Драконы ночи Степанова Татьяна

Глава 29

СЕМЕЙНАЯ ТАЙНА

– Значит, из Киева сам? – повторил Шапкин, когда Симона привели в гараж. – Там по какому адресу проживали?

– Улица Франко, владение седьмое, – Симон оглянулся на подошедшего к нему оперативника. – Что это у вас? Что вы собираетесь со мной делать?

– Пальцы откатаем.

– Здесь?!

– Вот именно. А в Москве у вас что, тоже квартира имеется?

– В Москве я снимал жилье.

– По какому адресу?

– Осенний бульвар, дом 22, квартира…

– Каким бизнесом занимаетесь?

– Я уже говорил, когда мы с вами в баре встречались, – разным: торговля, биржа, инвестиции.

– Инвестиции во что? – Шапкин покосился на притихших Анфису и Катю.

– Во все, что приносит доход! Простите, я не понимаю, в чем меня, собственно, обвиняют?

Анфиса была переполнена впечатлениями и благодарностью, что ее не отослали назад в отель, и ни на что особо не претендовала. Катя же… ей стало казаться с некоторых пор, что Шапкин упускает драгоценное время на все эти второстепенные выяснения. При чем тут киевский адрес Трущака? И отпечатки пальцев можно было бы потом с него снять. Сейчас главное – напор и натиск, допрос по существу, где все факты практически налицо: двое несовершеннолетних, доставленных им на катере ночью в безлюдное место, веревка, которой он пытался их связать, то есть обездвижить, лишить возможности к сопротивлению и побегу и… наконец, провал – глубокая яма в земле, где потом, после всего задуманного, можно было бы спрятать их трупы. Вот это и есть сейчас основной стержень, на нем необходимо строить допрос. Пока исключительно на этом, пытаясь сломать его психологически на фактах, что и так уже очевидны, не нуждаются в дополнительных доказательствах, являясь самой сутью появившегося в отношении него ПОДОЗРЕНИЯ.

Катя вспомнила их совместную поездку со станции. Что-то насторожило ее уже тогда в нем – неужели его общительность, развязность? Готовность подвезти ее с вещами до отеля? Его улыбка, его смех? Его слова? О чем они болтали дорогой – сейчас уже и не вспомнить толком. Увидели радугу над лугами, а потом людей в форме, военные и милицейские машины на шоссе. Да, это ее встревожило тогда, хотя она еще не знала причины. Он сказал, что в городе кого-то ищут. Это ее насторожило? Нет, насчет этого можно было бы догадаться. Она сразу поняла, что это есть не что иное, как «поисковая операция». Но что же тогда заставило ее еще там, в его машине, как-то внутренне подобраться, сказать себе «ого, он не так прост, каким кажется с виду»?

Они ехали, увидели радугу над лугами, и он сказал… Как же он это сказал? Смысл был таков, что эту разноцветную, сияющую в облаках небесную красоту НАДО БОЯТЬСЯ. Он так сказал, и она, Катя, почти сразу же испытала неожиданный, непроизвольный приступ страха и острой тревоги, увидев солдат, увидев машины, услышав лай служебных собак.

Страх… А он словно был его предвестником. А может быть, и главным его источником здесь, в городе?

«Кого-то ищут…» – возможно, он все знал уже тогда. И место знал, где надо искать, – старая ель в Елмановском лесу примерно в ста метрах от дороги…

Вот о чем еще надо спрашивать его прямо сейчас. А киевский адрес, его профессия, даже эти вот ящики в гараже, эта надпись на них, это зеркало – все это может пока подождать.

НА САМОМ БОЛЬШОМ ЯЩИКЕ ЗНАЧИТСЯ ФАМИЛИЯ «ВАЛЕНТИ»…

ЗЕРКАЛО РАЗБИТО. ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ СВЕТ ДРОБИТСЯ В ОСКОЛКАХ, ПРЕЛОМЛЯЯ СПЕКТР, РОЖДАЯ ТАМ, ВНУТРИ, В ЗАЗЕРКАЛЬЕ, КРОШЕЧНУЮ РАДУГУ.

МОЖЕТ БЫТЬ, ПОЭТОМУ НА ОСКОЛКИ ТАК ТРУДНО СМОТРЕТЬ. И ОДНОВРЕМЕННО НЕ СМОТРЕТЬ НЕВОЗМОЖНО. ВЗГЛЯД ПРИТЯГИВАЕТ, ОЩУЩЕНИЕ ТАКОЕ, ЧТО ТАМ ВНУТРИ, КРОМЕ РАДУГИ, ЧТО-ТО ЕСТЬ.

На поверхности – трещины. И какие-то пятна.

Шапкин заслонил своей спиной зеркало от Кати. Дотронулся до разбитого стекла, поскреб пальцем то, что когда-то давно его запачкало.

– Не трогайте зеркало! – хрипло сказал Симон.

Оперативники, осматривавшие машину, вытащили из багажника ящик с инструментами, выложили на капот молоток, монтировку, долото. Все это предстояло изъять для будущей экспертизы. Из бардачка достали водительские права, документы на машину и еще что-то, оказавшееся потрепанным альбомом.

