...И грянул гром Незнанский Фридрих

Задумавшись, Ирина Генриховна даже не услышала, как щелкнула входная дверь в прихожей, и только в тот момент, когда ее окликнула Нина, спохватилась:

— Нинок? Я дома.

— А чего не встречаешь?

— Задумалась немного.

Едва успела убрать в бар бутылку с бокалом, как в комнату вошла Нина. Чмокнула мать в щечку, потянула было носом, но, видимо так ничего и не поняв, обняла мать.

— Как там папа? А то ведь от него ничего не дознаешься. Что ни спросишь, ответ один: «Все хорошо, прекрасная маркиза», а из госпиталя почему-то не выписывают.

Ирина вдруг поймала себя на том, что именно этими словами отговаривался Турецкий и с ней, когда она особенно допекала его вопросами. «Все хорошо…» А продолжают держать в госпитале, хотя ранение, казалось бы, незначительное.

Впрочем, она-то что понимает в хирургии?!

От этой мысли, даже несмотря на выпитый коньяк, ей стало окончательно тошно, и она решила завтра же пойти к заведующему отделением, чтобы поговорить с ним начистоту. А пока что…

— Есть будешь?

— Мама! Что с тобой? — удивилась Нина. — Естественно!

— Прости, сейчас разогрею.

Повернулась было, чтобы пойти на кухню, как вдруг что-то заставило ее задеть тему, о которой она никогда не говорила с дочерью:

— Прости за любопытство, Ниночка, но… у вас в классе мальчики травкой не балуются?

Нина удивленно уставилась на мать:

— С чего бы ты это, мама?

— Ну-у, видишь ли… у нас в Гнесинке…

— Ага, понятно, — хмыкнула Нина. — И ты вдруг забеспокоилась, что твоя подрастающая дочь…

— Упаси бог!

— В таком случае скажу тебе откровенно. Не только мальчики покуривают, но и девочек порой угощают. И должна сказать тебе, не только травкой.

У Ирины Генриховны широко раскрылись глаза, она уже забыла, зачем шла на кухню.

Ее дочь училась в довольно приличной школе, с охранниками и прочим наворотом, что иной раз даже родители учеников не могли пройти в здание школы.

Не очень-то уютно чувствовал себя этим вечером и Александр Борисович Турецкий. Во-первых, продолжала тревожить задетая пулей кость, время от времени напоминающая о себе почти зубной болью, а во-вторых… Пожалуй, именно это, второе, и не давало ему сейчас покоя.

Дело по факту исчезновения сына Марины Чудецкой, который среди наркоманов уже поимел кликуху Пианист, вдруг стало обрастать зловонной плотью, и теперь вряд ли кто смог бы поручиться, что оно закончится хеппи-эндом, как любит говорить нынешняя молодежь. А ведь именно на счастливый конец и рассчитывала несчастная мать Чудецкого, когда попросила Ирину переговорить со своим влиятельным мужем, чтобы тот, не поднимая волну, помог найти ее сына. И он «помог»!..

И теперь, если не удастся вытащить этого девятнадцатилетнего дурачка из той глубочайшей задницы, в которую он забрался по собственной дурости, то… что? А тогда убитой горем матери, которая в лучшем случае будет отправлять дорогие посылки на зону, а в худшем — справит поминки, не объяснишь, что во всем виноват только он сам, ее ненаглядный Дима, и никто другой. Ослепленная жгучим материнским чувством, она будет обвинять кого угодно в том, что случилось с ее сыном, но только не своего ненаглядного мальчика. Да и Ирина, ввязавшаяся в это дело, тоже хороша…

Пожалуй, именно этот фактор и волновал Турецкого более всего. Зная свою жену и ее отношение к жизни, он догадывался, что она, в отличие от той же Марины Чудецкой, будет винить в случившемся в первую очередь себя, и только себя. Не углядела, мол, недосмотрела. И в те дни, когда парень садился за инструмент, затянувшись предварительно косячком в мужском туалете, ей бы схватить его за шиворот да мордой провести по клавишам, а она… Влюбленная в декадентское течение российской культуры, представители которого могли позволить себе и травку, и порошок, она не видела в этом ничего страшного, тем более криминального — и даже принимала самое активное участие в студенческих диспутах на эту тему.

Додискутировались!

Впрочем, чего кулаками без толку махать, когда вся морда в крови?

Все еще сжимая в руке мобильник, по которому он только что разговаривал с Денисом Грязновым, Турецкий довольно резко повернулся на кровати и едва не вскрикнул от резанувшей боли. Пробормотав что-то нечленораздельное, полежал немного в полной неподвижности, когда боль отступила, осторожно повернулся на бок и так же осторожно свесил ноги с кровати.

Ступив босыми ногами на пол, убедился в том, что голова вроде бы не кружится, и осторожно прошлепал к тумбочке, на которой громоздился телевизор. Все так же осторожно нагнулся, достал из-за задней стенки тумбочки оставленную Меркуловым бутылку армянского коньяка, зубами вытащил пробку и прямо из горлышка, чтобы по палате не разлилось терпкое коньячное амбре, отпил несколько глотков. С прежней осторожностью поставил бутылку за тумбочку и, явно довольный собой, присел на стул.

Теперь уже можно было более спокойно обдумать создавшуюся ситуацию.

Когда решение созрело окончательно, достал из-под подушки распухшую от многолетних записей телефонную книжку, нашел номер заместителя начальника столичного Управления наркоконтроля, с которым у него сложились не только вполне нормальные служебные отношения, но и чисто человеческие, что на данный момент было особенно важно, и медленно, цифра за цифрой, набрал его. Пока шел сигнал, еще раз мысленно проговорил все то, что он будет вынужден выложить Замятину про Пианиста, то есть Чудецкого, и «Аризону», на которой, судя по всему, и завязываются все узелки. Про убийство Валерии Лопатко решил пока что умолчать. Этим делом занимался МУР, и еще неизвестно, имеет ли Чудецкий хоть мало-мальское отношение к этому убийству.

Наконец-то Замятин соизволил взять трубку, и, когда прорезался его голос, посаженный от непомерного курева, Турецкий пробасил:

— Господин полковник? Рад вас приветствовать. Турецкий беспокоит.

— Господи! Александр Борисович! Рад слышать. А то тут шепоток прошел, будто бы вы…

— Все это вражьи происки, — ухмыльнулся Турецкий. — Однако вынужден признаться, что пока нахожусь в Бурденко на излечении. Думаю, скоро выпишут.

— Может, помочь чем? — сразу же отреагировал Замятин. — Честное слово, только рад буду.

— Да вроде бы окружен таким вниманием, что даже выписываться отсюда неохота, — признался Турецкий. — Даже бутылка с коньяком за тумбочкой стоит. Так что спасибо за предложение. Выпишусь, обязательно еще одну разопьем.

— Тогда говори, что надо.

— Все той же помощи, Михаил Иванович. Вернее, прошу посодействовать моим коллегам из «Глории».

— Что-то связано с наркотиком?

— Да. Есть такой ночной клуб — «Аризона», так вот…

Турецкий уже хотел было рассказать про сверхталантливого пианиста Дмитрия Чудецкого, который попал на таблетки экстези в этой самой «Аризоне», будь она проклята, как вдруг невольно замолчал, уловив в трубке непонятное бормотание Замятина.

— Михаил Иванович… ты что, уже наслышан про этот клуб?

— Более чем. Впрочем, излагай… Когда Турецкий рассказал все то, что детективам «Глории» удалось узнать про Чудецкого, в связи с его исчезновением, Замятин какое-то время молчал, видимо пытаясь соотнести услышанное с той оперативной информацией, которую имел по «Аризоне», наконец произнес с хрипотцой в голосе:

— Насколько я догадываюсь, этот самый Чудецкий вляпался в более чем серьезную неприятность, и дай-то бог, чтобы это было не так. Теперь что касается этого дела. Сам понимаешь, прямо сейчас ничего конкретного я сказать не могу, потребуется выяснить кое-какие детали. Так что неплохо было бы, чтобы завтра в одиннадцать мне перезвонил твой Грязнов, и уже тогда… Думаю, что в интересах дела мне придется с ним встретиться.

— Что, настолько все серьезно с этим клубом?

— Да.

— И все-таки, — попросил Турецкий, — помоги!

— Сделаю все возможное, — пообещал Замятин. — Так что успокой жену, хлебни перед сном еще граммульку коньячку и, главное, не волнуйся.

Кроме самого хозяина просторного, довольно светлого кабинета за столом сидел молодой, щеголеватого вида блондин, которого полковник Замятин представил как капитана Сергачева, и, когда Грязнов с Головановым закончили уже более подробный и обстоятельный рассказ по разработке как самого Чудецкого, так и его связей, Замятин только пробурчал маловразумительное и вопросительно уставился на своего опера:

— Ну что скажешь, капитан? Сергачев пожал плечами:

— Откровенно говоря, товарищ полковник, мы представляли Пианиста совершенно иной фигурой.

