смотрела вдаль, где в последнюю ночь перед ее отъездом светился огонек. Вспоминала, как девочкой, заблудившись в саду, встретила там странную цыганку в цветастом платке, с дорогим ожерельем на высокой шее.
– Так это ты – маленькая хозяйка, графа Болеслава внучка? Такая же красавица!
Тогда она испугалась. Слишком пронзительные глаза были у цыганки, слишком дорогие серебряные дукаты светились на смуглой груди, слишком смоляные, как у вороны, волосы волной спускались на плечи, а кружевная юбка была не похожей на одежды других крестьянок. Побежала тогда к деду, рассказала о странной женщине.
Тот нахмурился, закашлялся:
– Это Дамира. Она давно здесь живет…
Больше ничего не сказал, но заметила Мария, каким особенным теплом блеснули его глаза. С тех пор тянуло ее к цыганке. Никто не умел лучше нее рассказывать удивительные истории. А бывало, выйдут вместе в сад, расстелит она под деревом свой цветастый платок, раскинет карты. И тут же всю правду скажет: и о браке с прекрасным принцем, и о том, что будет у Марии двое детей, и о том, что станет она хозяйкой больших имений.
А напоследок что сказала? – «Будешь жить, пока будешь строить…»
Значит, таков ее последний совет: надо браться за работу.
Ей хотелось построить новый дворец.
«Но каким он должен быть?» – все время думала Мария, каждое утро прогуливаясь по старинной липовой аллее, где могучие деревья росли в два ряда, образуя над головой плотный зеленый тоннель.
Дворец должен быть под стать этим старым деревьям, всему этому горделивому ландшафту. И классический стиль сюда подойдет лучше!
Но кому доверить строительство?
Долго выбирала княгиня достойных мастеров и наконец решила: создать это чудо может только Иржи Стибрал, известный чешский архитектор, с которым она познакомилась в Венеции несколько лет назад. Тогда чех был поражен красотой и гордой осанкой «южной красавицы» из Украины. А еще больше тем, с каким знанием дела говорила молодая женщина об архитектуре и… совершенно не замечала его влюбленных взглядов.
Постепенно светский интерес к привлекательной княгине сменился профессиональным интересом к ее познаниям. И когда господин Стибрал получил приглашение на работу в Немиров, у него не возникло никаких сомнений: ему предлагают серьезную работу, а дела сердечные – из области иллюзий.
Она действительно встретила его сухо – как заказчица.
После роскошного обеда с экзотическими местными блюдами (глаза чеха разбегались от разнообразия грибов под всяческими соусами, голова кругом шла от запаха вареников с десятью начинками и, конечно, от известных во всем мире немировских настоек) она сразу же взялась объяснять архитектору замысел грандиозного строительства.
Кроме дворца Мария хотела построить электростанцию, спиртовой завод, новый крытый рынок, больницу и много жилых зданий для рабочих.
Стибрал только удивлялся, украдкой разглядывая роскошные волосы и тонкий стан хозяйки.
И все-таки не удержался:
Читать бесплатно другие книги:
