Драконы ночи Степанова Татьяна

Шапкин разговаривал с Дашей минут сорок. Потом спустился в холл. Вид у него был весьма деловой.

– Ну что, едем? – все так же просто, по-свойски бросил он Кате.

– Куда?

– Девчушку искать с кудряшками.

– А я? – спросила Анфиса.

– А вы отдыхайте.

Когда они сели с Катей в его «мобиль», Шапкин брякнул без обиняков:

– Вот ту брюнетку в желтой кофточке… Идочку я б с собой взял. Но, видно, не такая уж она ваша и подружка близкая.

– Мы только здесь познакомились всего два дня назад. – Кате было сейчас не до «Идочек». – Вы что-то узнали у Даши? Что-то конкретное?

– Приметы. – Шапкин одной рукой крутил руль своего «уродца», другой набирал сотовый.

Все последующие десять минут пути он названивал кому-то из подчиненных и бросал какие-то краткие ЦУ, смысл которых для Кати из-за незнания местной обстановки был темен. Поминались какая-то «хата», какая-то Кабаниха, какие-то «идиоты», а также «Шанхай» и участковый Сашка Гусев.

– Куда мы с вами едем сейчас? – не выдержала Катя.

– На Юбилейный, пару хат там пошерстим, проверим. Потом, если облом, то на реку на «поплавки» в «шанхай» наш, там тоже счастья попытаем…

– Я вот что подумала, не фантазии ли это Дашины насчет девочки, не выдумка ли?

– Нет, девчонка умная, сообразительная, развитая, – Шапкин усмехнулся. – Подходила к ней эта шмакодявка. И потом дактилоскопия это подтверждает.

– Вы сняли отпечатки с рисунка?

– А то. Сразу же, как вернулся с места происшествия, экспертов зарядил и на это тоже. Есть на рисунке опечатки. Детские. И взрослые.

– Отпечатки взрослого?

– След большого пальца с обратной стороны, смазанный, нечеткий. Я вот думаю, как бы откатать…

– Кого? – спросила Катя.

– Малышню найдем, так, может, и узнаем кого. А впрочем… Я бы с вашего отеля начал. Сейчас в номере этих, как их – Зубаловых, что ли, – такую комедию нам разыграли.

– Марина Ивановна?

– Баба себе на уме, сразу видно. Наплела нам, а все ложь.

– Вам так показалось, Роман Васильевич?

– Я этого слова поганого терпеть не могу. Моя жена бывшая тоже вот так все: «Мне кажется, Ромчик, у тебя кто-то на стороне…» А я ей: либо есть, либо нет, а «кажется» – это все от лукавого. Между прочим, Катюша, – Шапкин уже более не звал Катю по отчеству и «коллегой», – намекни там Идочке при случае, что вот, мол, свободный есть тут один товарищ, здоровый, с добрым сердцем, со щедрой душой и, как говорится, с первого взгляда ею… одним словом намекни поделикатнее.

– Хорошо, намекну. Но как же вы все-таки надеетесь отыскать эту девочку?

– Сиди, не рыпайся. Я сказал найду – значит, найду.

На городской площади их нагнал милицейский «газик» с участковым Гусевым. И в район Юбилейный они отправились уже под его эскортом. Мимо снова проплыл Зяблинский холм. Он как бы нависал над городом. «Надо как-нибудь потом, когда время будет, сходить туда, хоть взглянуть, что собой представляет этот их провал, – машинально подумала Катя. – И на улицу Ворошилова тоже не мешает сходить. Все же это их местная достопримечательность».

«Хата», куда вез ее Шапкин, оказалась двухэтажной деревянной развалюхой барачного типа на улице Свободы. Дом представлял собой одну большую коммуналку – донельзя запущенную, загаженную, смахивающую на притон. По длинному коридору сновали какие-то личности – стар, мал, среднего возраста, вообще без возраста. Выскочил всклокоченный алкаш и, увидев Шапкина и милиционеров, тут же нырнул к себе в конуру. Проковыляла старуха, бормоча ругательства. Милиционеры вломились в одну из дверей: визг, плач детей, мат-перемат по восходящей, изрыгаемый чьей-то пропитой глоткой.

