Драконы ночи Степанова Татьяна

Глава 46

ФАЛЬШИВЫЙ ПАСПОРТ

Из скопища машин – милиции, прокуратуры, городской администрации, военных, – забивших двор отеля, Катя ПОСЛЕ ВСЕГО помнила только две «Скорых помощи». Одна, распугивая кур и собак на улицах Двуреченска, умчала Дашу, ее мать и Анфису, помахавшую Кате здоровой рукой: «Ничего, ничего, подружка, все хорошо, прорвемся!»

В другую «Скорую» на каталке погрузили Романа Шапкина, и Катя поехала с ним. Не с Дашей, не с Анфисой, а с ним, потому что…

– Тампон, повязку! Быстрее! Еще тампон! – Молоденький врач в тесном «гробике» «Скорой» нервничал.

Все было тщетно: сквозь толстый слой ваты и марли на груди Шапкина ширилось, росло, росло, ползло кровавое пятно, пропитывая насквозь бинты, самый воздух, не оставляя надежды.

Катя сидела рядом на откидном стуле, держала, обнимала голову Шапкина. Каждый ухаб на дороге отзывался в его большом сильном теле болью.

– Что ж это такое, что ж это такое, чтожэтотакое, чтожэтотакое… – бормотал он. Бредил. – Что ж это такое… Как же это… Розыск идет… Запасайтесь, дьяволы, гробами, буду стрелять! Вот как входили, а тут… Что ж это такое, как же это…

Пятно на груди становилось все больше, больше.

– Если довезем до операционной, спасем, а так… – Молоденький врач с треском разорвал новый перевязочный пакет.

– Роман Василич, миленький… – Катя готова была нести, тащить его на руках, лететь, если бы у нее были крылья. – Роман Василич, ну, потерпите, ну, пожалуйста!

– Какая тоска… – Он смотрел на нее и не видел, он уже практически ничего не видел, уходил. – Тоска…

– Роман Василич, ну, пожалуйста… Не умирайте, я прошу вас, я… А что с нами будет, а мы-то как же. – Катя плакала, ревела. – Как же мы без вас, что мы будем делать, ведь столько всего… их всех столько еще – этих уродов, ублюдков, педофилов, этих Уткиных, убийц, этих скотов… их же столько еще остается, а как же мы без вас с ними со всеми справимся, как же найдем, как посадим, прикончим как… Ну, пожалуйста, не умирайте, помогите нам… А что с детьми будет, с другими детьми? Кто им поможет? Кто, кроме вас, Роман Василич?! Не уходите от нас! Кто им поможет, кто их спасет?!

В затуманенном взоре что-то мелькнуло – тень тени, вернувшейся оттуда сюда. Шапкин напрягся.

– Говорите с ним! – крикнул врач. – Говорите ради бога, не молчите! Мы уже приехали!

Катя бежала рядом с каталкой: двор больницы, коридор, операционная. Двери ее закрылись.

Катя рухнула на банкетку. И сидела долго.

Утро. День белый.

Из травматологии приковыляла Анфиса: куртка на плече внакидку, как ментик гусарский. Плечо и рука в гипсе. Села рядышком.

– С Дашей все хорошо. Ольга с ней.

И опять они ждали долго.

А потом из операционной вышел врач – пожилой, хмурый дядька. И очень просто сказал, как отрезал:

– Состояние тяжелое, но жить будет.

Мимо, точно белые санки, проскрипела каталка.

– Вот и все, – Анфиса вытерла слезы. – Слышишь, Катя, никто больше не умрет. Вот и все.

– Нет, не все.

И на этот раз наконец-то Катя оказалась права.

Сентябрь вступил в последнюю свою декаду. Окрестные леса в золоте и багрянце намокли от дождей и туманов. День проходил за днем под открытым зонтом и отовсюду – с карнизов, с ветвей – срывались тяжелые капли. А потом снова выглянуло солнце и все мокрое высушило, просквозило ветром, готовя к грядущей зиме, к холодам, к снегу.

