...И грянул гром Незнанский Фридрих

Глава девятая

Осторожно и довольно интеллигентно, чтобы не показаться особо назойливым, Агеев стукнул костяшками пальцев по дверной филенке, прислушался и стукнул еще раз, но уже более настойчиво. В номере напротив продолжал бубнить включенный телевизор, и Филипп уже хотел надавить плечом, как вдруг за дверью послышался негромкий мат, чьи-то шаги и грубый, раздраженный голос:

— Кто? Агеев откашлялся:

— Извините, ради бога, но это… это сосед ваш, из номера напротив.

— Ну и чего? Вживаясь в роль, Агеев пожал плечами:

— Да вроде бы ничего особенного, но… Может, откроете?

За дверью снова послышался раздраженный, негромкий матерок, и Агеев уж подумал было, что придется уйти несолоно хлебавши, как вдруг дверь приоткрылась — и в щели нарисовалась угрюмая физиономия Вассала. По его настороженным глазкам было видно, что он ожидает какого-то подвоха, однако, прощупав незнакомого мужичка вопросительно-изучающим взглядом и покосившись на приоткрытую дверь номера напротив, что, видимо, его вполне успокоило, он несколько расслабился и уже более спокойным тоном произнес:

— Извините. Но сегодня… все утро… то менты какие-то с проверкой документов, то беготня по этажу… Спрашиваю, в чем дело, а мне говорят, будто азера какого-то замочили. Да лично по мне, хрен бы с ним, с этим азером!

— Вот-вот, — поддакнул ему Агеев. — Мы тоже едва собрались в буфет спуститься, как вдруг этот штатский, а с ним три мента при автоматах.

Вспомнив старшего лейтенанта и стволы автоматов, которыми его подталкивали в спину, Филиппу даже не надо было искусственно заводиться, чтобы более убедительно сыграть свою роль.

— Едва ли не на пол мордами положили, когда шмонали по карманам да проверяли документы! — искренне возмущался Агеев. — Я-то сам ничего, привыкший к подобным ситуациям, хотя тоже радостного мало было, но мой хозяин…

— Хозяин? — удивился Вассал.

— Ну! — утвердительно кивнул Агеев. — Мы в номере напротив остановились, этой ночью из Москвы прилетели. Хозяин мой русский немец из Германии, он в деловой поездке по России, ну а я при нем телохранителем. И представляешь?.. Такой пассаж в первый же день поездки!

Он чертыхнулся и презрительно произнес:

— А потом еще удивляются в правительстве, отчего бы это иностранцы опасаются инвестировать свои денежки в нашу экономику? Да после такого приема…

Исподволь наблюдая за реакцией Вассала, Агеев не мог не похвалить себя мысленно — московский диджей не только оттаивал, но и явно заинтересовался соседями напротив.

— И чем он занимается, этот твой немец?

— Химическое производство. Директор по инвестициям химической коммерческой компании.

— А к нам-то зачем приехал?

— Так я же тебе и говорю: пощупать наш рынок и по возможности наладить партнерские связи. Короче говоря, толковый мужик, — подытожил Агеев, — хотя родился и вырос в России. Сам-то он из поволжских немцев будет.

Вошедший в роль Агеев мог бы говорить еще и еще, но уже и без того было видно, насколько заинтересовался «толковым немецким мужиком» Вассал.

— Так ты чего стучал-то? — уже на правах доброго хозяина спросил Вассал, пошире открывая дверь и жестом руки приглашая гостя в номер.

— Да ты понимаешь, какая фигня получается, — усмехнулся Агеев, входя во вполне приличный спаренный полулюкс. — После той нервотрепки, что нам утром менты преподнесли, мой немец кофейку захотел, а в буфете такое пойло из желудей, что не приведи господь. А у нас свой есть, он из Германии баночку привез.

— Так в чем же дело?

— В кипятке! Понимаешь, кипятильник забыл в Москве. Так вот и хотел спросить насчет кипятильничка. Нету, случаем?

— Делов-то! — засмеялся Вассал. — Конечно, есть.

— Так, может…

— Дам, но с одним условием, — опередил Агеева Вассал. — Приглашаете на кофе. Тем более что у нас есть бутылка коньяку.

— А ты разве здесь не один?

— С товарищем. До сих пор прийти в себя не может после этих ментов.

— Годится, — согласно кивнул Агеев. — Думаю, мой немец против не будет.

— А он по-русски лопочет? Агеев как на больного покосился на Вассала:

— Говорю же тебе: мужик родился и вырос в России, поволжский немец. А когда его родителям выпала возможность перебраться в Германию, все слиняли. Короче говоря, не хуже нас с тобой изъясняется. Так что давай свой кипятильник, и через пятнадцать минут ждем с бутылкой коньяку у себя.

Уже стоя в дверях, Агеев еще раз принюхался к специфическому запаху, которым, казалось, был пропитан весь номер. Пахло жженым лавровым листом.

На тех фотографиях из семейного альбома Чудецких, которые Марина показывала Голованову, рассказывая о своем Димке, в объектив фотоаппарата смотрел веселый, полный жизненной энергии парень, с интеллигентным, одухотворенным лицом, а сейчас… Если бы Голованов не знал, что тот Дима Чудецкий и сидевший в глубоком кресле Пианист — один и тот же человек, он бы не поверил.

Вяло поддерживая общий разговор, перед ним сидел чем-то страшно удрученный, затюканный, сникший молодой старикашка с совершенно невыразительными глазами, которому можно было положить с первого прикида и тридцать, и сорок, и шестьдесят годков одновременно. И только пальцы рук, тонкие, нервные и в то же время сильные, выдавали в нем того музыканта, фотографии которого украшали теперь жизнь его матери.

«Бог ты мой! — мысленно заводился Голованов, время от времени поглядывая на Чудецкого. — Что ж с тобой сотворили такое, что за короткое время ты сам на себя непохож стал? Или, может, совесть гложет, что от матери сбежал? А может, и не от матери вовсе? А от того, что в Москве натворил? Ну же, колись, урод!»

Однако «урод», как в сердцах обозвал его Голованов, не кололся и только кофе сосал с коньяком, уставившись опустошенными глазами в журнальный столик. И от этого его тупого молчания, которое так не вязалось с тем Димкой Чудецким, о котором рассказывала его мать, Голованов заводился еще больше. В какой-то момент в голове даже мелькнула предательски-спасительная мыслишка: а не скрутить ли прямо сейчас этого козленка да не умыкнуть ли его ближайшим рейсом в Москву, к матери, от греха подальше, однако тут же осадил не в меру разбушевавшуюся фантазию. Слишком много было завязано на этой парочке, чтобы столь опрометчиво поступить с Пианистом.

За все это время Голованов впервые мысленно назвал его Пианистом и едва удержался, чтобы не выругаться вслух. Он не знал, на что надеялся Вассал, когда тащил парня в Краснохолмск, однако даже на первый взгляд Чудецкий едва ли подходил на ту роль, которую ему отвели Алекс с Ником.

«Впрочем, — сам с собой спорил Голованов, — Дебабову с Похмелкиным виднее. Возможно, именно такой Пианист им сейчас и нужен. Чтобы полностью затянуть на его шее веревку. Ну а дальше… дальше видно будет. Глядишь, и оклемается».

Задумавшись, Голованов даже не разобрал, о чем его спросил Вассал, представившийся при знакомстве своим настоящим именем, и он виновато покосился на своего «телохранителя», который в этот момент обносил гостей коньяком:

— Извини, я не понял.

— Василий спрашивает, как скоро мы возвращаемся в Москву, — «перевел» Агеев.

Вассал утвердительно кивнул, и Голованов еще раз мысленно отметил профессиональный нюх оперов полковника наркополиции Замятина, которым была поручена разработка легенды «немецкого гостя». Вассал, видимо хорошо знавший слабые места в производстве краснохолмского экстези, кажется, полностью заглотнул крючок с наживкой, и теперь уже им с Агеевым важно было не упустить нить разговора.

— Пока что точно не знаю, но, думаю, сразу же, как только нащупаю что-то серьезное для своего бизнеса в Сибири. В Москве мне было рекомендовано как следует осмотреться именно в Краснохолмске, но если здесь ничего серьезного не будет… В общем, буквально днями собираемся провести переговоры с областной администрацией и, возможно, уже на этой же неделе вылететь в Свердловск.

— В Екатеринбург? — видимо, чисто автоматически поправил немца Чудецкий.

— Да, в Екатеринбург, — подтвердил Голованов. — Но я, знаете ли, по старой советской привычке Свердловском продолжаю называть.

— Да какая в принципе разница, — отмахнулся Вассал, — Свердловск или Екатеринбург? Главное — зачем вам это нужно, если половина химической промышленности Сибири сконцентрирована в Краснохолмской губернии!

— Бизнес… — Голованов пожал плечами. — И я лично, и мои компаньоны хотели бы инвестировать такое дело, которое уже через год принесло бы определенные дивиденды. А что касается всяких разных прожектов на пятилетку и более, как это было при советской власти, то мы в это дело не верим.

— Так вот я и говорю, — мгновенно подхватил Вассал, — зачем вам в несчастный Свердловск лететь, где уже все давным-давно прихвачено, если все то же самое, причем гораздо более надежное, вы можете иметь в Краснохолмске? Кстати, то же вы услышите и в областной администрации.

— Слова, — скептически ухмыльнулся Голованов. — Всего лишь слова!

— Почему же так сразу? — вспыхнул Вассал, видимо пожелавший отхватить и свой кусок навара от более чем перспективной связки Николая Похмелкина с немецким предпринимателем. — Я вас знакомлю с очень крупным предпринимателем, сыном вице-губернатора, в руках которого сосредоточена вся кожевенная и обувная промышленность края, и вы уже сами будете смотреть, слова это или все-таки деловое предложение.

Подобное, к тому же столь неожиданное, предложение должно было произвести на «немца» серьезное впечатление, и в номере повисла мхатовская пауза.

— Что, не верите, что у нас могут быть столь влиятельные друзья? — как бы обиделся Вассал. — Кстати, вы, видимо, не знаете, но эта гостиница также принадлежит моему другу и на сегодняшний день является лучшей в городе.

Он замолчал было, однако тут же вскинулся снова:

— И остановиться в этих номерах может далеко не каждый. Вам прямо из Москвы номер бронировали?

— Да, помощник господина Вольского.

— Ну вот, — развел руками Вассал, — как говорится, этот факт комментариев не требует.

Голованов молчал, видимо оценивая предложение своего молодого друга. Молчал и Агеев, вопросительно уставившийся на своего хозяина. Наконец Голованов поднял голову и негромко произнес:

— Откровенно сказать, предложение заманчивое, если все это действительно так. К тому же можно будет обойтись без вашей бюрократической волокиты, если работать напрямую, а это тоже немаловажный факт…

— Так и я о том же говорю, — подсуетился Вассал. — И если вы с очень влиятельным господином Похмелкиным…

Войдя в раж, он уже называл Ника «господином Похмелкиным», однако вынужден был тормознуться, остановленный вопросом «телохранителя»:

— Извини, Василий, но я в Германию не уезжал, всю жизнь проработал в России и знаю, что, будь хозяином этой гостиницы такой человек, как ты говоришь, нам бы по утрам руки не выламывали и стволом автомата в спину не тыкали. Так что извини. Это я к вопросу о влиянии.

Вассал развел руками:

— Веришь, не знаю, что и думать по этому поводу. Гниль какая-то. Пытался дозвониться Николаю, мобила не отвечает. Позвонил в его офис, сказали, что он до вечера будет занят, и просили перезвонить не раньше семи.

— Вечера?

— Естественно.

Агеев посмотрел на часы — у них еще оставалось время, чтобы допить коньяк и уже вдвоем обсудить столь скоропалительное предложение Вассала.

А Дима Чудецкий продолжал сосать великолепный армянский коньяк, словно хотел спрятаться в коньячную оболочку и забыть все то страшное, что привело его в эту гостиницу, в этот город.

Когда гости наконец-то ушли к себе, Голованов включил телевизор и повернулся к Агееву:

— Ну и что ты думаешь относительно нашего разговора?

— Кажется, клюнул.

— Вот и я о том же. И если «влиятельный» господин Похмелкин действительно замышляет промышленное производство экстези, то на это дело клюнет и он. И первое, о чем он заговорит, о том, сможет ли мой концерн поставлять ему те компоненты, которые необходимы для производства колес и с которыми сейчас большой напряг в России?

— Но ведь это же слишком открыто, — засомневался Агеев.