– Че ты ко мне вяжешься, че ты ко мне все вяжешься?! Нет Светки здесь со мной, сеструха ее к себе забрала, сеструха – это ж лучше, чем в приют, – это при живой-то матери, при мне, эх вы, волки, менты проклятые!

Орала какая-то гражданка в грязной футболке и засаленных спортивных штанах, опухшая от водки. В комнате, куда заглянула Катя, стоял смрад – перегар мешался с дымом папирос, запахом пыли и грязных тел. В комнате суетились трое мальчишек от трех до десяти. Гражданка в футболке – мать немытого семейства – кричала, что «Светки тута нет, она у сеструхи».

– Гусев, разберись здесь с остальными, – приказал Шапкин участковому. – Вызывай по делам несовершеннолетних, надо оформлять на лишение родительских прав, она пацанов уморить может с перепоя.

– Видала, как живут? Хорошо еще, сестра есть у нее. Пытается хоть как-то повлиять, помочь, а то бы вообще пропали еще во младенчестве, – сказал Шапкин Кате, когда они выбрались в коридор. – Любого из своих отпрысков Кабаниха за бутылку напрокат даст – будь то бомжи или цыгане для попрошайничества по электричкам или же еще кто похуже. Светка, дочка ее, хорошенькая и кудрявая. Продала бы Кабаниха ее в два счета, да вот сестра, слава богу, к себе забрала.

– Так вы проверяете неблагополучные семьи? Здесь, по-вашему, нам надо искать?

– Даша сказала, замурзанная девчушка-то была сильно, свинюшка, мол, – на личике полоски грязи, ручонки, как в «Мойдодыре».

– Нам она ничего такого не говорила. Про свинюшку, правда, упоминала, но…

– Эх, голуба моя, все дело в деталях. Они все замечают в этом возрасте, только излагают потом не так, как мы, взрослые. Не словами порой, а образами, – вздохнул Шапкин. – Сколько я раньше с ними, малолетками, мучился, пока не дошло до меня, что у них свой особый язык.

Они поднялись на второй этаж барака, тут был еще один вертеп – похлеще. Так же шибало в нос перегаром, в углах в куче тряпок спали какие-то бомжи, а на железной кровати среди рваных одеял копошились дети. Шапкин выволок из угла совершенно пьяного парня, тот только мычал что-то нечленораздельное.

Посреди комнаты на горшке сидела девочка лет пяти – черненькая, как обезьянка. Пока приводили в чувство ее папашу (где была мамаша, под каким забором валялась – неизвестно), прибыл десант из ПДН. В комнату набилось много сотрудников. Кто-то вместе с Шапкиным тряс «папашу»-алкаша, кто-то тащил в уборную детский горшок, кто-то кормил голодных, как зверята, детей купленными по дороге пончиками и поил горячим какао из термоса.

– И тут надо с лишением прав решать срочно, – сказал Шапкин Кате. – Девчонка нам по приметам не подходит, да и этот хмырюга клянется, что… ну, в общем, не было ему никаких выгодных предложений насчет дочки. А было бы, продал, глазом не моргнул. А что потом будут с ней делать – к чужим детям подсылать с письмами подметными или же развратом заниматься втихаря под одеялом, ему по фигу. Он даже ответить толком не может, сколько им лет и как их зовут – детей-то его. И когда ели они у него, у скотины, последний раз. Сталин бы за такие дела – за такой вот беспредел родительский сразу бы расстрелял. К стенке, и точка. А мы все миндальничаем, уговариваем, к совести его родительской взываем. А потом заберем отпрысков на государственное попечение, чтобы ему совсем стало вольготно водку жрать. Сталин бы ему показал кузькину мать.

– Это Хрущев говорил, – поправила Катя.

– Хрен редьки не слаще, – хмыкнул Шапкин.

У него был какой-то свой план, свой метод поиска. Но Катя лишний раз не хотела надоедать ему с вопросами – в этом коммунальном аду было вообще не до вопросов.