Сидеть в кабинете следователя прокуратуры и давать свидетельские показания проще как-то в дождливый непогожий день, чем в день солнечный. Но Катя и Анфиса дней, увы, не выбирали.

Солнечным днем они обе переступили порог кабинета начальника ОВД подполковника Поливанова. А там уже собралась вся опергруппа – сыщики, следователь прокуратуры, городской прокурор, все, кроме Романа Васильевича Шапкина, которого после операции переправили в областной военный госпиталь.

Подполковник Поливанов пожал руки Кате и Анфисе. На столе были разложены два паспорта и какая-то папка с листами ватмана.

Следователь прокуратуры передал Кате паспорта.

– Вот, ознакомьтесь. Это ее поддельный паспорт, а это вот настоящий. В отеле она появилась под именем Иды Шиловой. Паспорт хоть и фальшивый, но работа вполне приличная. На рецепции при заселении в отель паспорт не вызвал подозрений у обслуживающего персонала. А вот ее настоящий паспорт, она имела его при себе в своем багаже. Ее настоящее имя, как видите, Анна Родионова.

Анфиса через плечо Кати заглянула в паспорта, нахмурилась, припоминая… нет… или же…

– Уроженка Москвы Анна Родионова, прописана по адресу Ленинский проспект, дом 124, сотрудница, как мы установили, рекламной фирмы «Орион-Вест», занимающейся размещением рекламы, а также дизайнерскими проектами и художественным оформлением, – сказал следователь. – В течение нескольких лет Родионова находилась в близких отношениях с покойным мужем Ольги Борисом Борщаковым, была его любовницей.

– Черт возьми! – Анфиса ударила себя здоровой рукой по колену. – Катя, но тогда же… тогда все…

– В свое время она три года отучилась в Строгановском художественном училище, профессионально рисует, вот тут ее папка с набросками, эскизами. Тоже нашли в ее вещах. Сами можете убедиться, что все это наброски к одному и тому же рисунку, вот этому, – следователь достал из другой папки ТОТ САМЫЙ РИСУНОК. – Она добивалась максимально устрашающего эффекта и добилась. И этот свой эскиз отдала Алексею Половцу, которого наняла в Москве для совершения убийства.

– Она сама в этом призналась? – спросила Катя.

– Она призналась. Я сумел добиться от нее признания. Мы с коллегами сумели, – следователь прокуратуры выпрямился, помолчал. – Учитывая, что она совершила покушение на жизнь несовершеннолетней и пыталась убить сотрудника правоохранительных органов, у нас было больше чем достаточно доказательств, чтобы… В общем, она поняла, что при таком раскладе ей лучше признаться во всем самой. Слава богу, майор Шапкин остался жив, благодаря во многом вам, девушки. Короче, Родионова призналась, согласилась сотрудничать со следствием, сейчас она дает показания.

– Но чем ей помешали Ольга и Даша? – спросила Катя. – Ведь Борис Борщаков погиб в автокатастрофе, и это, как я помню, было почти полтора года тому назад.

– Родионова в течение нескольких лет была его любовницей, а хотела стать его законной женой. Насколько мы поняли из ее показаний, Борщаков постоянно обещал ей, что разведется, однако все тянул, не разводился. И причиной тому были их совместный с женой бизнес – отель, и дочь, которую Борщаков просто обожал. Именно девочка была главной причиной того, что он не уходил из семьи к Родионовой, с которой у него были очень серьезные отношения, любовь, как она сама утверждает. Родионова ненавидела Дашу и ее мать еще при жизни Бориса Борщакова. А когда он так нелепо и трагически погиб на шоссе по пути к ней в Москву, она… Она осталась у разбитого корыта. Официально она – никто, любовница. А вдове Ольге Борщаковой досталось все – деньги, собственность, отель. Если бы Борщаков не тянул из-за дочери с разводом, женился бы на Родионовой, то многое из того, что он имел, досталось бы ей. И она стала бы обеспеченной женщиной, а так… По ее собственным словам, уголовника Половца она наняла в Москве для убийства Борщаковой. Мотив – ненависть, месть за… за то, что та получила все, а Родионова ничего, за то, что она была женой Борщакова и осталась его вдовой. Однако по приезде в «Дали» у Родионовой созрел иной план. Она наглядно убедилась, насколько дорога Даша матери, к тому же в это самое время в городе искали пропавшего ребенка, и все это совпало, подстегнуло, родило иной план. Родионова предложила Половцу сначала напугать мать и дочь, а затем и убить обеих – естественно, за большее вознаграждение. Половец, по ее словам, сначала согласился, он был жаден до денег. Он устроился жить на охотничьей базе, ждал своего часа, когда Родионова прикажет ему вступить в игру, которую она затеяла. Первым ходом в этой игре был вот этот самый рисунок, который она нарисовала и через Половца, а тот, в свою очередь, через малолетнюю Настю Трехсвятскую вручил Даше. Девочка и ее мать были напуганы.

– Помнишь, ты говорила, что во всем этом есть смысл, если преступник, убийца видит реакцию своих жертв, наслаждается их страхом, – Анфиса обернулась к Кате. – Она же все время была рядом с ними, она наблюдала, она… она вела себя как настоящий маньяк!

– Как обезумевшая от злобы, зависти и ревности баба, сатана в юбке, – буркнул подполковник Поливанов. – Она и сейчас еще… видели бы вы ее тут у нас на допросе.

– Ее злоба во многом была адресована девочке. И лишь потом Борщаковой, – сказал следователь. – Именно маленькую Дашу она считала главной помехой в своей жизни – в том, что она не стала женой Борщакова, не стала его законной вдовой – обеспеченной, богатой. За убийство Даши она обещала Половцу двойную плату, и тот согласился, но потом внезапно отказался. Это она так говорит.

– Почему отказался? – спросила Катя.

– Она и сама этого до конца не понимает. Сначала соглашался, а затем вдруг отказался наотрез. Говорит, странный он стал какой-то, вроде не в себе немного. Однако потом успокоился. И то, ради чего его и наняли, собрался выполнить. В ту ночь Половец по договоренности с Родионовой приехал к реке, оставил машину на пляже, прошел через парк, миновал охрану, поднялся по черной лестнице. Он знал расположение номера Борщаковой, а дверь с лестницы Родионова предварительно для него открыла. Он проник на террасу и оттуда стал стрелять из пистолета «ТТ» через окно. Кстати, пистолет мы проверили – он нигде не числится, не проходит по другим делам, видимо, куплен Половцем непосредственно для выполнения заказа на убийство. В ту ночь он, к счастью, промахнулся, потом началась погоня…

– Шапкин Рома его как волка гнал на машине, и этот здешний сотрудник Игорь Хохлов тоже не сплоховал, и вы тоже, Екатерина Сергеевна, на помощь подоспели, в общем, отбились от киллера сообща, – хмыкнул Поливанов. – А она, Родионова, при всем этом снова присутствовала, и такой расклад ее не устроил. Она решила быть в курсе дальнейших событий.

– Она предложила меня отвезти в отдел, делала вид, что за Шапкина переживает, – сказала Катя.

– За себя она переживала, как бы Половца не взяли, а тот бы не раскололся, ее бы не заложил, – Поливанов покачал круглой, как шар, головой. – Половца наши на посту ДПС очередью зацепили, ранили, машина его встала, он хозяйке своей позвонил – знал, что у той машина на ходу, просил помощи, убежища. Она и явилась: в отделе у нас сказала, что возвращается в отель, а сама махнула в Сухой переулок, где Половец ждал, крюк небольшой. В качестве раненого, о котором заботиться надо, скрывать, да и потом расплачиваться с ним, Половец ей не нужен был. Она застрелила киллера из его же пистолета. Вытащила из кобуры, когда он, раненный, оперся на нее, чтобы до ее машины дойти. А потом она решала для себя, что делать – уехать из отеля или закончить то, что задумала. И месть, злоба, ненависть пересилили. Даже чувство осторожности, инстинкт самосохранения дал сбой – до такой степени она ненавидела девочку и желала ее смерти.