— Слоном, конем или же офицером?

— Вроде того, — вздохнул капитан. — А он оказался всего лишь пешкой.

— Не говори, — позволил себе не согласиться Замятин. — Пешка пешке рознь. И этот ваш Пианист та самая пешка, которую кто-то желает продвинуть в дамки.

«Пианист…» — насторожился Голованов, вспомнив, что он ни разу за все время разговора не назвал Чудецкого его погонялом. А хозяин кабинета уже обращался к нему с Грязновым:

— Валера, — и он кивнул на Сергачева, — является старшим группы, которая занимается разработкой «Аризоны» и всего того, что крутится вокруг нее. Я имею в виду наркотики, и в частности экстези. Не скрою, в поле нашей проработки попал и Пианист, то есть ваш Чудецкий, однако то, что вы сейчас рассказали… Впрочем, капитан сначала введет вас в курс дела, ну а потом уже будем кумекать, как быть с нашим и вашим студентом дальше. Тем более что я обещал человеку, которого глубоко уважаю. Капитан!

— Постараюсь быть краток, — пообещал Сергачев и, уже обращаясь напрямую к гостям шефа, сказал: — На этот ночной клуб мы вышли по оперативной разработке, когда выяснилось, что постоянные клиенты «Аризоны» отдают предпочтение таблеткам экстези, которые, как впоследствии оказалось, там же и покупают. Причем по довольно сходной цене. Когда сделали химический анализ контрольной партии этих таблеток, то оказалось, что они несколько отличаются от тех колес, которые идут на Москву из той же Голландии, причем далеко не в лучшую сторону, и мы уже целенаправленно занялись разработкой каналов поставки этих таблеток в Москву. Причем выявлены они пока что только в «Аризоне».

Этот пижонистый блондин умел хорошо и кратко докладывать, и Грязнов с Головановым, даже не сговариваясь, спрогнозировали ему блестящее продвижение по службе. Перевалит за тридцать — и он уже господин майор, а там, глядишь, и до полковника наркополиции рукой подать. Короче говоря, растут кадры.

А будущий полковник продолжал излагать:

— Таким образом мы вышли на диджея «Аризоны» Василия Первенцева, по кличке Вассал, которому почему-то, — и на этом месте Сергачев сделал чисто мхатовское ударение, — очень приглянулся в общем-то совершенно невидный посетитель клуба Дмитрий Чудецкий. Кличка Пианист.

— Так чем же он интересен, этот самый Вассал? — не удержался, чтобы не спросить, Голованов, у которого на душе уже не просто кошки скребли, а было по-настоящему скверно.

— Простите, я еще не закончил, — сделал в его сторону кивок будущий полковник наркополиции. — Так вот, выяснилось, что именно Вассал, ближайший друг и правая рука Алекса, является тем самым каналом сбыта, через который таблетки экстези расходятся по клиентам этого клуба.

— То есть оптовик? — уточнил Грязнов.

— Совершенно точно.

— А кто таков Алекс? — хмуро поинтересовался Голованов, у которого все больше и больше портилось настроение.

— Алекс — это хозяин «Аризоны», Александр Чингизович Дебабов.

— Простите, Чингиз Дебабов — это тот?.. Сергачев покосился на своего шефа, видимо испрашивая его согласия, и, когда Замятин утвердительно кивнул, повернулся лицом к Грязнову.

— Да, сын того самого Дебабова, генерального директора компании «Нефтемагистраль».

— И выходит, что с ведома Алекса…

— Даже более того, — вмешался в разговор Замятин. — Мы владеем информацией, что он не просто крышует бизнес своего дружка Вассала, но и является непосредственным организатором этого бизнеса, корни которого уходят в Краснохолмск.

— Но ведь это Сибирь! — искренне удивился Грязнов, до сего момента уверенный, что таблетки экстези попадают в Москву только из Швеции с Голландией, да еще, пожалуй, из Польши.

— Совершенно верно, — кивком подтвердил Замятин. — Сибирь.

— Но если вам все известно, так почему же вы их не задержите? — с откровенным раздражением в голосе спросил Голованов. — Ведь каждый день промедления…

Он хотел бы сказать, что своевременный арест наркобарыг спас бы, возможно, не одного только студента Гнесинки, однако Замятин и без этого понял его.