«Как они только живут здесь? – ужасалась она. – И сколько их таких». Контраст с «Валдайскими далями» с их европейской обстановкой, ухоженным парком, чистыми дорожками, оборудованным пляжем был так велик, что на сердце от всей этой разницы становилось тяжело и неспокойно. Это было самое настоящее «дно».

Но, как оказалось, до «дна» они с Шапкиным в своих поисках еще не добрались.

Минуло два часа, с «хатами» и их обитателями остались разбираться сотрудники ПДН. Шапкин скомандовал: теперь на «поплавки». Издали, как помнила Катя, эти самые «поплавки» – речные дебаркадеры выглядели весьма даже колоритно. Этакая городская достопримечательность, что-то вроде поселения «свободных художников» или «вороньей слободки» – хоть и в черте города, но все же на лоне природы, среди воды и облаков.

Вместо воды оказалась зловонная тина, вместо облаков – кухонный чад. «Поплавки» больше всего походили на сараи, грубо, кое-как сколоченные из досок, изнутри утепленные от ветра и стужи чем попало – фанерой, гнилой вагонкой, картоном. Вблизи все напоминало огромную помойку на сваях.

Шапкин без колебаний остановил свой «мобиль» у самого запущенного с виду «поплавка». С берега на борт вела ржавая лестница. Снаружи по всей длине строения было сооружено что-то вроде крытого помоста или балкона, куда выходили обшарпанные двери. Прямо посреди балкона валялось опрокинутое мусорное ведро. Из него вывалились смятые пивные банки, скомканные газеты, кожура от бананов, сочилась какая-то грязная жижа. И вот среди всего этого гноища Катя, которая, по правде сказать, уже потеряла веру, что их поиски увенчаются успехом, увидела…

Ребенок рылся в мусоре. Девочка лет пяти – беленькая, в нечесаных всклокоченных кудряшках, сидела на корточках, погрузив обе ручонки в отбросы. Она была босая, в длинной не по росту рваной футболке и в болоньевой курточке. Куртка была грязная, засаленная, но РОЗОВАЯ. Девочка на глазах у Кати извлекла из кучи сгнившую банановую кожуру, растянула ее, ища, нет ли там внутри огрызка. Огрызок – черный гнилой был. И она немедленно потянула свой трофей в рот.

– Выплюнь! – не выдержала Катя. – Пожалуйста, ну, пожалуйста, выплюнь это!

Она ринулась к девочке. Катя ни в чем еще не была уверена, просто эта девочка очень похожа на ту, что описывала Даша. Вчера болтали о призраках улицы Ворошилова, о маленьком создании по имени Май – кудрявом и розовом, в детских гамашах далекого сорок восьмого. А здесь посреди всего этого взрослого дерьма, посреди отбросов и гнили сидел вовсе не призрак, сидел живой ребенок из плоти и крови, голодный, брошенный, и до него не было никому дела. По набережной мимо «поплавков» ехали машины, на площади шумел рынок, пассажиры штурмовали автобусы, вверх по реке пыхтела баржа. «Она хотела бы жить на Манхэттене», – доносилось с ее кормы. Никто не выглянул из капитанской рубки, и все двери «поплавка» были закрыты. За одной бубнило радио, за другой визгливо пели «Ой, мороз-мороз», а за третьей гремели залпы матерной ругани – мужские голоса и перекрывающий их, похожий на сучий лай – женский.

Катя подхватила девочку на руки. Вытащила гнилую кожуру у нее из ладошки.

– Отдай, мое! – захныкала девочка. – Сволочь такая, дай! Мое!

Катя прижала ее к себе. Маленькое тельце извивалось у нее в руках, девочка хотела назад – на пол, к мусорному ведру и его содержимому.