– Но как она выманила Дашу рано утром из номера? – воскликнула Анфиса.

– Об этом мы поговорим с самой девочкой, когда врачи позволят, – сказал следователь прокуратуры. – Сама Родионова – Шилова говорит, что подкинула Даше записку. Поводом стал один разговор между Дашей и Олегом Зубаловым, подслушанный ею вечером, что-то насчет конной прогулки. Но тут пока неясно – мы Зубалова допросили, но он все категорически отрицает и как-то истерически неадекватно ведет себя. И его жена… в общем… с супругами еще будем работать, они важные свидетели… Родионова планировала разделаться с девочкой быстро. Накануне она украла на рецепции ключи от пустующего номера. Она хотела задушить девочку, а потом вернуться к себе в номер, где… Ну, тут еще тоже предстоит разбираться, возможно, и служебное расследование проводить, потому что в ту ночь с ней в номере находился, как вам известно, наш сотрудник, который, по существу, возглавлял все разыскные мероприятия по этому делу… В бокале с остатками шампанского, из которого он пил, обнаружен сильнодействующий лекарственный препарат финлепсин, она намеренно одурманила его…

– Она Романа Васильевича околдовала собой. Он влюбился в нее, – сказала Катя.

– Она нас всех околдовала собой, глаза нам отвела, мы все верили ей. И не надо никакого служебного расследования, – пылко воскликнула Анфиса. – Он… он жизнью своей там, в номере, рисковал, и если бы не он, то… Не надо служебного расследования, ну пожалуйста!

Следователь только развел руками.

– Угораздило Ромку, – вздохнул Поливанов, – ведь это ж надо так… в его-то годы…

– Вы бы ей под руку подвернулись вместо него, и вы бы не устояли, – сказала Анфиса. – Она… Шилова ведь тоже из породы этих – фокусников, гипнотизеров, волхвов.

– Кого, простите?

– Она обманщица и убийца. – Катя сравнила паспорта – фальшивый и настоящий. Одно и то же лицо. Женское лицо, в которое, наверное, можно влюбиться, расплатившись потом за все по полной – смертью в автокатастрофе на темной дороге или пулей в груди.

– Половец не был ее любовником? – спросила она Поливанова.

– Говорит, что нет. Но чем-то она ведь собиралась с ним за кровь расплачиваться. А большой суммы в баксах мы что-то в ее багаже не нашли.

– Дашу она рисовала с натуры?

– С натуры и по памяти.

– А она что, специально попросила Половца выбрать девочку в чем-то розовом?

– Я что-то не понял вашего вопроса, Екатерина Сергеевна, – сказал Поливанов. – Вы про Настю Трехсвятскую спрашиваете, так ведь? Нет, Половец на девочку и ее мать-пьянчугу вышел совершенно случайно.

Катя снова глянула на паспорта, на папку с набросками. Нет, нет, и еще раз нет – не стоит сейчас вспоминать миф сорок восьмого года, бесполезно, ни к чему…

Они переглянулись с Анфисой. Кажется, с мифами в Двуреченске покончено: на время или же навсегда – это покажет будущее.

Они и не догадывались – ни здесь, в кабинете начальника местного отдела милиции, ни на станции вечером, где их провожали на поезд благодарные Ольга Борщакова и Маруся Петровна, они и не догадывались, и не подозревали, что НОВЫЙ МИФ уже на пороге и только ждет своего часа.

Самый подходящий час – полночный, когда город тонет во мраке, когда гаснет свет в окнах, и даже на вершине Зяблинского холма становится так же темно, как и там, внизу – в провале, обернувшемся для кого-то могилой.

Глава 47

ПРИСТУП

ИВС Двуреченского ОВД.

00 час. 48 мин.