Шапкин забрал альбом и начал молча его листать. Кате показалось, что ей самое время вмешаться.

– С какой целью вы привезли ребят к провалу? – спросила она Симона.

– Вам какое дело? Вообще, кто вы… кто ты такая? Я тебя вижу второй раз в жизни!

– Мы познакомились на станции, когда я только сюда приехала, он подвез меня, – быстро объяснила Катя Шапкину, хотя тот, казалось, и не нуждался в объяснениях, поглощенный альбомом.

ЧЕРТ, ЧТО ТАКОГО ОН ТАМ НАШЕЛ? ПОЧЕМУ ВСЕ ЭТО НАДО ИЗУЧАТЬ ИМЕННО СЕЙЧАС?

– Я капитан милиции, вы задержаны нами при попытке нападения на двоих несовершеннолетних, которых вы обманом привезли на собственном катере к…

– Я пытался напасть на них? – Симон сжал кулаки. – Ты что, ненормальная?!

– На наших глазах вы связывали одного из ребят.

– Да я просто… Слушайте, уберите ее от меня. Она весь этот хай несусветный подняла из-за пустяков, и вторая тоже – эта толстуха…

– Как дам сейчас, – Анфиса выступила вперед. – Скажи спасибо, что милиция быстро приехала, а то бы я там тебя на фарш разделала, извращенец!

– Я извращенец?!

– Педофил! Ублюдок!

– Дура! – Симон сжал кулаки. – Вы что, поверили им? Вы что, серьезно думаете, что я… что мы там с пацанами…

У него на лбу надулись жилы, выступил пот. Темные кудрявые волосы смокли, слиплись. Он был весь – страх и злоба, злоба и страх. Катя вспомнила его там, в машине. Там он показался ей очень даже симпатичным парнем. Куда что делось? Исказилось, как в разбитом зеркале…

– Что вы молчите? – крикнул Симон Шапкину. – Прекратите рыться в моих вещах, я запрещаю трогать наш семейный альбом! Меня на ваших глазах унижают, оскорбляют, мешают с дерьмом какие-то проходимки полоумные, а вы шарите по углам, вместо того чтобы пресечь этот поток грязной, ничем не обоснованной клеветы!

– Ничем не обоснованной? – удивился Шапкин. – Насчет обоснованности ты, дорогой, не со мной объяснишься. И даже не с прокурором. Ты вот с ними беседовать будешь.

– С этими сумасшедшими?

– С ними, и с другими – с Галиной Васильевной, продавщицей, с Маркеловым из автомастерской, с Киреевым Пал Палычем – директором рынка нашего, с Ивановым, Петровым, Сидоровым, с Приходько, с Прохоровым, Мироновыми-братьями, с Уткиным – завучем школы нашей городской…

– Я не знаю этих людей. Я новый человек в этом городе. Я никого из них не знаю!

– А они тебя сегодня же узнают, как того, кто пытался ночью совершить убийство еще двух пацанов, а до этого…

– Вы что, подозреваете меня в убийстве того школьника?!

Шапкин отложил альбом раскрытым. Приблизился вплотную к Симону, сгреб его за грудки.

– Слушай меня внимательно. Подозрение, обвинение – это все штуки такие, казусы юридические, под них база нужна доказательственная и вагон всяких бумаг – экспертизы, допросы, очные ставки, фотки, видео. И все это, даже собранное с великими трудами, в суде может лопнуть как мыльный пузырь по самым разным поводам – судья будет не в настроении, присяжным что-то там померещится с перепоя, или адвокаты хорошо сработают. Ты ведь парень обеспеченный, в случае чего наверняка лучших адвокатов себе наймешь – киевских, своих незалежных, а может, наших столичных. И вся эта бумажная махина – дело обвинительное рухнет, и все вроде бы будет абсолютно законно, комар носа не подточит. Я такое уже проходил. Слышишь ты? Я такое уже испытал на собственной шкуре. И я дал себе слово, что больше со мной такой номер не пройдет. Так вот: «вы меня подозреваете» – это не наш с тобой разговор. Твой разговор – с ними, вот с ними – с народом будет. И не в зале суда, где ты под охраной, в клетке. А здесь, прямо здесь. Я могу даже уехать сейчас отсюда, а тебя оставить. Через четверть часа город, который в это время вроде как спит, будет знать, что убийца детей проживает в собственном доме на участке в пятнадцать соток, имеет «вольвуху», катер и фамилию Трущак. Ты думаешь – сядешь в тачку свою и дашь отсюда деру? Ты ошибаешься. Я уеду сейчас, город проснется, я позабочусь, чтобы он проснулся. Это потом, завтра назовут «незапланированной утечку информации из правоохранительных органов». За утечку я отвечу, пускай. А вот ты сегодня, сейчас уже будешь отвечать им – Ивановым, Петровым, Сидоровым, которые явятся по твою душу. И знаешь, какая картина будет здесь наутро? Спаленный дом, разбитая машина, сожженный катер, и ты на пепелище с проломленной башкой и выпущенными кишками.

