Драконы ночи Степанова Татьяна
– Шесть с половиной.
– Ты не мог бы… ты не мог бы позвать ее? Она дома сейчас? Пусть подойдет к окну. Она ведь беленькая, блондинка, как ты?
– На фиг вам?
– Мы снимаем детей для журнала, – Анфиса показала ему свой фотоаппарат.
– Полтинник.
– Что?
– Пятьдесят рублей. Мне на сигареты и так по мелочи. На игровуху у вас не прошу. – Мальчишка шмыгнул носом. – Валька!
– Ее тоже Валя зовут, как тебя? – Катя полезла за кошельком.
– Угу, Валька-дура, смотри, что у меня есть!
Рама углового окна с треском распахнулась, и оттуда высунулась толстая всклокоченная девица в линялой майке с Микки-Маусом. На вид ей было все восемнадцать. Щелки ее глаз тонули в пухлых румяных щеках, рот был растянут в глупой улыбке, на губах пузырились слюни.
– Так она же у тебя…
– Дебилка она, ей всегда шесть будет. Ну, нравится? Снимать будете? Гоните бабло.
– Получишь, если скажешь, у кого здесь из твоих соседей есть дочки, девочки пяти лет. Нам нужна блондинка, кудрявая. – Катя положила руку на руль его велосипеда.
– На фиг вам?
– Мы же тебе сказали.
– У Прохоровых, потом в седьмой квартире, еще у Матросовой близняшки, к Варваре Михайловне внучка приехала. У Косого Лешки, в двадцать четвертой квартире, тоже девчонка. А вон там, на улице Космонавтов, детский сад – там полно их.
Катя сунула ему в руку гонорар за информацию. Парнишка оседлал велосипед, однако отъехал недалеко. Катя и Анфиса уже прикидывали, с какой квартиры лучше начать – с седьмой, а может, с двадцать четвертой или сразу с детского сада. Они не заметили, как их информатор остановил велосипед возле сидевших на лавочке пенсионерок и что-то им сказал. Те встревожились.
– Петрович! Выдь к нам на минуту! – полетело по двору.
К пенсионеркам присоединился их сверстник – дедок лет семидесяти. Потом позвали какого-то Ахмеда – им оказался местный дворник в оранжевом жилете. Затем кому-то крикнули: «Да что тут ждать-то, смотреть на них, звоните по телефону куда следует. Пусть разберутся!»
Катя и Анфиса выбрали детский сад. Однако, когда они направились из двора к улице Космонавтов, путь им преградила целая толпа: пенсионерки, старик, дворник, молодая мать с коляской и все тот же Валька-предатель на велосипеде.
– Вам, гражданки, чего тут у нас надобно? – подозрительно осведомился дедок. – Когой-то вы у нас тут разыскиваете?
– Про девчонок меня спрашивали, про малышей, – ввернул мальчишка. – Хотят вроде фотографировать.
– Мы ищем девочку примерно пяти лет, – начала заново объяснять Катя.
– Ищут они, а чего ж не у взрослых спрашиваете, у ребенка все выпытываете втихаря!
– Но мы просто попросили мальчика помочь нам.
– Что-то я в городе нашем вас не встречал, – старик покачал головой.
– Да подозрительные они обе, – затараторила одна из старух. – Ишь ты, девчонку им подавай. Зачем это? Звоните в милицию, пусть приедут спросят. У учителя-то вон сынка убили…
– Я сама сотрудник правоохранительных органов, – перебила ее Катя. – Вы совершенно напрасно…
– А вот щас поглядим, напрасно или не напрасно, – сверкнул глазами старичок. – Из органов они… ишь ты, вертихвостки. Разве такие бывают из органов? Ахмед, участковому позвонил? – спросил он у дворника.
Катю и Анфису окружили стеной. Двор гудел, в домах распахивались окна.
– Влипли, – шепнула Анфиса. – Какую бдительность развели, а? И откуда что взялось.
Катя хотела ответить, что в Двуреченске, видимо, это самое «что» берется как бы ниоткуда – из воздуха, из настроения умов, и это при сложившейся ситуации никак нельзя было сбрасывать со счетов. Но она не успела ничего сказать. Через двор к ним уже спешил участковый – катился этаким настороженным колобком.
– В чем дело? Граждане, в чем проблема, я спрашиваю?
– А вот, разберитесь – ходят по дворам какие-то подозрительные.
– Про детей спрашивают!
– Сестру мою фотографировать хотели и еще маленьких, – это крикнул Валька-велосипедист.
Катя глянула на погоны участкового: старлей. Самое вредное звание!
– Это недоразумение, я сама сотрудник милиции, – объявила она громко участковому. – Вот мое удостоверение.
Он посмотрел. Окинул взглядом Катю, повернулся к Анфисе.
– Кто уполномочил вас на сбор информации?
– Что? – не поняла та.
Катя вздохнула: старлей, этим все сказано. И изъясняется-то не по-человечески, а как в служебной инструкции написано.
– Я спрашиваю, кто уполномочил вас заниматься в городе сбором оперативной информации?
– Мы ищем одну девочку, – сказала Катя.
– Ее фамилия?
– Мы не знаем фамилии, в том-то и дело. Вчера она была на площадке пансионата «Валдайские дали».
– И что?
Катя запнулась. В самом деле, не говорить же здесь при всех старлею про рисунок и про фантазии Маруси Петровны!
– Что-то вы темните, – сделал вывод участковый. – Ксива-то ксивой… Ваши документы? – напустился он снова на Анфису.
– Ой, а я не взяла. Паспорт в пансионате остался, – та даже растерялась.
– Что-то вы крутите, – участковый нахмурился и взялся за сотовый. – Ну-ка, гражданки, пройдемте со мной в опорный пункт.
– Но за что? – возмутилась Анфиса.
– Без пререканий, до выяснения!
Катя была готова заплакать с досады – так бездарно попасться! И кому! Дворовому «активу» и дундуку-старлею!
В тесной каморке опорного пункта пахло клеем и ремонтом.
– Разбирайтесь скорее, позвоните в отдел, я там вчера у вас была. – Катя теряла терпение.
– А я что, по-вашему, делаю?
– Жаловаться будем вашему начальству, – пригрозила Анфиса.
– Жалуйтесь хоть президенту. – Старлей был нечувствителен к выпадам и уколам.
Прошло полтора часа!
Потом на улице под окнами опорного пункта, визжа тормозами, как на ралли, остановилась машина, на крыльце затопали грузные шаги, и на пороге кабинета появился Роман Шапкин собственной персоной.
Кате он на этот раз отчего-то показался огромным и неповоротливым, как медведь. Широкой спинищей своей он загораживал солнечный свет, смотрел столь недружелюбно, вообще имел такой зверский, такой разбойничий вид, что Кате захотелось провалиться сквозь землю, точнее, сквозь пол опорного пункта.
– Вот, Роман Васильевич, задержаны во время подворового обхода и отработки территории. Справки наводили, расспрашивали насчет малолетних детей, – отрапортовал участковый. – Пугали и нервировали таким образом жителей микрорайона. Меня по телефону вызвали. Удостоверение МэВэДэ, ну то есть наше, было предъявлено вот этой гражданочкой. И вроде не фальшивое. У второй гражданки документов нет.
– Да мы девочку пытались искать, ту, что с рисунком была, – взмолилась Катя.
– Пытались искать по домам? Вот так? – Шапкин не сказал ей – коллеге – ни «здравствуйте», ни «это опять вы», точно та их беседа в кабинете продолжалась и не было этого внезапного звонка и выезда в Елмановский лес, не было трупа и осмотра места происшествия.
– Это кто с вами? – кивнул он на притихшую Анфису.
– Это подруга моя, я вам вчера говорила о ней. Мы действительно пытались самостоятельно отыскать ребенка. В пансионате все очень встревожены, особенно после того, как стало известно, что мальчик убит. Борщакова боится за дочь, а ее престарелая тетка та…
– Старуха? Маруся Петровна? Ну, это вообще фрукт. Финик-бабка, – Шапкин хмыкнул и вроде как подобрее начал глядеть. – Это она вас на розыски сподвигла небось? С нее станется.
– Нет, мы сами решили, но…
– Толстиков, чего ты меня сюда выдернул? Я думал, правда что стоящее. – Шапкин обернулся к старлею. – Читать, что ли, разучился? Ведь показали тебе удостоверение, там черным по белому – буковками такими. Буквы-то, Толстиков, складываешь, понимаешь? Ну, а вы нашли, кого искали-то? – он обернулся к Кате.
– Нет, к сожалению. Хотели со здешнего детсада начать. Но такая толпа вдруг собралась.