– Подожди, ну подожди, успокойся ты, ну, пожалуйста, не плачь…

Шапкин тем временем ударом ноги распахнул ту дверь, за которой скандалили. В сизом дыму Катя увидела стол, покрытый газетами, батарею бутылок, двух мужиков – одного бородатого в телогрейке, а второго совсем еще юнца – в тельняшке, которые как петухи наскакивали на женщину в разорванном, лишенном пуговиц ситцевом халате. Халат расходился спереди, и всему свету были видны ее груди – смуглые и полные, с алевшими свежими царапинами. Зрелище это, видимо, ударяло в башку бородачу и его приятелю – вид у них был совершенно невменяемый, осатаневший. Но женщина была не промах и даже в таких ситуациях умела постоять за себя. На глазах Кати и Шапкина она шарахнула по лицу бородача веником. Тот отпрянул, завыл:

– Все, теперь кровь пущу, курва, Серый, держи ее!

Шапкин сграбастал юнца сзади за тельняшку и пинком под зад выбросил его наружу. Катя с девочкой на руках едва успела отпрянуть в сторону. Следом полетел и бородач.

– Все воюешь? – тоном таможенника Верещагина осведомился Шапкин у спасенной. – Допились?

Она пялилась на него тупо, потом икнула, плюхнулась на табурет. Груди ее вывалились на газеты.

– Иди ты!..

Шапкин оглянулся – в углу на табуретке стоял таз с мыльной водой, в нем было замочено какое-то тряпье. Он взял его и с размаха окатил ее водой с головы до ног. Она захлебнулась, закашлялась, а он, не давая ей опомниться, начал трясти женщину так, что голова ее моталась и груди тряслись, как желе.

– П-п-пусссти! Т-т-ты что…?!

– Дочь в «Дали» вчера утром возила?

– В какие, на хрен, дали?

– В наши, а то не знаешь, в какие. Кто с тобой был?

– Когда?

– Вчера!

– А я помню? Пусти меня! – Она попыталась запахнуть халат. – Соседи, гляньте, что делается! Мент меня раздевает! Насилует!

– Заткнись, – Шапкин отпустил ее. – В КПЗ сегодня, Тамарка, ночевать будешь, там тебя и оденут, и разденут, и обуют…

– Чой-то в КПЗ?

– Авось вспомнишь, кто вчера тебе наливал.

– Никто не наливал.

– Девочку кто у тебя брал вчера в «Дали»?

– В какие дали… Ах, в «Дали»…

– Кто? Наш? Здешний?

– Чувак один подкатился. Я к подружке шла, ну в гости, ну и Настюха вместе со мной, куда ж она без меня-то. А он, козел безрогий, тут как тут. Прикинула я, с подружкой посижу, пивца попьем, тем более угостил он меня… Пока я с ней, он с Настюхой прокатится – туда-сюда, тудема-сюдема, – Тамарка хрипло засмеялась. Она была сейчас похожа на женщину-череп, порождение фантазии незабвенного и ужасного Стивена Кинга. И какие там, к черту, призраки с улицы Ворошилова перед этим вот «венцом эволюции»!..

– Заплатил он тебе?

– А тебе-то что?

– Какой он из себя?

– Чувак. Первый раз видела его. Не помню толком. Не в себе малость была.

– Пьяная?

– А я и щас пьяная. Ох, пьяная я, – Тамарка помотала головой. – Ну есть, есть за мной грех, ну казните меня, сажайте меня в тюрьму.

– Я повторяю, какой он из себя? – Шапкин повысил голос. – Старый, молодой, лысый, с бородой, с усами.

– Такой же, как ты вроде. Вроде без усов. Кепура на нем такая американская с козырьком, на нос надвинута.

– Бейсболка, что ли?

– Че? А я почем знаю. Подрулил на тачке. О, тачка у него х-а-арошая, импортная, так и сияет, падла.

– Марка какая?

– Я в марках ни…

– Что он тебе сказал?

– Бутылку пива дал, бабла дал, говорит, хочешь, деушка? Это я, значит, – деушка. А я – а то? Бабло на дороге не валяется. За бабло горбатятся с утра до ночи люди. А он – сестренка маленькая у тебя вон. Я уж не стала говорить, что дочка. Он денег пообещал – две косых. А я как раз к подружке шла, ну пустой-то совестно являться. Ну, пихнула Настьку туда к нему. Он мне: не торчи, шухера не подымай, я ее через полчаса сюда назад тебе привезу. А я говорю, зачем сюда, вон двор, мы в квартире с подружкой. Настька и во дворе потом на лавочке подождет, не принцесса, на рассыпется.