ЕЕ привезли в отдел из областного следственного изолятора для проверки показаний на месте происшествия в ходе следственного эксперимента. Эксперимент касался эпизода в Сухом переулке. ОНА согласилась показать и рассказать на видеокамеру в присутствии понятых, как встретилась с Алексеем Половцем и как завершила эту встречу в ночи выстрелом из пистолета «ТТ».

В согласии сотрудничать со следствием и давать признательные показания крылся трезвый расчет и страх. Мысли в голове роились как шершни, отчаянные, тревожные мысли. Она ни в чем не раскаивалась, даже и не помышляла об этом. Мысли ЕЕ были совсем о другом: покушение на жизнь сотрудника правоохранительных органов, МЕНТА. Следователь с каменным лицом предъявил ей этот эпизод одним из первых и дал понять, что…

Ничего прямо не было сказано, но она насмерть перепугалась. Мысли свербели, прожигали насквозь мозги как угли: МНЕ ЭТО НЕ ПРОСТЯТ. Они, менты, они же все заодно, они всегда в таких случаях идут до конца, чтобы было неповадно, чтобы помнили, знали – такое дело, как попытка убийства одного из них, не пройдет. Они посчитаются за это. Как? Да очень просто. Ночью зайдут в камеру, глаза не успеешь открыть, как уже… Прикончат, придушат, накинут на шею удавку. И объявят потом, что так и было, что, мол, сама руки на себя наложила. Повесилась…

Днем, когда шли допросы, эти мысли как-то растворялись, линяли, уходили на второй план, однако ночью не давали покоя, лишали сна. О каком раскаянии могла идти речь? Для раскаяния в уме места не было. Ненависть и та как-то ослабла, сменилась острым чувством разочарования, стыда за собственную глупость, за неспособность все задуманное довести до конца, как представлялось в злых ядовитых мечтах после гибели Бориса Борщакова, которого она…

Его она любила по-настоящему и хотела стать его женой. А он до самого последнего своего часа предпочитал ей эту писклявую мозглячку, свою дефективную дочь, этого недоноска…

«Как же вас прикажете называть – Анна, Ида?» – спросил ее следователь на первом допросе. Она лишь пожала плечами. Зови меня Дита фон Тиз, начальник. Я всегда подражала этой дуре, этой прекрасной обманщице, реанимировавшей стиль грозных 40-х.

Черные длинные перчатки…

Алая помада…

Там, в номере, надо было сразу стрелять, прибить, прикончить их всех – патронов бы хватило, а она…

Она многое сделала не так: два паспорта, зачем она привезла с собой тот, настоящий? И права – она так и не сумела сделать права на фамилию «Шилова» (паспорт приобрела у сведущих в таких делах людей через Интернет, а вот с правами села в лужу). И теперь это тоже улика против нее. И наброски карандашом с натуры – надо было сразу все сжечь. А она не сожгла. Она была так уверена в себе, уверена, что номер ее никогда не подвергнется обыску, ведь не зря же она затеяла игру «секс в маленьком городе» с этим дураком, с этим ментом Шапкиным…

Если бы он умер, они, менты, этого бы ей не простили. А так есть шанс пожить – даже тут, в тюрьме. Следователь ничего прямо ей не сказал, конечно, осторожный, сволочь. Но она поняла, прочла между строк, она ведь не идиотка. Если будет сотрудничать, давать показания – есть шанс пожить, не сдохнуть, как навозная муха, в этих серых стенах СИЗО.

Всю косметику у нее отобрали. Нет даже осколка зеркала, взглянуть на себя. И там, в изоляторе, и здесь, куда ее привезли сегодня вечером.

Как тут тихо. Который сейчас час? Понятно, что ночь, но все же… Лампочка горит в сетке под потолком. Шаги за стеной. Кто в соседней камере? Кто ее сосед?

Почему-то мысль эта снова наполнила ее сердце тоской и тревогой.

Кто ее сосед? Почему он не спит в такой час? Отчего она тоже не может уснуть, лежит как неживая, вытянувшись на жестких нарах?

Отчего… этот потолок, эти стены… такие…

– Проверь шестую, из опорного звонили, скоро доставят троих, поножовщина в Приречном, что ли… В четвертую никого не сажать, начальник приказал, ОН там один.