– Зашевелился народ, – Шапкин снова хмыкнул. – Ткнули шилом в задницу, вот и зашевелились. Вас Екатериной Сергеевной зовут?
– Да, это вот Анфиса… Анфиса Марковна. Мы… честное слово, мы сами хотели, ну в смысле помочь вам в розыске. Я думала, вы все в отделе заняты по убийству, так что не до наших проблем вам сейчас.
– Я, между прочим, в «Дали» еду, – объявил Шапкин. – Давайте со мной. Тут вам, голубы мои, все равно особо ничего не светит.
– Это почему? – расхрабрилась в ответ на «голуб» Анфиса. – Мы хотели расспросить жителей насчет девочек, подходящих по возрасту и описанию, всех сфотографировать – вот на камеру, а потом показать снимки дочери Борщаковой, чтобы та узнала, которая же из них…
– Башку бы вам тут быстренько сфотографировали за эти ваши расспросы. – Шапкин отвечал Анфисе, а смотрел на Катю. – Как вы вчера просочились оперативно туда, на место-то…
– В лес? Мне дежурный поехать разрешил. Скажите, Роман Васильевич… какие-то данные новые по убийству уже есть?
– Экспертизу проводят, даже несколько экспертиз. Нам сначала с этим надо разобраться. А в городе план «Вулкан» введен, проверки идут. А вы со своим фотоаппаратом, с любопытством своим…
– Это не любопытство! В пансионате родственники девочки напуганы. Вчера вечером вообще разговор был какой-то на эту тему странный, совершенно невероятные вещи нам рассказывали, причем на полном серьезе. И в этой ситуации мы с подругой посчитали, что самым правильным выходом из сложившейся нездоровой ситуации будет найти того ребенка, который…
– Не ребенок заварил всю эту кашу, эту дрянь с рисунком, – оборвал Шапкин. – Взрослый. Я вчера кое с кем посоветовался из наших, ну кто в этом деле кумекает – в живописи, в рисовании. Рисунок сделан вполне профессионально в смысле техники, анатомии, композиции. Взрослый художник все это малевал, причем неплохой художник, с воображением, м-да… Ладно, поехали в этот ваш пансионат?
Машина – та, что стояла у опорного пункта, была совершенно невообразимого вида: то ли «УАЗ», то ли допотопный джип-сафари, угловатый какой-то «самодел» на высоких колесах, с прожекторами, укрепленными на крыше. Катя и Анфиса еле-еле вскарабкались в него, так было высоко, неудобно, жестко.
Зато Шапкин чувствовал себя за рулем этого уродца весьма комфортно. Водил же он тоже как-то по-разбойничьи, лихо, то и дело бросая руль – то прикурить, то пошуршать какими-то бумагами, разбросанными на переднем сиденье, то пригладить пальцами в зеркальце заднего вида свой «причесон», хотя чего там было приглаживать?
– Как отец мальчика? – спросила Катя осторожно. – Сообщили ему?
– Сообщили. Вечером. А сегодня он в школе. Урок ведет.
– Какую же надо иметь выдержку?! – У Кати сердце защемило. – Что, неужели некем его на уроке было заменить?
– Он сам на работу явился. Он мужик тот еще. Он вчера и на опознании был в морге.
– У вас есть хоть какие-то зацепки?
Шапкин не ответил. Они подъехали к отелю, и Шапкин сразу же двинул в холл на рецепцию.
Там, кроме дежурного портье, были Хохлов и Борщакова.
– Привет, Оль, – поздоровался Шапкин совершенно по-свойски.
– Здравствуй, Рома. Слава богу, ты сам приехал, – Борщакова вздохнула с явным облегчением.
Катя прикинула: они почти ровесники, может, она чуть постарше его. И, видимо, давно и хорошо знакомы. Ну, так всегда и бывает в маленьких провинциальных городках. Так почему же тогда Борщакова не сама отправилась в милицию – к нему, к своему знакомому, по поводу рисунка, а послала туда человека совершенно постороннего, приезжего – ее, Катю?
– Кликни дочку, – попросил Шапкин. – Где она хорошо, спокойно себя чувствует? В номере у вас или где-то на людях – там я с ней и переговорю.
– Я позвоню, горничная ее сейчас приведет. Дашенька любит наш зимний сад.
– Ну, пусть будет зимний сад.
– Мне нельзя присутствовать?
– Лучше не надо, я с ней сам потолкую.