Шапкин оттолкнул его от себя. Взял снова альбом.

– Закругляйтесь, мы отсюда сматываемся, – скомандовал он своим коллегам совершенно бесстрастно.

Катя дар речи потеряла. Неужели и по тому, прошлому делу, будучи начальником милиции, как о том рассказывали в дежурке, он работал вот так? Такими вот методами? Нет, там ему еще понадобился уличный транспарант.

– Подождите, не надо так! Да вы что… они же… я… Хорошо, я все скажу, – Симон ринулся к оперативникам.

– Мне правда нужна.

– Я скажу вам все. Скажу правду, только не надо таких вот угроз насчет самосуда.

– А что, по-твоему, есть правда? – тоном прокуратора Пилата осведомился Шапкин.

– Я никого не убивал. И я не педофил, клянусь вам. Я нанял этих мальчишек, нанял за деньги, чтобы они помогли мне спуститься в тот ваш заброшенный немецкий бункер. Они сказали мне, что лазили туда неоднократно – просто так, ради интереса, что все там изучили. Я хотел спуститься туда вместе с ними. К взрослым я не решился по этому поводу обращаться, ни к кому, ну чтобы не было разных ненужных сплетен здесь, в городе. А мальчишки, они же в курсе всего такого, они в таких делах полезнее взрослых. Мы договорились, что спустимся туда – я и один из них. Точнее, сначала он спустится, а я следом. А второй останется нас страховать – в случае чего поможет выбраться или помощь кликнет, если что-то там, в бункере, пойдет у меня не так. Для спуска я взял с собой веревки. Обо всем этом вы можете спросить у них самих. Они вам подтвердят, обыщите их – у них деньги три тысячи, я им заплатил вперед.

– Чего же не на машине к провалу приехал, а на катере? Испугался, что тачка твоя навороченная уже один раз засветилась?

– Как это засветилась? Почему, где?

– На шоссе в Елманово, а перед этим на остановке у рынка, откуда ты забрал сына учителя.

– Я клянусь вам, что… я не был ни в каком Елманове и у рынка тоже не был, точнее, был…

– Ну?

– Я сто раз, наверное, мимо проезжал, но к убийству мальчишки я непричастен. Я снова и снова это вам повторяю. Я клянусь вам чем угодно.

– Чем же ты клянешься? – Шапкин смотрел мимо него или сквозь него. Катя видела, он смотрел на зеркало, по-прежнему держа в руках открытый альбом.

Сначала, как только этот альбом достали из «бардачка» «Вольво», Катя подумала, что вот оно, еще одно доказательство вины: альбом с рисунками. Но там оказались фотографии. Судя по всему, это был старый семейный альбом. Только вот что за семья была запечатлена на снимках, ей никак не удавалось разглядеть.

– Чем угодно, чем хотите. Здоровьем своим, жизнью, счастьем, именем…

Тут Симон вдруг запнулся. Фраза должна была звучать как общепринятая слегка старомодная формула: «клянусь именем божьим», но он словно споткнулся об нее.

– Клянусь… inimicus occultus.

– Это еще что за…?

– Только без ругани, – резко оборвал Симон. – Неважно, что это. Этого я не нарушу никогда. Я никого не убивал, напротив, я приехал сюда, чтобы разобраться, если хотите расследовать одно давнее происшествие, убийство… цепь смертей, которая имеет непосредственное отношение к моей семье, нашему роду и вот уже полвека мешает, не дает нашей семье жить, чувствовать себя в покое, в безопасности… Можно мне альбом?

– Бери, – сказал Шапкин. – Это что же, и есть твоя родня?

Катя быстро вышла из гаража, позвав жестом за собой оперативника, закончившего осмотр.

– Срочно нужен диктофон, – шепнула она. – Как бы достать, а?

Опер глянул на нее, пререкаться не стал, мол, «ты кто такая здесь».

– В дежурной машине есть.

– Пусть будет у вас, включите, но ему не показывайте, просто держитесь поближе, чтобы записалось отчетливо. Он псих и маньяк, подобные типы в любую минуту могут отказаться от своих показаний.

После его «оccultus» и той странной, но многозначительной запинки, которой она предшествовала, ПОДОЗРЕНИЕ снова обрело свою прежнюю силу. Сейчас, глядя на Симона – по паспорту уроженца Киева Семена Трущака, Катя не верила ни единому его слову насчет «я нанял мальчишек за деньги, чтобы спуститься в провал».

ОН ДАЛ ИМ ДЕНЬГИ И ЗАПУДРИЛ МОЗГИ. ОН ИХ ОБМАНУЛ, ОН ПРИВЕЗ ИХ ТУДА, ЧТОБЫ УБИТЬ, КАК ДО ЭТОГО УБИЛ ВОСЬМИЛЕТНЕГО МИШУ. САМ ТОГО НЕ ЖЕЛАЯ, ОН ВЫДАЛ СЕБЯ СЕЙЧАС ЭТОЙ СВОЕЙ ОККУЛЬТНОЙ АБРАКАДАБРОЙ.