– И вы так просто за деньги отдали незнакомому человеку дочь? – не выдержала Катя.

– Так он же назад ее привез. Глянула я, Настька моя во дворе ползает. А чего там было… Колготишки, трусишки на ней целехоньки, не порваны, я потом глянула, проверила, не снасильничал. Да и не похож он на этого-то, на… Такому я бы за две косых дочуру свою, кровиночку разве бы отдала. А так побаловаться, – Тамарка нагло воззрилась на них, – ну тудема-сюдема, ублажить мужика, отсосать… Что, убудет, что ль, от моей? Меня вон в детстве отчим-сволочуга во все дыры имел как хотел. Чуть мать за порог, он меня в кровать и давай тискать, дугой выгибать. Ничего, не сдохла вот… И моя не умрет, пусть привыкает… пусть к жизни к этой нашенской привыкает… пусть мордой и п… своей с малолетства эту нашу жизнь почуйствует. Да может, я на деньги эти его вчера молока да печеньица ей, птахе моей, горлинке сизокрылой, купила, может, я…

Шапкин взял ее за горло. Катя насмерть перепугалась, глядя на него. Он был способен убить ее, придушить…

Тамарка вскинула руки, пытаясь защититься, отодрать от своей шеи железную хватку. Губы ее посинели, глаза выкатились из орбит.

– Мамка! – закричала девочка. – Мамка моя!

Она кричала совсем как Даша там, в «Далях», как кричали до нее тысячи, миллионы поколений детей.

Шапкин опомнился, разжал пальцы. Тамарка рухнула на табуретку. Халат ее снова разошелся. Она сипела, в глазах ее плескался ужас.

Шапкин засунул руки в карманы брюк.

– Про рисунок этот тип тебе что-нибудь говорил, когда дочь твою торговал? – спросил он после паузы.

– Про… к-какой р-рисссунок?

– Узнаешь его?

– Богом клянусь… не знаю, может, да, может, нет, пьяная была вчера, не в себе…

Шапкин оглянулся на Катю с девочкой.

– Не тяжело? Опусти ее, не сбежит.

– Ничего, пусть побудет у меня на руках. Мы… Роман Васильевич, мы ведь заберем ее отсюда?

Шапкин достал из кармана сотовый. Минут десять они ждали, когда подъедет машина с сотрудниками. Тамарку забрали в отдел. Шапкин принял у Кати девочку и понес ее к своему «мобилю».

– Она совсем замерзла, – сказала Катя. – Вы куда ее, Роман Васильевич?

Он молчал.

– Ее надо отвезти в «Дали». И не только из-за того, чтобы Даша ее узнала. Это просто важно в данной ситуации, поверьте мне. Там нам с Анфисой рассказали какие-то совершенно невообразимые вещи… Так пусть там увидят, что девочка действительно существует, что она живая, что она не… – Катя запнулась. КАК ГЛУПО! После того, что она узнала здесь, в этой выгребной яме, после того, что она услышала из уст матери девочки, как же все глупо… как же все это нелепо, бредово…

В машине Шапкин посадил девочку сзади.

– Садись с ней.

– Видите, мы все же нашли… вы нашли ее. – Катя чувствовала, что после Тамарки он весь на взводе. – Из мамаши плохая свидетельница, так, может, сама Настя нам…

– Мамаш таких к двум березам привязать бы за ноги и отпустить, – сказал Шапкин. – А про своего отчима она правду сказала. Помню я его, был у нас такой в городе. Я только демобилизовался, в город вернулся, а его посадили…

– За растление?

– За убийство. Мать он ее прибил, ее вон бабку, – Шапкин кивнул на девочку. Та поджала под себя голые ноги, свернувшись на сиденье калачиком. От нее пахло табаком и детской мочой. Ее старая розовая курточка была вся в трещинах и дырках, словно болонью грызли крысы или мыши…

– Все же это здорово, что вы нашли ее, Роман Васильевич, – сказала Катя.