– Что-то не отвечает телефон в номере. Игорь, поднимись… нет, лучше я сама приведу Дашу, – Борщакова сорвалась из-за стойки.
Катя отметила, что вроде бы Ольга выглядит как обычно, как вчера – чуть мешковато сидящий деловой брючный костюм, каблуки, но… Лицо было опухшим, глаза красные, как после бессонной ночи. Она явно старалась держать себя в руках, гнать от себя страх, беспокойство, но у нее это плохо получалось – гнать.
– Клиентов много у вас? – спросил Шапкин Игоря Хохлова.
– Почти все номера заняты.
– Все наши?
– Иностранцы, только вчера приехали.
– На всех наших составишь мне отдельный список.
– Хорошо, и на… – Хохлов покосился на Катю.
– Это наш коллега, сотрудник.
Хохлов осклабился.
В это время двери лифта открылись, и оттуда вышла Ида, а за ней тот самый галантный старик-австриец, который приглашал ее вчера вечером танцевать. Кате показалось, что сегодня их соседка по отелю не только одета и причесана, а буквально загримирована, наштукатурена под Диту фон Тиз. Снова яркая губная помада, изящнейшие черные туфли на шпильках, черная юбка-карандаш и желтый пуловер, перетянутый в осиной талии широким лаковым поясом.
– Это что за птица? – спросил Катю Шапкин.
– Это Ида, она здесь отдыхает.
– Одна? Незамужняя, что ль?
– Она? Нет… кажется.
– Тоже твоя подружка?
Катя удивленно оглянулась. Он спросил это таким тоном и так просто, так панибратски перешел на «ты»… Этот здоровенный дядька опер…
Шапкин провожал взглядом «видение на шпильках». Провожал, провожал… Видение испарилось. Он потер подбородок. Катя снова прикинула: дядька-то дядька, но вроде еще и не старый… Ну надо же, у него на службе такое, такие дела творятся, а он…
Лифт снова открылся: Борщакова.
– Даши нигде нет. У меня в номере уборка, горничная божится, что сама отвела ее…
– К Марусе Петровне? Ну, правильно. Я сейчас снова ей позвоню. – Хохлов приготовил мобильный.
– К этой старой дуре! – зло, нервно выкрикнула Борщакова. – А она твердит, что даже не заметила, как девочку привели, она вообще ничего не замечает, просто глохнет, когда треплется с приятельницами, с этими старыми чертовками по телефону!
Глава 24
«СОБЕРЕМ МАЛЬЧИКОЛЮБЦЕВ…»
Только в краткие минуты одиночества Олег Ильич Зубалов ощущал себя НАСТОЯЩИМ, тем, кем он и был на самом деле. Краткие минуты одиночества и дома-то выпадали нечасто, а здесь, в «Далях», в их комфортабельном «семейном» номере, быть самим собой, не следить за своими словами, мыслями, не контролировать себя можно было лишь в отсутствие жены. Марина Ивановна уходила в салон красоты к массажисту. И тогда Олег Ильич мог позволить себе думать о том, что было для него одновременно и мечтой, и нервным раздражителем, и наслаждением, и постоянной внутренней болью.
Он был один в номере, сидел в кресле перед включенным телевизором и делал вид, что смотрит. Делать вид было не перед кем, но он уже так привык – дома, на работе, на людях, на совещании в министерстве, на презентации, на корпоративной встрече, в гостиной, в столовой, в спальне, в супружеской постели.
По телевизору шли новости, и репортаж, как и все последние дни, был посвящен теме педофилии и сексуального насилия над детьми. Выступали государственные мужи и депутаты (многих из них Олег Ильич неплохо знал – некоторых по работе, других как своих добрых соседей по знаменитой Николиной Горе). Все в один голос высказывались за ужесточение уголовного наказания в виде пожизненного заключения за педофилию. Олег Ильич слушал все это, и ему было страшно. Он никак не мог понять, что ему делать с собой, как жить, чтобы в один прекрасный день не оказаться там, по ту сторону, или нет, точнее, на самом дне, где только презрение, шепоток молвы за спиной, петля самоубийцы или тюремная решетка.
Тот случай с тринадцатилетней дочерью их домработницы, за который он столько всего выслушал от своей «дражайшей половины»… И про который в порыве какого-то совершенно ненормального горячечного вдохновения фактически выболтал этой размалеванной вульгарной «тридцатилетке» по имени Ида. Точно какой-то бес его подзуживал там, в ресторане! «Тридцатилетка», кажется, ни о чем таком не догадалась. А вот жена Марина Ивановна об этом случае знала и пилила, пилила, расчленяла его на куски, как ржавая пила. Однако и она, его супруга, мать его детей, знала далеко не все.