— Не скажи. Скажем, тот же уксусный ангидрид нужен как для производства колес, так и для кожевенной промышленности.

В начале восьмого раздался телефонный звонок — и, когда Агеев снял трубку, послышался бодрый голос Вассала:

— Филипп? Слушай сюда! Хозяин дома?

— А где же ему еще быть, ежели я здесь? — пробурчал Агеев, смирившийся ради праведного дела с «Филиппом».

— Могли бы сейчас зайти к нам?

— А что? Что-нибудь серьезное намечается?

— По пустякам не стал бы тревожить.

— Тоже верно, — согласился с ним Агеев. — Сейчас будем.

Когда они вошли в номер напротив, то были приятно удивлены сервированным столиком, посреди которого стояло две бутылки все того же коньяка армянского разлива. В кресле с прежним угнетенным видом сидел Чудецкий, а напротив с мобильником в руке стоял явно довольный Вассал.

— Прошу к столу, — пригласил он.

— Зачем, господа? — попробовал было отказаться «немец российского разлива», однако Вассал уже совал ему в руку свой мобильник.

— Об этом потом, а сейчас… — и он показал глазами на мобильник, — Николай Валерьянович хотел бы с вами переговорить.

Что и говорить, этот жучила умел обтяпывать свои делишки. Быстро, ловко и без особой натуги.

— Николай Валерьянович — это…

— Да. Господин Похмелкин. Пожалуйте. Плиз, — зачем-то добавил Вассал по-английски.

В трубке послышался довольный хрюк и уже следом за ним приятный баритон:

— Не обращайте на Василия внимания, господин Голованофф. Он настолько рад знакомству с вами, что готов изъясняться даже по-китайски. Простим ему.

— Да, конечно. — Голованов расцвел в улыбке, прогоняя в памяти весь тот час, в течение которого они утюжили тему с Вассалом. Он хорошо помнил, что представился своим соседям по этажу «Головановым», и этот «Голованофф», как было записано в его паспорте, говорил о многом. Хозяин «Атланта» не поленился проверить, кто на самом деле живет в спаренном люксе, а это значило, что он действительно клюнул на «гостя из Германии». — Господин Похмелкин, Василий говорил мне, будто вы…

— Именно об этом я и хотел с вами переговорить, — мгновенно отреагировал Ник. — Думаю, мое предложение должно заинтересовать вас и вашу компанию.

— Да, Василий уже намекал мне. И если ваше предложение будет действительно интересным…

— Можете не сомневаться.

— Рад слышать. И когда вы предлагаете?

— Когда?.. — хмыкнул Похмелкин-младший. — Хотелось бы, естественно, познакомиться с вами прямо сегодня, однако, к моему великому сожалению…

Он умел изъясняться, этот господин Похмелкин. Видимо, не прошли даром уроки Похмелкина-старшего, когда тот впаривал своим избирателям развесистую клюкву.

— Давайте договоримся так. Буду звонить вам в двенадцать. Вас это устроит?

— Буду ждать.

Голованов передал мобильник явно довольному Вассалу, и тот широчайшим жестом пригласил их к столу.

— Удобно ли? — засомневался Голованов, покосившись на своего «телохранителя». — Я, конечно, не понаслышке знаю о русском хлебосольстве, но-о… столь дорогой стол… Вы и без того на коньяк уже потратились.

— Ах, прекратите! — артистическим взмахом руки остановил красноречивый изыск «немца» Вассал, даже не пытавшийся скрыть своих чувств. — Будем у вас в Германии, надеюсь, и вы нас угостите. А пока что вы наш гость. — Он засмеялся и добавил: — К тому же, полагаю, надо закрепить нашу дружбу.

Этот жучила брал быка за рога, и Голованову оставалось только переглянуться с Агеевым. Тот пожал плечами. Мол, вы хозяин — вам и решать.

— Хорошо, — наконец-то сдался «господин Голованофф».

На этот раз стол вел прирожденный диджей Василий Первенцев, артистически рассказывая еврейские и детские, армянские и солдатские, да и просто смешные анекдоты, и только Чудецкий все так же уныло сидел за столом, поглощая при этом рюмку за рюмкой и, видимо, совершенно не ощущая вкуса коньяка. И естественно, что гости не могли не обратить на это внимания.