МОЖЕТ БЫТЬ, ОН И НЕ ПЕДОФИЛ В КЛАССИЧЕСКОМ ПОНИМАНИИ. ВОЗМОЖНО, САТАНИСТ, ТАКИЕ НЕ В СИЛАХ УДЕРЖАТЬСЯ ОТ ЖЕЛАНИЯ ПОХВАСТАТЬСЯ СВОИМИ ВООБРАЖАЕМЫМИ СПОСОБНОСТЯМИ И ЗНАНИЯМИ. И ЭТО СЕЙЧАС ТОЛЬКО НАМ НА РУКУ.

ЕСЛИ БЫ В АЛЬБОМЕ ОКАЗАЛИСЬ РИСУНКИ, НАБРОСКИ, ТО ВСЕ ВООБЩЕ ВСТАЛО БЫ НА СВОИ МЕСТА. НО ТАМ СНИМКИ. А ПОЭТОМУ РИСУНКИ И ВСЕ, ЧТО К НИМ ОТНОСИТСЯ – БУМАГУ, КАРАНДАШИ, УГОЛЬ, КРАСКИ, НАДО ИСКАТЬ. НАДО ПЕРЕВЕРНУТЬ ВВЕРХ ДНОМ ЭТОТ ЧЕРТОВ ДОМ!

Симон открыл альбом. Он молчал. Пауза затягивалась.

– Ну? – не выдержал Шапкин. – Долго будешь вола вертеть?

– Это мой отец, это вот дед, – Симон ткнул в снимок. – Фотография сделана в сорок шестом году в Одессе, цирк приехал туда на гастроли. Отцу было тогда лет двенадцать и он уже начал выступать вместе с дедом в их номере. Они были жонглеры-эксцентрики и одновременно клоуны. Трущаки – отец и сын, после войны они были любимцами одесской публики.

– И что с того?

– Это вот вторая жена моего деда Каролина, а это его младший брат Симон. Он никогда не выступал на арене под фамилией Трущак, у него был итальянский псевдоним, который он сам выбрал себе в середине двадцатых, когда вынужден был бросить свое прежнее занятие и поступить в цирк. Мой дед посоветовал ему это сделать тогда.

– Податься в жонглеры-клоуны?

– Стать фокусником-гипнотизером. Представлять на арене…

– Фокусы-покусы?

– Представлять иллюзии. – Симон перевернул несколько страниц. – В юности он учился в Киеве на медицинском факультете, был учеником знаменитого доктора Даля, увлекался парапсихологией, возможностями гипноза.

– Даль, это который из словаря, что ли?

– Однофамилец, знаменитый гипнотизер, вылечивший от депрессии Рахманинова. Он вернул ему способность писать музыку, используя метод гипнотического внушения. Брат моего деда был его лучшим и самым талантливым учеником, но он всегда мечтал превзойти своего учителя. Он пробовал себя на факультете, пытался заявить о себе как ученый в совершенно новой области. Но тогда, в конце двадцатых, такие штуки, как парапсихология, гипноз, называли «опиумом для народа», можно было и в Соловки загреметь. И он решил уйти в цирк. Он был еще совсем молодой, но почти сразу стал известен как гипнотизер-иллюзионист. Выступал он сначала под маской индийского факира. Вся Одесса хотела видеть его на арене. Помните у Ильфа и Петрова «приехал йог, раздача слонов»? Это навеяно его сценическим образом, его искусством. В двадцать шестом году он отплыл из Одессы в Марсель, потом переехал в Париж. Там встречался с Полем Седиром, который в то время сам увлекался гипнозом и гаданием с помощью зеркал. После этой парижской встречи, которую брат моего деда помнил потом всю жизнь, в его программе появились новые, до этого невиданные номера с зеркалами. Он не только показывал фокусы на арене, он внушал с помощью гипноза зрителям некие… не знаю, как бы это точнее сказать – иллюзии, галлюцинации, отчего эффект трюков стократно усиливался. Публика видела то, чего не было. До этого факиры укладывали своих ассистенток в закрытый куб – ну вот примерно в такой, – Симон указал на черный ящик с монограммой Walenty, – и распиливали. И все – даже дети в цирке знали, что это туфта, что там две ассистентки, а не одна. Брат моего деда стал использовать ящик из прозрачного стекла. И когда туда ложилась его ассистентка и мечи сквозь отверстия вгонялись в стенки, публика видела, как они входят в человеческое тело. Но это была иллюзия, галлюцинация, которой он добивался с помощью гипноза и особым образом установленных на арене цирка зеркал. Сила внушения была такова, что его воле подчинялись сразу несколько сотен человек – партер, ложи, галерка, работники кулис, артисты-коллеги – все во время его номера видели под гипнозом то, что он хотел им внушить.

Но не только зрители восхищались его талантом, его заметило и решило использовать для себя ГПУ.

– Валенти завербовали? – спросила Катя.