БЫЛИ И ДРУГИЕ ЭПИЗОДЫ.
Кроме той тринадцатилетней потаскушки, были и другие. Их Олег Ильич хранил в себе как свою тайну, как свое самое драгоценное сокровище.
«Мое сокровище»… Он слышал, как Ольга Борщакова так зовет свою дочку Дашу. Волшебницу восьми лет…
А по телевизору бубнили и бубнили: педофилы, педофилия, питерский маньяк, дети – жертвы насилия: девочки, мальчики…
Его собственные дети росли на его глазах. И он был им хорошим отцом. Он любил своих детей, насколько хватало его сил. У него тоже было сердце, как у всех этих телевизионных болтунов. И он не хотел, чтобы его собственным детям что-то угрожало – темные подвалы, подозрительные незнакомцы, вонючее дыхание их алчных слюнявых ртов, их грязные руки, их уродливые наколки, зараза, гнездящаяся в их сгнившем тюремном нутре. Он не хотел своим детям такого. Но его дети выросли, стали взрослыми. И он… как бы это сказать точнее – потерял к ним прежний интерес. Отцовство стало лишь бременем, неким общественным долгом, который надо было нести на своих плечах, чтобы его никто не смог заподозрить в…
Той размалеванной кукле – «тридцатилетке» по имени Ида он солгал в своем рассказе. Тринадцатилетняя потаскушка его не соблазняла. Не забиралась в его постель, не трогала, не ласкала, не щупала его своими жадными ладошками, горячими, как пухлые пирожки. Нет, он сделал все это в тот раз сам.
Было лето. Воздух был душный и влажный. Они были одни в доме. Марина Ивановна уехала в Москву по магазинам транжирить деньги на барахло. Домработницу – мать девочки вместе с мужем-садовником унесла нелегкая на рынок за провизией. А он писал заметки к своему выступлению на министерской коллегии в своем кабинете. Потом увидел на веранде Кристину… Она вернулась с речки, ее волосы были мокрыми, под ситцевым сарафанчиком угадывался еще влажный купальник. Он преградил ей путь в холле, когда она хотела прошмыгнуть в комнату для прислуги. Ее хрупкое детское запястье, на котором как клещи сомкнулись его пальцы… ОН был как пьяный тогда, ничего не соображал. В их доме на Николиной Горе имелся подвал, но…
Разве посмел бы он опуститься до такой смехотворной низости и так опошлить этот фантастический, этот незабываемый момент обладания… мгновение новизны… эйфории… слома границ… дегустации вкуса запретного плода…
У тринадцатилетних совершенно особенный аромат. Ударяет в голову, сводит с ума…
А как благоухают совсем зеленые яблоки?
Кристина плакала, даже ударила его… маленький острый кулачок – он стиснул его в своей ладони. Она вскрикнула от боли, когда он…
Зеленые яблоки покатились по ковру кабинета.
Он пригрозил ей, что убьет ее, если она скажет матери и отцу. А если смолчит, если подчинится, если будет навещать его в минуты домашнего одиночества, то он даст ей денег на модные сапоги на шпильке из магазина «Рандеву» и потом еще даст денег, подарит золотой кулончик в виде рака – ее знака Зодиака. Но она все равно не смолчала, призналась матери. Сказала, что он ее изнасиловал. И в его доме, в его жизни начался сущий ад. Жена Марина Ивановна сыграла в этом аду роль главной ведьмы и одновременно избавительницы от позора, мать Кристины – роль ведьмы-шантажистки и одновременно сводни, а он, Олег Ильич…
Не раз потом после этого «домашнего инцидента», сидя в своем служебном кабинете в департаменте или же в зале совещаний в министерстве, он вспоминал то, что испытал физически и морально, когда был с ней близок. Он смаковал эту картину и томился, и переживал, испытывая то приступы страха, то восторга. Но никогда – раскаяния или жалости – к ней, к тринадцатилетней.