— А почему наш Дмитрий такой кислый сегодня? — с оттенком отеческой заботы в голосе поинтересовался Голованов.

— А, не обращайте внимания, — махнул рукой Вассал. — Просто хандра нашла на человека. — И пояснил: — Он же человек искусства, а музыканты и артисты, как известно, люди настроения. Смеются там, где плакать надо, зато рыдают там, где все смеются.

И тронул Чудецкого за плечо:

— Ну же, Димон!

Чудецкий вяло улыбнулся и снова потянулся за бутылкой:

— Простите, это я так… действительно что-то хандра нашла.

Закусил коньяк долькой лимона, поднялся и прошел к резному серванту, на котором лежала вскрытая пачка «Беломора», щелчком выбил папироску, потянулся было за спичечным коробком, но, видимо вспомнив про гостей, спросил негромко:

— Не желаете?

— А что, вы курите «Беломор»? — искренне удивился уже подвыпивший «господин Голованофф».

На лице Чудецкого застыла язвительная ухмылка, а «господин телохранитель» уже нашептывал что-то своему «хозяину». И по тому, как тот радостно кивал, светлело лицо Вассала, в планы которого не входило, видимо, раньше времени раскрываться перед столь важным немцем. И уже радостно засмеялся, когда Агеев кивнул Чудецкому:

— Забей-ка и нам косячок.

— Что, балуешься порой? — не скрывая интереса, полюбопытствовал Вассал.

— «Балуешься»… — ухмыльнулся Агеев. — Афган всему научит.

Чудецкий между тем уже подготовил штакет,[14] набил марихуаной, отсыпав ее из кораблика,[15] однако, прежде чем подать уже готовую папиросу Агееву, честно предупредил:

— Тема крутая, так что поосторожней.

— Не учи дедушку детей рожать, — отозвался Агеев, принимая от Чудецкого добротно и умело забитый косячок. — Когда в Афгане торчал, только этим и жили.

Вассал с нескрываемым интересом покосился на Агеева. Судя по его взгляду, такие люди нужны были и в Москве.

А Голованов время от времени косился на Чудецкого, и в его груди нарастало что-то нехорошее. А мозги сверлила въедливая, навязчивая мыслишка: «Бог ты мой! Да тот ли это Дима Чудецкий, один из талантливейших учеников Ирины Турецкой, которого ждет дома мать?! Господи, вразуми дурака!»

Уже поздним вечером, когда наконец-то отпустило неприятное ощущение накатывающей тошноты, а в своей комнате похрапывал Агеев, Голованов принял горячий душ, заварил в бокале щепотку крупнолистового цейлонского чая и только после этого набрал по мобильнику телефон Сергачева. Вкратце пересказал ему разговор с Похмелкиным-младшим, не забыл и про застолье, которое устроил им Вассал. Судя по широте размаха, с прямой подачи все того же Похмелкина.

— Великолепно! — подытожил результаты первого дня пребывания в Краснохолмске Сергачев. И добавил напутственно: — Главное теперь для вас — не проколоться при разговоре с Ником. Умен, собака, и осторожен!

«Мальчик ты мой, — вздохнул Голованов, — ты еще девственником был, когда я душманам рога крутил! И если бы я или тот же Филя Агеев хоть разок в чем-нибудь прокололись, мы бы уже давным-давно превратились в „груз двести“.

Сергачев попытался было выдать еще несколько ценных указаний, однако Голованов даже слушать его не стал.

— Что-нибудь существенное по факту убийства есть? — спросил он, когда Сергачев закруглил наконец-то свой монолог.

— Вы имеете в виду Бая? — с ноткой недовольства в голосе уточнил Сергачев.

— Естественно.

— Да как вам сказать… — на секунду-другую замялся Сергачев. — Пока что ничего нового, но… — В его голосе уже звучали едва уловимые металлические нотки. — Этим вопросом занимается Краснохолмская прокуратура, и нас с вами это убийство должно волновать менее всего.

— Боюсь, что это далеко не так, — буркнул Голованов и, пожелав Сергачеву доброй ночи, выключил мобильник.