— Возможно, в чем-то вы и правы, но… Слышали небось пословицу, что свято место пусто не бывает? Так вот, в нашем с вами случае тот же самый вариант. И задержи мы того же Вассала с его вассалятами, вскоре все бы вернулось на круги своя. Место Вассала занял бы очередной диджей, который уже в свою очередь оброс бы более мелкими наркодилерами, — и все по новой. А моя задача ухватить не только хвост этой змеи, тюрьмы и без того забиты мелкой шпаной от наркоторговли, но скрутить всю змею и в первую очередь ее голову.

— И что? — хмуро поинтересовался Голованов.

— Мы нащупали эту голову. И вот здесь-то, когда наступила завершающая часть операции…

Он замолчал, побарабанил кончиками пальцев по столу, и было видно, как на его скулах заиграли едва заметные желваки.

— Мне рекомендовал вас Александр Борисович, и поэтому буду с вами откровенен. — Замолчал было опять, не решаясь, видимо, чего-то сказать, и вдруг произнес, словно в воду холодную прыгнул: — Кстати, ваш Пианист жив и здоров и находится сейчас в Краснохолмске.

Наступившую после этих слов тишину нарушил все тот же Голованов:

— Я… я не понимаю вас.

— Постараюсь объяснить. Капитан!

Похоже, не ожидавший от своего шефа подобного поворота, Сергачев вскинул голову и, явно замешкавшись с ответом, что, видимо, было не в его правилах, торопливо заговорил:

— Мы уже давно ведем Вассала, практически выявили его сеть наркосбытчиков, которые в общем-то замыкаются на одном районе, и вот тут-то в поле зрения нарисовался ваш Пианист.

— Как наркодилер? — мгновенно отреагировал Грязнов.

— К счастью, нет. По крайней мере, никто не может утверждать, что он кому-то сплавлял экстези.

— Так отчего же тогда к нему столь пристальный интерес? Только потому, что он посещает этот клуб?

Сергачев презрительно хмыкнул:

— Если бы мы косились на всех, кто посещает ночные клубы, могу вас уверить, наша жизнь превратилась бы в сплошной мрак. А ваш студент…

Он явно заводился, и это было видно из того, как покраснели его уши.

— Погодь, капитан, не суетись, — властным движением руки остановил Сергачева Замятин. — А что касается Пианиста и прочих фигурантов этого дела… За то время, пока группа капитана вела Вассала и его шестерок, ребята успели узнать не только его образ жизни, но и натуру. И должен вам заметить, что натура эта препаскудная, несмотря на внешний лоск и показную доброжелательность. Далее. Знакомства он заводит только с нужными ему людьми, что, видимо, является установкой его хозяина, то есть Алекса. И это его сближение с вашим клиентом, непонятное пока для нас, заставило группу Сергачева обратить более пристальное внимание и на Пианиста.

— И что? — вырвалось у Голованова, который в этот момент даже помимо своей воли думал о Марине. Присутствуй она при этом разговоре и узнай, что ее Дима… неизвестно, чем бы дело кончилось…

Голованов даже плечами передернул, представив ее реакцию.

— Работаем, — односложно ответил Замятин. — Но одно могу сказать точно. Сближение Вассала со студентом Гнесинки произошло не без напутственного слова хозяина «Аризоны», и то, что они сейчас находятся в Краснохолмске, — это звенья одной цепи. Судя по всему, у Вассала с Алексом есть какой-то план относительно Пианиста, причем завязан этот план именно на краснохолмском экстези. Он покосился на Голованова, который проявлял гораздо больший интерес к его рассказу, чем Грязнов, и негромко добавил:

— До последнего дня я был уверен, что Пианист является активным колечком этой цепи, но после того что услышал об этом парне от вас…

— Считаете, что его решили использовать втемную? — подсказал Голованов.

— Скорее всего, да. И нужен он им именно как проводник краснохолмского экстези в той среде, в которой варится Пианист.

И снова Голованов вспомнил о Марине, которая надеялась на его силу и возможности Турецкого и была уверена, что они вернут ей сына.

— А в Краснохолмске… В Краснохолмске у вас есть какие-нибудь завязки?

Сергачев, к которому был обращен этот вопрос, покосился на своего шефа, и тот утвердительно кивнул.

— Есть и завязки. Если, конечно, вы хотите спросить, с кем конкретно будут контактировать в Краснохолмске Вассал с Пианистом.

— И кто же это? — не выдержал сергачевской тягомотины Голованов. Хотя, впрочем, и капитана можно было понять. Его группа провела многомесячную оперативную разработку, пытаясь вытащить на свет божий голову змеи, как довольно образно выразился хозяин этого кабинета, и открывать все карты первому встречному… Глупее, пожалуй, нельзя было и придумать.

Видимо сделав для себя лично какие-то выводы, в разговор вмешался Замятин:

— Я вижу, что вы заинтересованы в вашем клиенте не менее нашего, и я был бы рад, если бы мы сообща сумели не только вытащить его из этого дерьма, но и завершить всю операцию. Короче говоря, хотел бы предложить вам следующее…

После довольно неприятного, почти коммунально-скандального выяснения отношений с женой, которые вылились в уже привычные претензии, «что я лучшие годы тебе отдала, да и замуж выходила не за офицера-неудачника, превратившегося в никому не понятного детектива-охранника, а за молодого лейтенанта, мечтавшего стать генералом», последнюю ночь в Москве Голованов провел у Марины. Чудецкая не знала, на какой пуфик его усадить, когда он сообщил ей, что ее Дима жив и здоров, однако в силу своей непутевости, а также каких-то дополнительных обстоятельств, которые еще предстоит выяснить, пребывает сейчас в другом городе, и он, Голованов, завтра утром вылетает туда. Вылетает со своим товарищем, который должен будет его подстраховать.

— Так, может быть, и я… с вами? — робко попросила Марина. — Все-таки мать.

Однако, после того как он серьезно посмотрел на нее, разговоров на эту тему более не заводила.

Чувствуя его внутреннюю силу, на которую хотелось бы опереться любой женщине, а также его явное превосходство в знании того, что называется жизнью, она готова была полностью доверить ему судьбу своего сына, и это не могло не накладывать на Голованова еще большие обязательства.

«Господи, — размышлял он, лежа на широченной постели и уставившись неподвижным взглядом в темный еще в этот предутренний час потолок, — отчего в этой жизни все через задницу? Жена с восьмилетним образованием и незаконченным медицинским училищем едва ли не с дерьмом тебя сравнивает, уверовав в то, что ты полный неудачник по жизни, а довольно образованная, интеллигентная женщина, которую уже лет десять как бросил муж и которая всего в этой жизни добилась самостоятельно, а добилась она немалого, сумела разглядеть в нем нечто такое, что заставляет и его самого по-новому смотреть на себя. И почему не наоборот? Ведь когда они познакомились с нынешней женой, а было это чуть ли не двадцать лет назад, она вроде бы тоже любила его, а на деле ничего не вышло…»

Неудачник… дерьмо и пьяница, хотя он никогда не злоупотреблял этим зельем да и не мог злоупотреблять… отставник, ничего не добившийся в жизни…

Эти эпитеты все чаще срывались с уст жены, и она уже не стеснялась в выражениях даже при дочери, хотя той было откровенно жаль отца.

«А может, — тяжело вздохнув, размышлял Голованов, — все хорошее, как и хорошая живопись, видится на расстоянии, а все плохое и наносное — в упор?»

Покосившись на мирно посапывающую Марину, Голованов прикрыл легким одеяльцем матово-бледную в лунном свете обнажившуюся ее грудь и осторожно, чтобы не нарушить умиротворенный предутренний сон, легко соскользнул с кровати и босиком прошлепал на кухню.

Наполнил водой чайник, достал из шкафчика заварку и тяжело опустился на край мягкого уголка, продолжая думать о своем дальнейшем житье-бытье.

Еще днем, в телефонном разговоре с Мариной, когда он сказал ей, что перед отлетом в Красно-холмск ему надо хотя бы на часок-другой заехать к себе домой, она восприняла это с откровенной ревностью. Почему? Неужели уже дошло до этого?..

По легенде, разработанной в ведомстве Замятина, Голованов, прекрасно владевший немецким языком, превращался в немецкого предпринимателя российского происхождения, которого сопровождал в поездке по России телохранитель Агеев. Однако все документы, включая и липовую ксиву, можно было получить только в день отлета, и в два часа пополудни, как и было оговорено, Голованов с Агеевым переступили порог уже знакомого кабинета. Поднявшийся навстречу полковник с нескрываемым интересом осмотрел прикид уже немолоденьких детективов «Глории» и прицокнул языком, явно довольный увиденным. «Господин Голованофф» со своим «телохранителем» вводились в завершающую стадию разработанной в Москве операции, и от того, насколько правдоподобно они сыграют свои роли, зависело очень многое.

— Прошу, господа, — хмыкнул Замятин и тут же распорядился насчет кофе. — Чаю не предлагаю, — извинился он. — Крепенького «купчишку» немцы не пьют, а ополоски гостям предлагать не в моих правилах.

Предприниматель с телохранителем по достоинству оценили заботу полковника наркополиции.