Он вспоминал и другое – всю эту шумиху по поводу маньяков-педофилов, по поводу их розыска, изобличения и предания суду. Могло все это в один прекрасный день произойти и с ним? Мог ли он оказаться на их месте? По его внутреннему состоянию, по его желаниям, мечтам, по его взглядам на мир, а самое главное, по его действиям – вольным и невольным… нет, почти всегда вольным, осознанным – мог. И все покатилось бы в его жизни в пропасть. Уже тогда могло покатиться, когда мать Кристины пригрозила, что напишет заявление в прокуратуру, если он, Олег Ильич, им не заплатит.
Ей заплатила, заткнула деньгами как кляпом рот его жена Марина Ивановна. И с тех пор их прежняя семейная жизнь закончилась. Между ними не было ничего, кроме подозрений и вечных попреков – самой настоящей грызни, постоянного шпионства, прикрытого флером супружеского благополучия – для чужих, для посторонних.
Но на совещаниях и в приемной министра, когда приходилось подолгу ждать, Олег Ильич думал не о своем рухнувшем браке. Он вспоминал Кристину, вспоминал других. Размышлял о преимуществах и о разнице и приходил к выводу, что разница пола в столь юном возрасте не суть важна. Девчонка, мальчишка… Начав с девчонок, можно попробовать и с мальчишками, и это будет пикантно и ново. Главное, что сохранено преимущество, притягательнейшая приманка – возраст, трепетная нежность кожи, аромат волос, хрупкость членов – миниатюрные ступни, которые так и ложатся в вашу ладонь, как крохотные розовые лодочки, соблазнительные округлости и овалы, девственность, чистота…
Только древние понимали во всем этом толк. Они не боялись быть опозоренными, не боялись огласки, им не страшен был зал суда с железной клеткой за деревянным барьером и родственниками жертв, жаждущими скорой и лютой расправы.
Древние ничего этого не боялись. Они просто шли в лупанарий и покупали за серебряную монету у сводни смазливого мальчишку или девчонку, или ехали на рынок невольников и там выбирали себе живую эротическую игрушку самого нежного возраста. И все это называлось великой античной цивилизацией, так почему же сейчас…
Однажды, сидя в приемной, Олег Ильич представил себе оргию в римском духе – так живо представил, почти такую же, как ее изображают в фильме «Калигула»:
«Эй, соберем мальчиколюбцев изощренных…»
Развратников, извращенцев, скотов…
Мраморный бассейн…
Лепестки роз…
Мальчики, девочки…
Солнечный загар. Вспухшие рубцы от безжалостных розог…
Детский плач…
Он никогда не держал в руках книг ни Марциала, ни «Сатирикон» Петрония – просто однажды в Интернете наткнулся случайно на один сайт, где обсуждалось все это – древние вкусы и привычки, изощренный эротизм и современное «нельзя». Завсегдатаи сайта, видимо, были людьми сексуально озабоченными, однако весьма продвинутыми, начитанными. По крайней мере стишки Марциала Олег Ильич почерпнул именно там. Он запомнил их, выучил наизусть. Там были еще и картинки – фотографии античных ваз и римских фресок, снимки статуй южноиндийских храмов.
Там была одна статуя обнаженного мужчины с мальчиком. Совсем крохой, посаженным на мужское плечо. Когда Олег Ильич увидел эту статую, он задохнулся. Его прошиб пот. Это было намного круче, чем попробовать несовершеннолетнюю девственницу. ЭТО было нечто совершенно неописуемое, но до такой степени возбуждающее, что все внутри его так и зашлось от желания.
И такое непотребство находилось в древнем храме, где молились и воскуряли фимиам, все это было выставлено на всеобщее обозрение еще две тысячи лет назад. И это тоже называлось великой цивилизацией. И цивилизация ЭТО допускала. Так почему же сейчас в наш век…
Новости закончились, по телевизору начался эстрадный концерт. Олег Ильич тяжело поднялся с кресла. Скоро, наверное, вернется от массажиста Марина. Она пеняет ему, что он не ходит на массаж, не ходит в сауну. Мало гуляет с ней в этом чертовом парке, не ловит последнее осеннее солнышко на пляже – опять же вместе с ней, точнее, под ее неусыпным надзором.
В прошлый раз она рылась в его вещах. Устроила ему скандал, когда он без ее ведома уезжал в город. Она отыскала красные трусики-стринги нулевого размера, которые он купил для…
Девочка, мальчик – как мало разницы в НИХ в этом возрасте. Они все, независимо от пола, способны дарить наслаждение, сами того не ведая, сами о том не подозревая.
В этом тухлом городишке пропал мальчишка. А потом его нашли в яме, в лесу.