За годы командировок в горячие точки, когда работать приходилось более чем в экстремальных условиях, у него выработалось то самое чувство, которое предупреждало его о приближающейся опасности, которое его никогда не подводило и которое иные профессионалы называют шестым. Он бы и сам не смог определить точно, в чем конкретно все это выражается, однако знал: тренькнул звонок в голове, засосало в груди — немедленно группируйся и готовься к чему-то нехорошему. К этому ощущению постоянно вибрирующего «звонка» моментально подключались его мозги, и начинался расклад карт как в королевском пасьянсе. Порой даже помимо его собственной воли.

Впрочем, он уже догадывался, какую «неприятность» может принести убийство Бая. И его злило откровенно примитивное непонимание Сергачевым той угрозы, которую несла в себе эта мок-руха.

Он поднялся, достал из холодильника охлажденную бутылку минеральной воды, сковырнул пробку с горлышка и, когда почувствовал, как холодная, исходящая пузырьками вода осаживает в груди неизвестно с чего бы вдруг появившееся чувство неприязни к Сергачеву, уже более спокойно разложил по полочкам события прошедших суток. И сам же себя обругал, что «накручивает спираль» на голом месте.

— Идиот! Мазохист!

В тишине номера люкс это самобичевание показалось более чем смешным, и он покосился на дверь комнаты, в которой почивал менее впечатлительный Агеев.

— И с чего, спрашивается, завелся? — негромко пробурчал Голованов и покосился глазом на лежавший на журнальном столике мобильник. Он уже догадывался, с чего бы это он завелся, однако сам себе боялся в этом признаться.

Считай, уже двое суток, как расстался с Мариной, и уже снова хотел ее видеть. Он догадывался, что это у него не просто желание понравившейся ему женщины, здесь уже нечто большее, может быть, даже то самое, что у него так и не сложилось с женой, и теперь он боялся, что может потерять ее.

Случись вдруг что-нибудь с ее Димкой, и Марина этого ему не простит. Наверное, не простит.

Он посмотрел на часы. В Москве еще было вполне приемлемое для телефонных звонков время, и он потянулся за мобильником. Знал, вернее, догадывался, что Марина ждет от него звонка в любой час дня и ночи.

Отозвалась она сразу же, и по тому, как она произнесла его имя, Голованов вдруг окончательно осознал, что уже не сможет уйти от этой женщины.

— Ты почему так долго не звонил? Ты же знаешь, я…

— Задергался, — признался он.

— А Димка?.. — на выдохе спросила она. — Ты… ты что-нибудь узнал?

И замолчала, видимо со страхом ожидая ответа.

— С ним все нормально, — успокоил Голованов Марину. — Даже…

— Сева, ты… ты меня не обманываешь? — с дрожью в голосе спросила Марина, готовая разрыдаться.

— Глупышка! — как можно мягче произнес он. — Подобными вещами не шутят.

Он замолчал было, ощутив в груди давно забытое чувство ревности, однако тут же заставил себя взбодриться.

— Но и это еще не все. Должен доложить тебе, что я уже успел с ним познакомиться, и… и он сейчас спит в номере напротив.

В мобильнике зависла длительная пауза, и Голованов уж было хотел напомнить о себе, любимом, как вдруг послышался приглушенный всхлип:

— Сева… милый… ты… ты не обманываешь меня?

— Зачем? — удивился он.

— Ну… — И тут же: — А почему же он тогда за все это время не позвонил мне ни разу?

— А вот это ты уже у него самого спросишь, когда он домой вернется, — прокомментировал Голованов. — А заодно спросишь…

— А когда… когда вы обратно… в Москву?

— Пока что точно сказать не могу, но думаю… в ближайшее время.

— А почему не сейчас?

— Да как тебе сказать, — замялся Голованов, — можно было бы, конечно, и прямо сейчас, однако все это не только от одного меня зависит.

В мобильнике повисла напряженная, тяжелая пауза.

— Он что… Дима… настолько серьезно во что-то влип?

Голованов обреченно вздохнул:

— Пока что ничего конкретного тебе сказать не могу, но одно обещаю точно — скоро вернемся. Буквально днями.

— Я жду, — как-то очень тихо произнесла Марина. — Обоих жду. И целую.

— И я тебя целую. Голованов положил на журнальный столик включенный мобильник, тяжело поднялся из кресла и прошел к бару. Его голову и сердце раздирали противоречивые чувства, и он понимал, если не выпьет пару рюмок коньяку, ему не уснуть.