Она слушала его и… Его голос звучал ровно, журчал как ручей. И все вроде бы оставалось в силе: подозрение, сомнение, его «occultus», уверенность, что все это от первого до последнего слова ложь и бред – как и его прозвище Симон, как и его глаза, которые он держал опущенными вниз, как и это зеркало, мерцавшее за его спиной…

Разбитое колдовское зеркало…

Залитое когда-то чем-то, утратившим от времени свой настоящий вид и цвет…

Маньяк… убийца…

КТО СКАЗАЛ, ЧТО В СТАРЫЕ РАЗБИТЫЕ ЗЕРКАЛА ЛУЧШЕ НЕ ЗАГЛЯДЫВАТЬ НИКОМУ И НИКОГДА?

Кто это сказал? Она услышала это там – в вагоне-ресторане «Северо-Западного экспресса»? Нет, там о зеркалах и речи не шло. Там даже не упоминалось ГПУ, там говорили об НКВД…

КАК ОН СТРАННО ЕГО НАЗЫВАЕТ – БРАТ МОЕГО ДЕДА, ТАК ДЛИННО, ТАК НЕУКЛЮЖЕ И ТАК… ОСТОРОЖНО. И НИКОГДА ПО ИХ ОБЩЕЙ ФАМИЛИИ – ТРУЩАК. И НИКОГДА – ВАЛЕНТИ…

– А правда, что Валенти приглашали в Кремль, что он встречался с Берией?

Шапкин изумленно воззрился на Катю.

– Уже после войны в нашей семье стало известно, что его хотели привлечь для лечения сына Сталина, страдавшего от пьянства, – ответил Симон. – Но Берия так и не решился подсунуть Сталину в качестве лекаря циркача, трюкача…

– Своего агента? Так он был завербован? – настойчиво повторила Катя.

– Еще перед той своей поездкой в Париж к Полю Седиру.

– Что за фраер? – хмыкнул Шапкин.

– Оккультист, широко известный тогда в Европе. После встречи с ним брат моего деда, видимо, и решил для себя, что дело не только в гипнозе, внушении и тщательно изучаемой им метапсихологии. Что всего этого НЕДОСТАТОЧНО для тех задач и целей, которые он для себя ставил, решения которых требовали, добивались от него… перед войной Ежов, а потом и другие…

– Органы безопасности пользовались его способностями? – спросила Катя.

– Возможно, точно этого я не знаю, в нашей семье ходили слухи, что он бывал у Абакумова, его перевод в столичный цирк был организован им. Москва аплодировала фокуснику-гипнотизеру. А на Лубянке он был еще и чем-то вроде консультанта, тренера, работал со специальной агентурой, готовил ее… ну, к выполнению задач, выходивших за рамки обычных операций. Он работал над развитием сверхспособностей у тех учеников, которые должны были… с которыми он контактировал в диверсионной школе. Это было связано с так называемым «внушением на расстоянии», с практикой «провоцируемых галлюцинаций», в ходе которых ученик в зависимости от поставленной задачи становился либо «воском», либо «оружием». Или полностью подчинялся воле того, кто им управлял, мог кинуться в огонь, не чувствуя боли и не испытывая никаких для себя последствий, превратиться в камикадзе, или же сам получал часть той силы, что… Нет, с этим как раз дело буксовало, – Симон криво усмехнулся. – Брат моего деда понимал, что для обретения настоящей силы, истинной власти, что подчиняет себе время, реальность, жизнь, смерть, – для этого гипноза, метапсихологии, психоанализа недостаточно. Тут требуется нечто иное. То, что искал, нашел и тайно практиковал в Париже оккультист Поль Седир, практиковал до тех пор, пока ЭТО не вырвалось у него из-под контроля и не сломало ему шею.

Катя подумала: пленка в диктофоне не закончилась ли?

– Знаете, кому, по старым преданиям, ломали шею? – улыбнулся Симон. – Колдунам. Чародеям. Седир был колдуном, и об этом знали все разведки Европы. ГПУ послало брата моего деда – совсем еще молодого артиста цирка в Париж учиться.

– Откуда вашей семье все это стало известно? Такие вещи в те времена не рассказывали даже близким родственникам, – перебила Катя. – Да и сейчас не расскажут.

– Когда брат деда понял то, что я сейчас попытался вам объяснить, он… обратился за помощью к деду. Он предложил ему… он предложил ему… Власть, которую он хотел получить не совсем традиционным, совсем не научным, не материалистическим путем, не предполагает дележа. Но он предложил деду этот дележ и рассказал ему все. Взамен он потребовал моего отца – тому тогда было двенадцать лет, возраст еще вполне подходящий для того, что он задумал сделать. Ему нужен был ребенок, понимаете? Когда мой дед узнал, что его брат уготовил своему племяннику, он… Знаете, где они сидели в тот момент? В коммерческом ресторане на улице Горького. После войны были такие модные шикарные. Этот располагался напротив станции метро «Маяковская», мой дед потом даже близко туда, на ту сторону Тверской, не ступал. Он ударил брата прямо там, за столиком, разбил ему в кровь физиономию. Он убил бы его в ресторане, он потом говорил моему отцу, что лучше бы ему тогда убить его – отсидел бы свое в лагере на Колыме, и все, все для нашей семьи закончилось бы еще в сорок седьмом. Но их разняли официанты, вызвали милицию. Они попали в отделение, а там никто из них не сказал правды. Все было представлено как обычный пьяный дебош. Газета «Вечерка» тиснула фельетон о том, как «отдыхают» известные артисты цирка. Мой дед с того вечера перестал общаться со своим братом. Запретил моему отцу, мальчишке, даже в уборной одной цирковой с ним находиться.