Где-то на этаже в соседних номерах гудел пылесос. Там шла уборка. Олег Ильич взял со столика ключ, пожалуй, надо прогуляться, дать горничной возможность все здесь прибрать, привести в порядок.
Он открыл дверь. И увидел Дашу Борщакову. Девочка, раскинув руки ласточкой, как маленький канатоходец, шла по узкой кайме ковровой дорожки. Она во что-то играла сама с собой. Может быть, в цирк?
Пятно солнечного света из окна номера упало на ковер. Даша остановилась, увидев возникшего перед ней в дверном проеме Олега Ильича. А у него сперло дыхание в груди, и сердце забилось, заухало. Девочка была одна. Темные волосы ее были распущены по плечам. Она действительно во что-то играла, улизнув от Маруси Петровны, занятой беседой по телефону со своей старой приятельницей. Она играла и для игры закуталась в вязаный кардиган – мамин или бабушкин, уютный и просторный. Полы его волочились за ней по полу, когда она шла вот так, вся вытянувшись в струнку, раскинув руки в стороны, стараясь не оступиться на своем воображаемом цирковом канате.
– Дашенька, – прошептал потрясенный Олег Ильич. И не узнал своего голоса – обычно вальяжный его тембр обратился в какое-то козлиное «мэ-э-э». – Дашенька… ты это что… ты здесь?
Девочка опустила руки, потом спрятала их за спину. Она стояла в центре солнечного пятна. Олег Ильич увидел ее раскрасневшиеся щеки, ее глаза, челку, упавшую на лоб.
– Ты одна? – проблеял он. – Хочешь… ко мне в гости? Посмотрим телевизор? Мультики?
– Мультов никаких нет, был «Летучий корабль», кончился, а по дивидишнику я уже все пересмотрела, надоело, – вздохнула Даша и доверчиво направилась в номер. Ей было скучно. И немного грустно. Хотелось в школу. Хотелось гулять на детской площадке. И хотелось с мамой куда-нибудь поехать – прокатиться на машине. Детская память так устроена: плохое быстро забывается. ПРО РИСУНОК Даша помнила, но одновременно уже почти перестала вспоминать.
– Вы тут живете? – спросила она деловито, по-взрослому. – Ничего себе. А это чья шляпа?
– Моей же… моя. – Олег Ильич мягко воровато коснулся Дашиного плеча.
ОНА была в его номере. Они были наедине. Она была само совершенство и соблазн. Он наклонился к ней, вдыхая запах ее волос. И тут вдруг… «ОНА ВЫРВЕТ ТЕБЕ СЕРДЦЕ. ОНА – ЕЕ МАТЬ ВЫРВЕТ ТЕБЕ СЕРДЦЕ СВОИМИ РУКАМИ, ЕСЛИ ТЫ ТОЛЬКО ПОСМЕЕШЬ…» – это произнес кто-то невидимый над самым его ухом.
Я ПОСМЕЮ. Я ДЕЛАЛ ЭТО И ПРЕЖДЕ И СДЕЛАЮ СЕЙЧАС. Я НЕ МОГУ… НЕВОЗМОЖНО ПРОТИВИТЬСЯ… Я ХОЧУ, Я…
Олег Ильич рывком приподнял Дашу под мышки и усадил на постель. Полы взрослого кардигана раскрылись. Он увидел ее коленки – она была в шортиках и в футболке. Девочка в шортиках, а может, мальчик с длинными волосами, с ресницами в полщеки? Маленькие детские сандалии. Эти миниатюрные сандалии привели Олега Ильича в неистовство.
– Знаешь, что мы сейчас с тобой сделаем? – прошептал он, уже почти не владея собой.
Даша удивленно уставилась на него. Олег Ильич наклонился, дыша ей в лицо. И тут дверь номера, который он впопыхах позабыл запереть, распахнулась, и на пороге возникла Марина Ивановна.
Увидела Дашу, сидящую на постели, увидела своего мужа – на коленях. А в коридоре уже слышались шум шагов, возбужденные громкие голоса: «Девочки нигде нет, ищите ее везде!»
Издав горлом совершенно невообразимый звук – то ли стон, то ли вопль ярости, Марина Ивановна как фурия налетела на мужа, рванула его, обмякшего, застигнутого врасплох, за ворот рубашки-поло, поднимая с колен. Буквально отшвырнула прочь. Потом, улыбаясь дрожащими губами, сказала девочке: «Там тебя мама ищет. Я скажу, что ты у нас».