Пока секретарша готовила кофе, Замятин выложил на стол два конверта с документами и в знак внимания поднял руку:

— Ну что касается вашей ксивы, то с ней вы и в дороге можете ознакомиться, а сейчас главное.

Он задумчиво потер кончиками пальцев переносицу, словно решая сам для себя, что же на самом деле является главным, а что второстепенным в разработке московско-краснохолмской операции, и тяжело вздохнул.

— Прошедшей ночью в Москве убиты владелец престижного ночного клуба и диджей также довольно известного среди московской богемы ночного клуба. И эти два убийства, совершенные, судя по почерку, одной и той же бригадой киллеров и завязанные в единую цепочку, дают пищу для довольно серьезных размышлений.

— Захват потенциальной территории? — предположил молчавший до этого Агеев.

— Совершенно точно.

— И вы считаете, что эти два убийства — заказ хозяина «Аризоны»?

— С некоторым уточнением, — немного подумав, ответил Замятин. — Московское поле для краснохолмского экстези расчищает не только господин Дебабов, который уже давно присматривается к особо престижным ночным заведениям, но и его напарник по наркобизнесу Николай Похмелкин, сын вице-губернатора из Краснохолмска, Ник. И в этом случае, как мне кажется, становится понятным и вполне объяснимым интерес к Чудецкому, проявленный не только Вассалом и его прямым хозяином, но и господином Похмелкиным.

— Вербовка Пианиста как еще одного поставщика экстези из Краснохолмска в Москву?

— Не совсем так. Ваш Дима Чудецкий интересен хозяину краснохолмского экстези как профессиональный музыкант, возможно даже еще одна восходящая звезда на российском небосклоне, через которого можно будет значительно расширить сеть тех элитных ночных клубов и столь же элитных дискотек, куда пока что закрыт доступ доморощенному краснохолмскому товару.

— А что, разве в этих ночнушках… — перебил было Замятина Агеев, однако хозяин кабинета остановил его движением поднятой ладони:

— Не сомневаюсь, пользуются и сейчас. Однако тот экстези, который продается сейчас в большинстве ночных клубов и дискотек, это таблетки европейского производства, они более дорогие, нежели краснохолмские, но лучшего качества, и этот фактор не могли не просчитать все те же господа Дебабов с Похмелкиным.

— И, выходит, Чудецкий?..

— Совершенно точно, — подтвердил догадку Голованова Замятин. — А при подобном раскладе несколько меняется и ваша роль в краснохолмской операции. Как мне кажется… Впрочем, не буду загадывать, к добру это не приводит. Сами осмотритесь на месте. Но учтите, координатором всей операции остается капитан Сергачев, он уже вылетел в Краснохолмск, и все наиболее острые вопросы будете согласовывать непосредственно с ним. Номер в гостинице вам уже забронирован — спаренный люкс в том же отеле, где остановились Вассал с Чудецким.

Агеев невольно покосился на Голованова. Что и говорить, контора полковника Замятина веников не вязала, а если уж и вязала, то исключительно качественные. Такие, чтоб до косточек пропаривали. Теперь, когда стал понятен общий рисунок разработанной операми завершающей стадии операции, оставалось уточнить кое-какие детали, и можно было ехать в аэропорт.

— Сергачев остановился в этой же гостинице?

— Упаси бог! Он сейчас на съемной квартире.

— А как же связь?

— Насчет этого можете не волноваться.

Глава седьмая

Сбрасывая скорость, самолет вырулил к залитому огнями зданию аэровокзала, в дверях которого уже толпились встречающие, вперемежку с ненавязчивым российским сервисом в лице частных извозчиков, уже давно заменивших городское такси, и едва Голованов с Агеевым переступили порог аэровокзала, как к ним тут же подскочил довольно шустрый представитель частного извоза.

— В город?

— Ну и что с того? — покосился на него не очень-то разговорчивый в этот поздний час Агеев.

— Как — что? — вроде бы обиделся водила. — Такси к вашим услугам. Берем недорого, зато все по высшему классу. Могу доставить в любую точку города. — Замолчал было, однако тут же выдвинул еще один немаловажный, как ему, видимо, казалось, аргумент в свою пользу: — Без проблем.

— И сколько это «недорого» стоит? — поинтересовался прижимистый Агеев, готовый торговаться до последнего червонца, чтобы уже завтра пустить этот самый червонец в распыл, то есть на пиво.

— Ну-у, договоримся, думаю. Тем более что в накладе не останетесь, до города прокачу с ветерком. «Вольво». Только что из ремонта.