Вскоре после ссоры брат моего деда отыскал для себя где-то на периферии новую ассистентку. Он никогда не был женат, но все его прежние ассистентки автоматически становились его любовницами. Эта – ее звали Ася, она тоже не была исключением. Он выбрал ее только потому, что у нее были дети от первого брака: мальчишка и девчонка, маленькие еще, но вполне для него пригодные. Эта самая Ася полностью подпала под его влияние. О, он это умел – влиять, и не только на женщин! Его использовали, чтобы он влиял в тридцать седьмом на «врагов народа», обрабатывал их с помощью гипноза и своей зеркальной магии, готовил к знаменитым «открытым процессам», которые потом смотрела в кинохронике вся страна. Они признавались во всем, а ведь до сих пор удивляются – как это они, такие несгибаемые борцы, политкаторжане, марксисты, и так покорно, так трусливо держались, брали на себя все самые нелепые обвинения. Почти все они до суда общались не только со следователями, но и с ним. Они становились «воском», воля их была парализована. Так как же ему – такому умельцу, чародею, было не подчинить своей воле простую бабу, заставить ее забыть свой материнский долг, заставить ее отдать ему дочь и сына для последнего, самого главного ритуала зеркал…

– К тому, что ты сам ночью оказался у провала с двумя пацанами, какое все это имеет отношение? – спросил Шапкин.

– А ты не догадываешься? – Симон ответил ему в тон и на «ты», уже без малейшей истерики, спокойно и внятно. – Ты же местный, ты здесь вырос. Как и эти двое, ты сам наверняка в детстве туда с мальчишками лазил. Вас ведь что-то всегда тянуло туда? Влекло? Что? Может, сам вспомнишь?

– Сказки. Ты сказочник, парень.

– Эти сказки погубили мою семью. Мой отец умирал у меня на руках. Знаешь, что… знаешь, кого он видел перед смертью? Он кричал, как будто его рвали на части, весь почернел, стискивал от боли кулаки так, что ногти вонзались в ладони. Врачи мне говорили – рак, у него рак. А он кричал мне, что это «они пришли за мной». А ведь он даже не был ни в чем виноват, он был мальчик, когда это случилось. Он всего-навсего был ЕГО племянник, из его рода. Из нашего проклятого рода…

«БЕЗУМИЕ… ШИЗОФРЕНИЯ… ВОТ КАК ЭТО ВЫГЛЯДИТ НА ПРАКТИКЕ, – подумала Катя. – А ведь когда мы с ним ехали в машине, он выглядел вполне нормальным. Нет, все же что-то в нем я уже тогда почувствовала…»

Безумцев не стоит поощрять в их фантазиях. На профессиональном уровне Катя хорошо это усвоила когда-то. Но на чисто житейском, женском, подсознательном уровне ей хотелось знать – что же было дальше, пусть он, Семен Трущак, ВСЕ ЭТО ВЫДУМЫВАЕТ, пусть он лжет, заговаривается, грезит, заметает следы, путает карты, путает следствие, но все-таки, НЕ ПООЩРЯЯ БЕЗУМЦА, БЕЗУМНО ХОЧЕТСЯ ПОНЯТЬ, чем же все это закончилось там, в его больных вывихнутых шизой грезах, и имело ли отношение к…

– Здесь, в городе, много лет назад тоже пропадали дети, – сказала она. – Я слышала… По-вашему, это как-то связано с присутствием в Двуреченске Валенти?

Симон молчал.

– Май и Марат – дети его ассистентки? – не отступала Катя. – Они пропали, а потом их трупы были найдены в провале. Кто их убил?

– А вы, значит, так ничего и не поняли?

– Их убил сам Валенти?

Симон отвернулся. В зеркале отразился его профиль. Как раз в этот момент в диктофоне кончилась пленка. Катя взяла альбом. Она хотела увидеть ИХ ВСЕХ – какими они были шестьдесят лет назад.

Глава 30

ТЬМА

Все плыло в густом тумане. И туман этот был – сон. Все плыло и кружилось: черная классная доска, географические карты на стенах, парты, парты, парты и за ними неподвижные ряды учеников, тихих и безучастных, точно куклы, немых, безголосых, мертвых или тоже спящих?

Кирилл Кириллович Уткин – завуч и будущий директор школы, отец, потерявший сына, жених, получивший от своей избранницы согласие на брак, был дома в своей квартире, на разложенном диване, превращенном в двуспальную кровать. Рядом с ним была Анжела Харченко по прозвищу Аптекарша, оставшаяся у него на ночь. Она спала, уткнувшись в подушку, она ничего не видела во сне и ни о чем не подозревала, а он – жених и ее будущий муж, свободный, бездетный, плыл в океане тумана. И туман этот был сон, и туман этот был – тьма. И туман этот был – смерть.

«Пользуясь вторым законом Ньютона, исследуем простейшие случаи прямолинейного движения материальной точки…» – точно фокусники-чревовещатели скандировали хором тихие, безучастные, безголосые ученики – мертвые ли, спящие ли?

ПРОСТЕЙШИЕ СЛУЧАИ ДВИЖЕНИЯ…

ПРЯМОЛИНЕЙНОГО…

КРИВОЛИНЕЙНОГО…

ОКОЛЬНОГО…

ПУТИ…

Он всегда старался быть им хорошим, дельным педагогом. Против них он ничего никогда не имел. Он просто учил их физике. Так почему же сейчас – во сне, в тумане, во тьме, в смерти – они расселись как вороны по своим партам и смотрят на него – не ученики, не дети, а пришельцы из каких-то иных миров, о которых не знает даже физика. Но, возможно, смутно догадывается и от этого становится совсем непонятной наукой – даже для посвященных, даже для учителей, даже для будущих директоров школы, поставивших себе целью жениться на капризной обеспеченной женщине, на Аптекарше.

ОТЧЕГО ЭТО ОНИ ВСЕ ТАК СМОТРЯТ НА МЕНЯ?? Что они хотят знать?

«Пользуясь вторым законом Ньютона, исследуем простейшие случаи…»

Прямолинейное движение может быть каким угодно, дети. Вот, например, машина, едущая ночью по дороге. Лучи фар – прямая линия света, вырывающая из тьмы фигуру, стоящую на обочине. Две фигуры – высокую и маленькую, взрослую и детскую…

Дети, не шумите в классе! Дети, вам интересно?

Грузовая фура, фигуры, тьма. Стоящий на обочине голосует, и фура останавливается. Лес, лес, лес, тьма, тьма, тьма…

Дети, вы не устали? Скоро звонок. Вам все еще интересно?

«Остановите здесь, дальше мы пешком…»

Фура останавливается, двое выходят. Машина уезжает. Сто пятьдесят рублей в один конец – это ведь совсем не дорого, даже для ночной автопрогулки.

Дети, к вашему сведению, все на свете, И ЭТО ТОЖЕ, можно объяснить законами физики. Или природы. Или человеческой натуры. Наверное, последнее объяснит все лучше, доходчивее.

Вам пока неясно, о чем идет речь? Вот ты, мальчик, сидящий на задней парте, – да, да, ты. Тебя я что-то не знаю, не видел раньше в своем классе. Ты новенький? А это кто рядом с тобой – сестренка? Но она же совсем малышка, лет пяти всего. Какая она кудрявая, какие смешные у нее ботики на ногах, старомодные ботики. А у тебя что? Губная гармошка? Немецкая, трофейная, такие сейчас в наши дни можно отыскать лишь в музее или на барахолке, а может, в реквизите киностудии. Говоришь, можно найти в старых ящиках в подвале закрытого на ремонт театра? Мы туда потом спустимся, после уроков, и ты нам все, все покажешь сам. Как тебя зовут, мальчик?

Фура останавливается на темной дороге. Двое выходят, один расплачивается. Фура трогается с места. Красные огоньки… багровые угли… зола… тьма…

«Зачем мы здесь? Тут темно!»

Дети, полная тишина, или я буду вынужден пожаловаться вашему классному руководителю. Или завучу. Пожаловаться сам себе – на вас.

Перелив губной гармошки…

Тьма…

Что там тикает во тьме, точно часовой механизм? Будильник? Неужели это будильник может создавать в ночи такой адский шум?!

«Адский» – это ведь что-то связанное с адом, в который физика не верит? С адом, в который все мы и никто из нас никогда не попадет?

Тик-так – губная гармошка в ночи…

Кирилл Кириллович Уткин открыл глаза. В комнате, его комнате, где он – на своем диване вместе со своей будущей половиной, не так уж и темно. Свет фонарей улицы Ворошилова льется сквозь тюлевую штору в окно. Будильник тикает. Самый обыкновенный дешевенький, китайский, тот, что по карману скромному учителю. И зеркало на стене.

Зеркало, перевезенное еще с их старой коммунальной квартиры, зеркало, по словам матери, купленное ею на рынке давным-давно, после войны, как раз в тот год, когда здесь, на улице Ворошилова, в доме, который потом сгорел, убили какого-то заезжего циркача-фокусника и его жену. Зеркало толкнул за червонец на рынке кто-то из милицейских. Вещь явно где-то им уворованная на пропой души. Где, откуда?

Зеркало прослужило их семье верой и правдой много десятков лет. Так много, что уже и не сосчитать. Его мать смотрелась в него еще молодой, еще незамужней, еще не подозревавшей о том, что у нее будет сын, будет внук, который потом…

«ЗАЧЕМ МЫ ЗДЕСЬ? ТУТ ТЕМНО, Я БОЮСЬ!»