Не очень-то спалось в эту ночь и Сергачеву. Но если Голованова терзали мысли относительно сына Марины Чудецкой, то капитан сделал охотничью стойку на заказное убийство резидента азербайджанской наркоторговли в Краснохолмском регионе. Он уже практически не сомневался, что двойное убийство в Москве и мокруха в Краснохолмске — проплаченный заказ Похмелкина-младшего, и теперь просчитывал все возможные варианты этих трех убийств, чтобы не допустить возможной ошибки и тем самым не увести следствие в сторону. И смущал его один-единственный нюанс…

Почему во всех трех убийствах Ник воспользовался услугами одного киллера, а не двух или даже трех профессиональных мокрушников? Ведь он же не полный отстой и должен был осознавать, что это значительно упростит задачу следствия!

Впрочем, и на эти вопросы были свои ответы.

Судя по всему, мокрушник, привыкший работать только с вальтером, из местных. Ник уже пользовался его услугами, уверен в нем как в профессионале. И решил вновь воспользоваться его услугами. Тем более что где там российская столица и где Краснохолмск? И кому это вдруг придет в голову соотнести и сопоставить столь отдаленные географически убийства, когда в России по официальным только сводкам от заказной мокрухи погибает более семи тысяч человек! И попробуй-ка внести их в единую, общероссийскую базу данных с полным описанием каждого убийства!

Самонадеянность господина Похмелкина можно было понять. Тем более это даже не было самонадеянностью. Еще один претендент на олигархическое кресло жил и продолжал жить в той России, которую сотворил в ельцинские времена его папочка, и он даже в самом страшном сне предположить не мог, что в какой-то момент состыкуются краснохолмские и московские опера, и один из этих оперов, капитан Сергачев, свяжет два московских убийства и одно краснохолмское в единый узел.

У Похмелкина-младшего на данном этапе был один враг — Бай, и он его убрал.

Примерно в тот же момент, что и Голованов, Сергачев посмотрел на часы, однако время для телефонных звонков было позднее, и только утром он позвонил в Москву полковнику Замятину. Просьба была довольно скромная: выяснить, не было ли в Краснохолмске похожих убийств ранее, и проверить списки пассажиров, которые в эти дни вылетали в Москву и тут же вернулись обратно.

Была еще одна просьба, тоже весьма скромная. Выяснить через Краснохолмский уголовный розыск, не было ли оптовых закупок пистолетов системы «Вальтер», а если и были вдруг, то кем конкретно.

Правда, здесь было одно «но». Каким макаром этот мокрушник доставил свой вальтер в Москву? Однако ответ предполагался простой: работает он с помощником, и когда поступил московский заказ, киллер отправил своего ассистента поездом, а сам вылетел самолетом.

Глава десятая

Заведующий отделением, в котором лежал Александр Борисович Турецкий, предупредил Ирину Генриховну, что ее мужу, судя по всему, придется делать еще одну операцию — сейчас ждут результаты анализов, и теперь уже дня не проходило, чтобы она или Нина не приезжали в госпиталь. А зачастую и обе навещали его в один и тот же день. Дочь — после уроков в школе, жена — до начала занятий в Гнесинке. Турецкий умолял ее не напрягать ни себя, ни дочку, однако любящие женщины всегда остаются таковыми, если даже одной из них уже за сорок, а второй еще нет и шестнадцати. Им обоим почему-то казалось, что если они будут рядышком, то с «их Турецким» ничего плохого или, не дай-то бог, страшного случиться не может.

А предчувствие любящей женщины — это барометр, на который надо бы научиться ориентироваться всем мужикам.

…Этим утром, сразу же после врачебного обхода, Турецкий позвонил жене сам и попросил ее приехать до двенадцати.

— Если, конечно, занятия позволят, — поправился он, и тут же последовал встревоженный вопрос:

— Что?.. Случилось чего? Анализы плохие?

— Да нет, совершенно иное, — успокоил ее Турецкий и даже позволил себе хихикнуть в мобильник: — По общественной линии закавыка вышла. Короче говоря, приезжай.

— По какой еще общественной? — не приняла его тона Ирина Генриховна. — Какая еще закавыка? Саша! О господи! Тебя что… уже под нож кладут?