Агеев покосился на Голованова, все еще сомневаясь, стоит ли доверяться в чужом городе столь шустрому хозяину «вольвочки», которая тем более только что вышла из ремонта, в который она попала, судя по всему, из-за излишней прыткости своего хозяина. А тот уже косил краем глаза на двоих рослых, бритоголовых парней с хмурыми рожами, в намерении которых мог засомневаться только полный дебил, забывший, что ему повезло жить в обновленной России.

— Ежели, конечно, сговоримся, — начал было торговаться Агеев, однако прилипчивый, как репей, хозяин «вольво» уже обращался к импозантному Голованову:

— Всеволод Михайлович! Кончаем торговлю! Видите двоих мордоворотов? Так вот, они по мою душу идут. Чтобы хлеб у них не отнимал. Все, поехали!

До чертиков уставший и оттого несколько заторможенный Агеев округлил было глаза на приближавшихся парней, но его тут же подтолкнул в бок Голованов, и они, подхватив ручную кладь, двинулись к стойке с транспортной лентой, чтобы получить свой багаж. Мордатые и рослые хранители местных традиций двинулись было за ними, чтобы в конце концов наказать зарвавшегося чужака, но, видимо, посчитали, что еще успеют сломать ему пару ребер, и вернулись к выходу на летное поле, где в этот момент появилась еще группа прилетевших в Краснохолмск.

— Так чего ж ты мозги нам компостировал? — с явной обидой в голосе пробурчал Агеев. — Недорого стоит… прокачу…

Краснохолмский коллега замятинских оперов удивленно покосился на худощавого Агеева.

— Так что же мне вас, по радио, что ли, объявлять прикажете? Приказано было доставить вас в гостиницу, я и доставлю. Кстати, позвольте представиться. Лейтенант Дронов. Александр Сергеевич. Но можно просто Саша.

В машине, когда они подошли к припаркованному у бордюра «вольво», их ждал еще один сюрприз. На заднем сиденье дремал Сергачев, моментально вскинувшийся, едва открылась дверца.

— С прибытием! Думали уж, что не дождемся вас.

Голованов невольно улыбнулся. Все-таки приятно увидеть в чужом городе знакомое лицо, пусть даже это будет капитан, истово стремившийся занять свое собственное, но вполне достойное место под солнцем.

— Может, кофейку желаете? — предложил между тем Дронов. — Я с собой целый термос прихватил. С бутербродами.

— Неплохо бы по стаканчику, — с благодарностью отозвался Голованов, поудобнее размещаясь рядом с Сергачевым. — А то от водицы, что дают нынче в самолетах, в животе бурчит…

Когда машина вырвалась на свободное в этот час шоссе, Сергачев произнес негромко:

— Гостиница почти в самом центре, и довольно неплохая, так что, думаю, будете довольны. Но не в этом дело.

— Да, конечно, — механически отозвался Голованов, невольно прикидывая, о чем мог думать сын Марины Чудецкой, с каким чувством ехал по этому шоссе в город, если, конечно, его бегство из Москвы действительно связано с убийством Валерии Лопатко? Однако тут же повернулся лицом к Сергачеву: — Да, я слушаю вас.

— В этой же гостинице остановились и Вассал с Пианистом, — продолжил Сергачев. — И ваша главная задача — расположить эту парочку к себе и войти с ними в контакт. Они также проживают в двухместном полулюксе, который находится почти напротив вашего номера. Ну а дальше… дальше будем смотреть по обстановке.

— С ними уже работают?

— Естественно. Однако возникли проблемы с наружкой. — Сергачев замолчал и тронул рукой плечо Дронова, который все это время держал на спидометре сто двадцать. — Саша!

— Да, конечно, — кивнул лейтенант и тут же вписался в разговор: — Эти двое, я имею в виду Вассала с Пианистом, гости Похмелкина-младшего, то есть Ника, а он поимел в последнее время привычку пускать за своими подельниками собственную службу безопасности, дабы быть уверенным, что они не притащили за собой хвост. Причем в его службе безопасности довольно толковые мужики из бывших оперов, и есть опасность, что они могут засечь нашу наружку. А это, сами понимаете, может привести к провалу всей операции.

Замолчал было, всматриваясь в стелющееся перед ним черное полотно шоссе, и устало закончил:

— Так что приходится работать едва ли не на лезвии ножа.

Он замолчал — и в салоне иномарки наступила не очень-то комфортная тишина, которую нарушил все тот же лейтенант:

— Однако, несмотря на то что эти двое под постоянным контролем со стороны людей Ника, нам все-таки удалось нащупать их привычки, которые, как мне кажется, можно будет как-то использовать для сближения с ними.

— Та-ак, — заинтересовался Голованов. — И в чем же они проявляются?

— Ну, во-первых, они буквально каждый вечер спускаются в ресторан, в котором после часа ночи начинается дискотека, и выползают оттуда уже под утро. Спят до одиннадцати и поднимаются на третий этаж, в буфет, чтобы уже пивком привести себя в норму.

— Что, и Пианист тоже? — не удержался, чтобы не спросить, Голованов.

Все так же всматриваясь в ночное шоссе, лейтенант утвердительно кивнул, подумал немного и непроизвольно пожал плечами:

— Ну! И он тоже. А чего тут удивительного?

«И действительно, — невольно хмыкнул Голованов, — чего удивительного в том, что, вместо того чтобы ходить по утрам в Гнесинку и совершенствовать технику исполнения фуг Баха, этот вундеркинд тусуется ночами на дискотеке, а по утрам сосет краснохолмское пивко, выводя себя из препаскудного состояния то ли начинающейся ломки, то ли похмелья?»

Однако вслух спросил:

— На дискотеке их тоже пасут?

— Естественно.

— Ну и что, Пианист с наркотой не перебирает?

Лейтенант пожал плечами:

— Проследить, конечно, довольно трудно, но, судя по его состоянию, порой таблеткой экстези заправляется.

— А как насчет травки?

— Эта гадость всегда с ним. «Даже так? — неприятно удивился Голованов, которому впаривали в Москве, будто Дима Чудецкий только изредка, форса ради позволяет себе выкурить сигаретку-другую. И резюмировал сам для себя: — Видать, нервничает вундеркинд, сильно нервничает. И чтобы хоть как-то приглушить эту свою нервозность, днем сосет косячок за косячком, а уже ближе к ночи заправляется таблеткой экстези».

Голованов хотел было спросить, не проявлял ли себя Пианист еще как-нибудь, однако его опередил Сергачев:

— Что, нервничает наш клиент? И снова лейтенант невразумительно пожал плечами:

— Если вы о Пианисте, то я бы не сказал, что он нервничает, и в то же время… Понимаете, скукоженный он весь какой-то. Словно давит его что-то, постоянно что-то грызет. И держится он, как мне показалось, только на травке да на колесах.

«Давит его что-то… — чисто механически зафиксировал Голованов. — Но что?»

Впрочем, ответ напрашивался сам собой, и был он не в пользу сына Марины Чудецкой.

Убийство или соучастие в убийстве Леры Лопатко, паническое бегство из Москвы… При таком раскладе не только скукожишься, но и веревку впору намыливать.

Голованов вспомнил заплаканное лицо Марины, ее широко открытые глаза, полные боли, и вдруг поймал себя на том, что все чаще и чаще думает о ней как об очень близком человеке, хотел он того или нет. А она… она не представляет свою жизнь без сына.

— Они уже имели с кем-нибудь контакт? — негромко спросил Голованов. — Я имею в виду вне дискотеки.

— Да, причем буквально на второй день, как прилетели в Краснохолмск. Похмелкин прислал за ними машину, и они о чем-то толковали более двух часов. Разговор проходил в его офисе, так что прослушать его не представлялось возможным. Однако, судя по дальнейшему поведению Вассала, им приказано жить в гостинице, и они ждут какой-то команды со стороны Ника.

«Или же каких-то событий в Москве, положительное решение которых подтолкнет Похмелкина-младшего на более активные действия, — вспомнив последний разговор в кабинете Замятина, подумал Голованов. — И события эти, судя по всему, развиваются в нужном для Ника русле».

— А что Пианист, участвовал при том разговоре?

— Да. После чего целые сутки отлеживался в номере. Переживает, видимо.

Прибавив газу, лейтенант обогнал неторопливо ползущий по шоссе трейлер и, уже ни к кому конкретно не обращаясь, произнес, ухмыляясь:

— Кстати для информации. Гостиница, где остановились москвичи и где вам также забронирован номер, принадлежит все тому же Нику. Однако это только малая часть того, чем он и все семейство Похмелкиных владеет в городе.

— То есть все схвачено и за все уплачено?

— Ну, положим, я лично не уверен, что за все уплачено, а вот что Ником и его папашей в городе все схвачено — в этом можете не сомневаться.

Голованов уважительно хмыкнул. При таком раскладе да решиться пойти против сильных мира сего — для этого надо было иметь или совершенно безумную голову, или… или что-то такое, о чем давно забыли в России.

Страницы: «« « 12345678 » »»