Уткин приподнялся на локте. Зеркало… Свет фонарей улицы Ворошилова отражается в нем и пропадет, поглощенный точно черной дырой. А затем вновь возникает – уже там, в глубине, в зазеркалье. Из тьмы выплывает полуразрушенная лестница, спуск куда-то вниз во тьму… Осторожные шаги… спичка чиркает…

Вспыхивает факел – там, в зазеркалье, в кромешной чернильной адской темноте. И все это не что иное, как сон, а может быть, галлюцинация, спровоцированная вином, выпитым на ночь на пару со своей будущей половиной, и натужными занятиями с ней любовью – здесь, на этом диване, на простынях, испачканных пятнами его спермы.

Это сон или галлюцинация…

Тик-так – ход будильника, перелив губной гармошки…

Но отчего же там, в зеркале, все это видно так ясно, так отчетливо?

Спуск вниз, в какое-то помещение, похожее на бункер, – и дорога через лес.

Разрушенная лестница – и корни деревьев, о которые так легко споткнуться.

Свет факела – и свет карманного фонаря. Там он лежит, на шифоньере, этот дохлый фонарик, его надо было выбросить, как и ТУ, ДРУГУЮ ВЕЩЬ, но он пожалел – пригодится еще авось…

В зеркале отразились зеркала, поставленные под углом друг к другу, освещенные пламенем, искажающие видимый мир, превращающий его в одно сплошное зазеркалье.

Три фигуры на фоне зеркал. Там, на темной дороге, их было две. А тут, в помещении, похожем на зазеркальный бункер, их трое: взрослый и двое детей – мальчик и девочка.

КАК ЖЕ ЭТО ВОЗМОЖНО – ТАКОЕ РАЗДВОЕНИЕ? ОНИ – ЭТИ ДВОЕ СИДЯТ В ЕГО КЛАССЕ ЗА ПАРТОЙ, НА ЕГО УРОКЕ ФИЗИКИ, НА ЭТОМ УРОКЕ, КОТОРЫЙ ВСЕ ДЛИТСЯ, ДЛИТСЯ, ДЛИТСЯ ЦЕЛУЮ НОЧЬ – НЕСКОНЧАЕМЫЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ ПРОЦЕСС ВБИВАНИЯ В ГОЛОВУ УЧЕНИКОВ ЗНАНИЙ. И ВОТ УЖЕ ОНИ – ЭТИ ДВОЕ: МАЛЬЧИК И КУДРЯВАЯ ЕГО СЕСТРЕНКА – А МОЖЕТ, ТОЛЬКО ИХ ТЕНИ, ЗДЕСЬ ВО ТЬМЕ?

Они стоят спиной к взрослому, лица которого не видно, не дай бог увидеть в этот момент. Они стоят. Девочка тихонько хнычет. Мальчик хмурится – он не понимает происходящего. Ему объяснили по дороге сюда, что это только фокус, новый трюк, репетиция последней программы, которую лучше пока не показывать никому из коллег по цирку, потому что секреты могут подсмотреть, украсть, а затем использовать в собственном номере. Дело-то в общем обычное, и все цирковые это хорошо знают. А дома, в съемной квартире на улице Ворошилова, не особо-то порепетируешь, не особо-то развернешься. А тут, в этом тихом уединенном месте, им никто, совсем никто не помешает.

«Зачем мы здесь? Тут темно!»

«Ты же сам хотел поучаствовать в номере. Ты ведь хочешь стать знаменитым артистом, Марат?»

«Очень хочу, только…»

«Тише, повернись спиной, смотри в зеркало и ни о чем не беспокойся…»

Дети, помните старую считалку: море волнуется раз, море волнуется два… Так можно считать до тысячи, до миллиона. Это что-то вроде гипноза или тайного заклинания.

Девочка продолжает хныкать. Мальчик расправляет плечи и старательно, как ему велели, устремляет свой взор туда – в зазеркалье. Когда на голову его обрушивается удар тяжелого железа, он ничего не успевает понять. Как жертвенное животное под молотом, он падает. Фонтан крови… Огромная алая клякса пачкает зеркальную поверхность. Девочка истерически кричит. Она пытается вырваться, выскользнуть из этого стеклянного угла, из этой ловушки, из этого зазеркалья. Она визжит так, что если бы не толстые стены бункера, то от этого истошного визга, от этого вопля проснулся бы весь спящий город. Но никто не слышит ее криков.

Сильная мужская рука хватает ее за волосы, сворачивает набок кудрявую головенку. Но девочка еще сопротивляется, ее зубы, как клыки маленького зверька, впиваются в мужское запястье. Она уже не визжит, лишь хрипит и стонет. Пальцы смыкаются на ее горле. Взрослый рывком приподнимает ее, душит, лишая сил, воздуха. Тащит полузадохшуюся, описавшуюся назад в стеклянный угол, потому что этого требует ритуал, тащит, прижимает лицом к зеркальной поверхности, буквально расплющивает, распяливает ее на зеркале и с размаха бьет тяжелым ритуальным железом по затылку. Ему нужна ее кровь, горячая юная кровь.

Алый фонтан…

Звон стекла…

Зеркало разбилось.

Он не рассчитал своих сил, ударил слишком яростно, слишком мощно…