Тяжелые шаги по коридору. Лязг железной двери. Дежурный по ИВС и конвой с ночным обходом.

ОНА отвернулась к стене. Отчего эта стена такая? И кто, кто там за ней – в соседней, в четвертой? Кажется, слышны его шаги, его дыхание там, за стеной, хотя этого быть не может. Стена такая толстая, кирпичная, непрошибаемая стена…

А если подкоп?

Как глупо, нелепо… Так напортачить, столько готовиться, и не сделать ничего, чтобы отомстить, чтобы прикончить, прикончить их…

А если побег во время этого их долбаного следственного эксперимента в Сухом переулке? Не удавка, так пуля… Поймают, не сбежать, все равно поймают…

РАСКАИВАЮСЬ ТОЛЬКО В ОДНОМ: НЕ СМОГЛА, НЕ ПОЛУЧИЛОСЬ.

А если…

Шаги за стеной в четвертой. Кто же там ходит – как хищник в клетке из угла в угол? И почему эта стена… стена, что их разделяет…

Она приподнялась на локте, прижала руку к виску. Что это? Спазм? С ней уже было такое однажды там, в «Далях». Этот придурок, этот импотент Зубалов молол что-то там, в ресторане, что-то насчет того, что неплохо было бы узаконить педофилию. А ей как стрела вонзилась в сердце, в мозг фраза: «СЛИШКОМ ВЕЛИКО БЫЛО ИСКУШЕНИЕ. НЕВОЗМОЖНО БЫЛО НЕ ПОДДАТЬСЯ». Это было сказано о ней, про нее. Все в этих нескольких словах – все ее чувства и мысли после гибели Бориса Борщакова. Все чувства и мысли. Слишком велико было искушение отомстить – нет, не за его смерть, в ней никто, в том числе и они – его дражайшая семейка, не были виноваты. А за ее собственную несостоявшуюся жизнь, за пущенные под откос, как «Невский экспресс», надежды, планы…

Слишком велико было…

Висок… Сердце… Что это с ней? Спазм? Тьма? Она умирает?

В глаза, ослепшие от темноты, как бурав вошел свет – мертвенный и ровный. Ей почудилось, что она едет, падает куда-то вниз, точно на лифте. И стена камеры стала стеной лифта – того, гостиничного, где ей как-то однажды привиделась такая странная, совершенно непонятная картина… галлюцинация… В стене лифта было зеркало, и сейчас оно снова возникло – из этого мертвенного белесого света. Оно было прозрачным, и сквозь него проступили очертания соседней четвертой камеры – нары, унитаз, узкое окно под потолком, забранное толстой решеткой. На нарах, ссутулившись, сидел мужчина в синем спортивном костюме.

СКВОЗЬ ЗЕРКАЛО – СТЕНУ она видела его лицо. Значит, это и есть ее сосед. Незнакомый или же… Она вспомнила, где и когда видела его. В тот вечер, когда искали мальчишку, этого пропавшего поганца, и в отель прибыл на машинах отряд волонтеров из числа горожан. Этот тогда был с ними. Его звали Кирилл Уткин, завуч школы и по совместительству учитель физики, безутешный отец, оказавшийся не кем иным, как…

Уткин вскинул голову. Взгляд его был прикован к окошку под потолком. Сквозь решетку в камеру лился лунный свет – тонкими белесыми струями. Свет пятнал пол камеры, точно плесень. Лампочка над дверью, забранная сеткой, замигала, замигала, погасла…

Она видела его лицо сквозь зеркало. Он пялился на темную стену, иссеченную белесыми лунными струями. Струи соединились, образовав несколько сгустков, которые начали наливаться тьмой.

Она видела его лицо, и на лице этом был ужас. Уткин поднес руку к горлу, словно защищаясь.

Темные сгустки начали расти, превращаясь в фигуры.

ОНА почувствовала, как сердце ее сжимается…

Над самым ухом раздался свист, словно кто-то тихонько дунул, а потом взял аккорд на губной гармошке. Гармошку прижимал к губам правой рукой мальчик лет восьми. Он стоял вполоборота на фоне тюремной стены, она не видела его лица, видела лишь правую руку с гармошкой, а вместо левой было… Левая кисть отсутствовала, она видела зияющую рану, торчащие осколки кости…

Перелив губной гармошки. Какая мелодия… «Рио Рита», гимн сороковых…

Существо медленно двинулось к Уткину, а за ним следовало другое – по полу камеры, на карачках, глухо рыча, по-звериному тычась носом, словно ища, нюхая след… В нем уже не было человеческих черт, не было НИЧЕГО, только напялено на мертвое изъеденное червями тело что-то розовое, смутно похожее на детское платьице…

Уткин издал горлом звук, как будто он тонул, захлебывался. Вскочил, метнулся к двери камеры.

В это время с той стороны из коридора в «глазок» четвертой заглянул дежурный конвоир. Перед ним мелькнуло искаженное ужасом лицо, вытаращенные глаза…

Конвоир отпрянул. Секунду он медлил, приходя в себя, соображая, что же это было. Что померещилось ему ночью в четвертой?

Но эта секунда там, за стеной, обернувшейся зеркалом, стала длинной, почти бесконечной.

Она видела, как Уткин вытянул руки вперед, защищаясь от НИХ. На фоне темной стены из лунных нитей соткался еще один сгусток – третий. В зеркале она увидела его отражение: ребенок, мальчик. Темная челка, воротник клетчатой рубашки, щербинка между молочными зубами.

ОНИ обернулись к нему, ожидая знака, а потом ринулись на свою жертву. Вопль боли разорвал тишину изолятора. ОНА видела все, зеркало показало ей, КАК ЭТО БЫВАЕТ, КОГДА ОНИ ВОЗВРАЩАЮТСЯ И МСТЯТ ТЕМ, КТО УБИЛ ИХ.

Хруст костей, ломаемых с нечеловеческой силой, клочья содранной кожи, мяса, сизых кишок, вырванных заживо, багровые брызги, пятна, черная в лунном свете кровавая лужа, а в ней, как в зеркале, – старый фонарь, взломанная, вспоротая когтями дверь, щепки, клочья дерматина и ваты…

Зеркало стало тьмой. Тьму пронзил лунный луч: три нити соединились в одну и тут же пропали.

Зеркало треснуло…

Дежурный конвоир крикнул: «Сюда, к четвертой!» Он недоумевал, колебался всего мгновение. Дверь камеры с лязгом открылась, и сотрудники ИВС в неверном свете мигающей лампочки, которую, наверное, закоротило, увидели Уткина лежащим на полу. Он хрипел, тело его дергалось, пальцы скребли пол, а на посиневших губах выступила пена.

– У него сердечный приступ, сестру сюда быстро из санчасти! Если что, потом хлопот не оберемся, до пенсии отписываться будем! – крикнул дежурный по ИВС.

Сестра прибежала, склонилась над телом, начала делать массаж сердца, вколола что-то, но…

– Не дышит, он уже не дышит, – она расстегнула синюю уткинскую «олимпийку». Тело было чистым – без ран, без синяков, без ссадин. – Он… он мертв. Похоже на внезапную остановку сердца.

В соседней камере что-то слабо стукнуло, а потом послышался странный звук – то ли плач, то ли вой, то ли смех.

Когда и эту дверь открыли, гремя тюремными ключами, то увидели женщину на нарах. Она тряслась, заслонялась руками, сучила ногами, подтягивая колени к подбородку, сжималась в комок, словно защищаясь от чего-то невидимого или видимого лишь ей одной.

– Вызывайте следователя, – приказал дежурный по ИВС. – Звоните в отдел, информируйте: скоропостижно скончался от сердечного приступа. А этой… этой истеричке сделайте укол успокоительного.

Треснувшее зеркало разлетелось миллионом осколков.

Один – самый острый – обернулся иглой шприца в руках тюремной сестры.