– Да сюда бы вы с подружкой, да с камерой своей новомодной не добрались бы. Или добрались бы? – Он усмехнулся. – Противно небось было?

– Ничего.

– Я бы ее, падаль, наверное, задавил бы. Если бы вот она, маленькая, не закричала. Что-то нашло вдруг, словно я контуженый, а я ведь не контуженый, здоровый, ни разу не болел толком, а вот накатила шиза…

– Я бы сама ее задавила, – сказала Катя. – За те ее слова. Не отдавайте ей Настю ни за что. Лучше приют, чем такая мать.

Расспрашивать девочку очень осторожно они отважились, только въехав на территорию отеля.

– Настя, смотри, какие красивые качели, – Катя указала на детскую площадку. – А там что? Неужели избушка Бабы-яги?

Девочка покосилась на нее, как на идиотку.

– Ты в избушке вчера играла, да?

– Ничего я не играла.

– Тебя дядя сюда на машине привез?

– А то, – Настя говорила с интонациями матери.

– А ты его видела раньше?

Девочка помотала головой.

– Незнакомый, значит, дядя? Машина у него большая?

Девочка кивнула.

– Как эта?

– Не-а.

– Другая?

– Другая. Не такая.

– А узнать сможешь дядю и машину?

Настя лукаво улыбнулась. Улыбка вроде бы означала «да», но при этом она отчаянно замотала головой – «нет».

– Настюш, скажи-ка, а тот рисунок… ну рисунок, который ты девочке здесь отдала… Ведь ты отдала его? – спросил Шапкин.

Настя кивнула. У Кати вырвался вздох облегчения, ну хоть первое признание получено!

– Дядя что, прямо при тебе его рисовал в машине?

– Не-а. Он мне дал «чокопай».

– Что? – не понял Шапкин.

– Печенье такое шоколадное, – подсказала Катя. – Дал тебе печенье, и что потом?

– Мы ехали с ним, все ехали.

– Сюда, на площадку?

– Туда. – Настя показала в сторону реки.

– Там он остановился?

– Да, мы с ним пошли по песочку.

– По пляжу? – уточнил Шапкин. – Сюда? А где он остался?

– Там, – девочка снова кивнула в сторону реки.

– И там дал тебе рисунок? – спросила Катя.

– А то. Картинку. Это не для меня. Это для Дашки.

– А ты знаешь Дашу?

– Не-а.

– Значит, он тебе ее показал?

– А то.

– А ты видела, что там нарисовано, на этой картинке?

– Видела, – девочка снова лукаво улыбнулась. – Дядя дал мне еще «чокопай», сказал: «иди, скажи ей – это тебе, так ты умрешь – отдай и назад». Я сказала, он целую коробку «чокопаек» дал и к мамке отвез, только она дурная была, пьяная.

Она выдала все им на одном дыхании, словно хвасталась – вот она какая, мол, молодчага. Слова «чокопайки» и «ты умрешь» были для нее совершенно равнозначны.

– Сиденья у него какие в машине? Светлые или темные? – спросил Шапкин.

Настя пожала плечами.

– Такие.

– Как эти?

– Не-а.

– А сам он такой же, как я, дядя?

– Не-а. Лучше. Ты дурак. – Настя погрозила Шапкину кулачком. – Ты мамку бил.

– А тот дядя тебе понравился? – спросила Катя.

Настя вздохнула и кивнула.

Что было делать ВОТ С ТАКОЙ СВИДЕТЕЛЬНИЦЕЙ?

Катя высадила ее из машины. Хотела снова взять на руки, но Настя увернулась. В холл отеля они вошли все втроем. К счастью, в холле не было никого из туристов– иностранцев – все уехали на автобусную экскурсию в Новгород.

– Мы наверх поднимемся, предупредите Ольгу Николаевну, пусть приведет дочку, – приказал Шапкин девушке-портье.

– И пусть придет Маруся Петровна, пусть она непременно тоже придет, – торопливо сказала Катя.

ПУСТЬ СТАРУХА УВИДИТ, ЧТО ДЕВОЧКА В КУДРЯШКАХ – ВОТ ОНА, И ЗОВУТ ЕЕ НЕ МАЙ, А НАСТЯ.

Май…

Настя…

Май, Май… Настя…

Что-то позванивало, переливалось, мелодично отбивало ритм, как валдайский колокольчик, в лифте, когда они поднимались наверх. Или, может, это звонило-стучало в голове Кати от усталости, от запаха бензина, от духоты, от вони «хат» и «вороньих слободок»?

В холле на втором этаже их уже ждали все. Весть мгновенно разнеслась по «Далям». Ольга Борщакова, Хохлов, охранники, Маруся Петровна, Анфиса… На пороге своего номера стояла Ида. Была здесь и Марина Ивановна Зубалова. Только муж ее отсутствовал.

– Вот Роман Васильевич нашел ту девочку, – объявила Катя, выводя за руку Настю вперед. – Дашенька, это ведь она и есть?

Из-за Хохлова, как из-за ствола дерева, выглянула Даша. Настя, увидев ее, снова заулыбалась.

– Это тебе. – Она запрокинула головку и начала смеяться.

– Боже мой… какой ужасный ребенок. – Ольга Борщакова смотрела на девочку с отвращением, словно на какое-то насекомое. – Это она?

– Даша, это та самая девочка? – спросил Шапкин.

Но вместо ответа…

– А это вот тебе! – крикнула Даша, подскочила к Насте и с размаху ударила ее кулаком по голове – по грязным кудряшкам.

Все смешалось разом. Детский плач, визг… Для кульминации не хватало лишь детской драки. Но до этого дело не дошло.

– Не найдется что-нибудь из старых вещей? – спросил Шапкин Борщакову, когда волна улеглась и Дашу увели. – Я ее сейчас увезу отсюда. Дома она с матерью тоже пока жить не будет, поместим ее в больницу до выяснения. Курточку ее рваную я заберу… как-никак вроде улика. Надо во что-то ее переодеть.

– Она все сказала? Она призналась? – Ольга тревожно смотрела на него. – Рома, как же ты ее нашел, а?

– Что не сделаешь ради бывшей одноклассницы? Ты, Оль, ее не вини. Она не сама все придумала, взрослый ею как куклой на веревке манипулировал.

– А его ты найдешь?

– Найду. У меня к нему много вопросов накопилось.

– Ты думаешь, это тот же человек, кто убил… ты про сына Уткина, про этого несчастного мальчика думаешь?

– Я его найду, а там допросим, наизнанку подонка вывернем, и все, все узнаем.

Глава 26

УРОК ФИЗИКИ

В то самое время, когда Шапкин и Катя поднялись на борт «поплавка», Анжела Харченко по прозвищу Аптекарша сделала то, что делать, собственно, прежде не собиралась, – посетила школу, где работал Кирилл Уткин.

Что он в школе, она узнала от него самого по телефону – наконец-то прервав молчание, он ответил ей. О том, что его сына нашли убитым, знал уже весь город. Известно было в городе и о том, что Уткин ездил в морг опознавать тело. И вот ПОСЛЕ ВСЕГО наутро он явился в школу, не отменив своих уроков.

Когда он сказал ей по телефону, что ему пора, что уже звонок, что ученики ждут, сказал как-то даже слишком спокойно и отрешенно для такой ситуации, у Анжелы, которая в начале их романа не испытывала к нему каких-то особенных чувств, сердце сжалось от жалости, от нежности, от страха. «Какой же он все-таки… кремень, настоящий мужик. Ни слез, ни истерики, ни запоя – это в такой-то беде, – думала она. – Как сказал-то, а? „Меня ждут мои ученики“, – словно Павлов или Мечников. Работа превыше всего, превыше личного, превыше горя, как это в фильмах нашего с ним детства показывали».

Подхваченная внезапным душевным порывом, Анжела решила немедленно увидеться с ним. Она подождет его у дверей класса, обнимет, сожмет его виски ладонями, заглянет в его глаза. Сколько же он испытал всего за эти страшные дни! Бедный, бедный мой… Ничего, ничего, она хоть как-то попытается облегчить его боль, утешить, успокоить.

Страницы: «« « ... 678910111213 » »»