Она открыла дверь и громко оповестила коридор, лифт, весь растревоженный поисками отель, Ольгу Борщакову, Игоря Хохлова, Романа Шапкина, Катю, Анфису, поднявшихся в спешке на второй этаж из холла:
– Дашенька у нас! Не волнуйтесь, она была с нами. Я встретила ее в коридоре и пригласила в гости, мы с мужем… мы очень любим детей.
Глава 25
ПРИЗРАК В КУДРЯШКАХ
Вроде бы все обошлось. Вроде бы ничего ТАКОГО и не случилось. Одна в большом отеле, Даша Борщакова вполне могла проявить известную детскую самостоятельность и заглянуть в гости к кому-то из постояльцев. Марина Ивановна Зубалова, открыв на шум дверь своего номера, сказала, что девочка у них.
Даша вышла, Ольга Борщакова взяла ее за руку.
– Спасибо, что присмотрели за ней, – поблагодарила она Марину Ивановну. – Извините за беспокойство.
– Что вы, ничего.
Вроде бы обычный разговор двух женщин. Только у одной – у матери – лицо серое от пережитого страха, а у другой взгляд какой-то уклончивый, фальшивый.
Позади Кати засопел Роман Шапкин. Он смотрел на Олега Ильича, стоявшего спиной к двери, лицом к окну. Когда они всей командой уводили Дашу, он даже не обернулся.
Катя и ЭТО мысленно положила в свою копилку наблюдений. Но, в общем-то, она была рада, что все так быстро выяснилось с этой «пропажей». Супруги Зубаловы выглядели людьми солидными, Анфиса вон их «счастливой парой» окрестила. И потом, они же были в номере вместе, когда пришла Даша, – так сказала сама Марина Ивановна.
– Ну, фея, пойдем, потолкуем с тобой об очень важном для меня деле, – Шапкин, совершенно как к взрослой, обратился к девочке, когда они все направились к лифту.
– А почему это я фея? – спросила Даша. Она доходила Шапкину до пояса.
– Да ты то исчезаешь, то появляешься, словно волшебная палка у тебя в руках, – Шапкин усмехнулся. – Мне вот не поможешь этой своей палочкой волшебной?
– А у тебя неприятности? – Даша как-то сразу стала с опером на «ты», хотя была девочка воспитанная и приученная взрослым говорить только «вы».
– Не то слово, Даш, сущие кранты.
Она дернула его за руку:
– Пойдем толковать.
– Вот сюда, пожалуйста, тут у меня уже проветрено, убрано, тут никто вам не помешает, – Борщакова распахнула перед ними дверь своего хозяйского люкса. – Рома, я…
– А ты, Оль, ни о чем не беспокойся, все выясним, – успокоил ее Шапкин.
Он с Дашей остался в номере, а они спустились вниз. Там Борщакову ждала сама не своя Маруся Петровна. И Ольга, не сдержавшись, дала волю накипевшему. Устроила своей престарелой тетке скандал: «Сколько можно повторять, тетя! Ты сама отказалась от услуг няни, и я пошла у тебя на поводу, а ты… тебе бы только телефон да телевизор, а на Дашку плевать – где она, что с ней. Ты живешь у меня в доме на моем иждивении и будь добра…»
Это было грубо и несправедливо. Настоящая выволочка при посторонних. Ольга Борщакова орала на тетку, как базарная торговка. Та сморщилась, заплакала. Весь ее стильный лоск соскочил в одно мгновение, и стало ясно, что это просто пожилая женщина – одинокая, больная, живущая приживалкой у богатой родственницы.
Катя и Анфиса ушли бы из холла, чтобы не слышать всего этого позорища. Но Катя должна была дождаться Шапкина.
– Чего она так старуху третирует, – возмущалась шепотом Анфиса. – Ну подумаешь, заболталась тетка по телефону. Вчера вон вообще с нами зарапортовалась… Кать, я спорить готова, что она сегодня по телефону приятельницам своим ту же сказку пересказывала, что и нам вчера. Мы были сто первые ее слушатели, подруги следующие на очереди. Нужно скидку делать на возраст, на склероз старческий, и вообще это… недостойно это со стороны Ольги так ее поносить при всех.
– Борщакова боится за дочку. Надо и ее тоже понять.
Читать бесплатно другие книги:
