...И грянул гром Незнанский Фридрих

Глава семнадцатая

Машину опять тряхнуло, и в тишине салона раздался ворчливый басок кого-то из спецназовцев:

— Ты бы того… Семен, поаккуратней бы малек. Чай, не дрова везешь.

— А ты сам сядь на мое место, — огрызнулся широкоплечий водила, обиженный замечанием, которое задевало его профессиональное самолюбие. — Дрова, мать твою…

— Ладно тебе, Сеня, не бубни, — отозвался из темноты старший группы захвата. — Сам ведь знаешь, в России две беды: дураки да плохие дороги.

«Если бы только эти две, — мысленно откликнулся Голованов. — В настоящее время их уже двадцать две, и совладать с ними все равно что бороться с ветряной мельницей или драться с тем же Змеем Горынычем. На месте одной отрубленной головы вырастает еще три, и чем больше ты их рубишь, тем больше…»

Не найдя подходящего сравнения, он поправил на груди бронежилет и посмотрел в окно, за которым уже просматривались редкие огоньки центральной усадьбы некогда богатого пригородного совхоза, который был развален умными людьми из-за своей ненадобности, как, впрочем, и все сельское хозяйство России. А в покинутые дома стали вселяться целыми семьями и поодиночке смуглые жители некогда братских союзных республик — теперешние хозяева краснохолмских рынков. Торговали они не только тем, что везли из Турции и Закавказья, но и наркотой, которую можно было купить у того же продавца бананов.

Гниющие бананы, киви и ананасы частенько выбрасывались на помойку, так как ими только прикрывались для легальной торговли, а основной навар, многократно перекрывавший все убытки и расходы, шел из-под прилавка, и крышевали зачастую этот бизнес те самые менты, которые призваны были соблюдать законность и порядок на рынках города.

Как, впрочем, и всей России.

Мысли были грустные, под стать его настроению, и он даже прозевал тот момент, когда за окном, в рассеянной от лунного света темноте, промелькнул дорожный столб с названием деревни. Затем микроавтобус сполз по осклизлой грязи на обочину грунтовки, в салоне зашевелились прикорнувшие за дорогу бойцы.

В этой группе захвата каждый из спецназовцев знал свои обязанности, и оттого, видимо, приказы старшего группы были минимальными. Единственные, на ком он заострил свое внимание, это Сергачев и Голованов, которые следом за бойцами потянулись к дверце автобуса.

— Товарищ капитан, — обратился он к Сергачеву, — опасно. Может, переждете здесь, подстрахуете на всякий случай?

Однако Сергачев не был бы капитаном наркополиции, если бы позволил себе спрятаться за спины спецназовцев, и только головой мотнул в сторону Голованова. Его, мол, оставляйте для страховки — слишком много берет на себя, к тому же мышь штатская.

— Товарищ майор… — кашлянул старший группы захвата, которому Дронов уже рассказал, кем на самом деле является этот сорокалетний москвич и в какой бы они заднице оказались вместе с «товарищем Сергачевым», если бы Голованов и его напарник не приняли самостоятельное решение и не взяли в проработку двоих продавшихся ментов.

— Не надо, лейтенант, — успокоил его Голованов. — Лучше своих ребят побереги да оперов, которые пойдут следом за вами. А я… я должен быть там.

До огромного, поднятого на высоченный фундамент бревенчатого дома с мансардой, окна которого бойницами смотрели на улицу, добрались в считаные минуты, и даже ни одна собака не тявкнула в ближайших домах. Старший группы молча указал, кто какое окно прикрывает, и кивнул Голованову, чтобы тот шел за ним. Сергачеву показал, чтобы он и его опера блокировали сарай. И Голованов по достоинству оценил эту уловку. Шматко показал, что Аслан и все его боевики спят в доме — четверо внизу и только один в мансарде, в этом же доме, в подвале, содержатся и захваченные москвичи. И то, что он отправил занозистого московского капитана к хозблоку, где никого не было и быть не могло, говорило о том, что он просто боится за возможные жертвы со своей стороны, как, впрочем, и за срыв всей операции по захвату.

А что такое вооруженные до зубов боевики, старший знал не понаслышке. Месяцы, которые провел со своим отрядом в Чечне, слились в полтора года боевых действий. Поэтому оставил рядом с собой и Голованова, поскольку также не понаслышке знал, что такое спецназовец Главного разведуправления Министерства обороны России.

Перед тем как отдать команду на штурм, прошептал, повернувшись к Голованову:

— Вы — сразу же в подвал. Я — на зачистке.

Голованов только улыбнулся в ответ. Как все-таки хорошо быть молодым и сильным! Когда-то точно такие же команды за секунду до штурма отдавал и он.

— Ну, с Богом!

И по деревне заголосили собаки, разбуженные звоном выбитых стекол и треском проламываемых дверей.

Страшный в ночи взрыв гранаты, хлесткие трели коротких очередей и рвущийся из глоток мат. Чисто русский и гортанный…

Потеряв от холода ощущение пространства и времени, когда только резкие вспышки боли возвращали к жизни, Чудецкий понимал, что он умирает и, если даже дотянет до того момента, когда за ним придут его палачи, он все равно ничего не сможет сказать. А это… это смерть, смерть от пыток. Только более страшная и жестокая, чем если бы он умер прямо сейчас, на этом холодном дощатом полу, скользком от воды.

Он снова хотел умереть — и снова не мог.

Закрыв глаза и вытянув руки, он молил Бога, чтобы тот послал ему тихую смерть, однако вспышки боли, от которой раскалывалась голова, заставляли его стонать сквозь зубы, и он понимал, что еще жив и что все его мучения вновь повторятся по полному кругу.

И плакал беззвучно.

Правда, в какие-то минуты он впадал в короткие промежутки забытья, из которых его вытаскивала все та же пронизывающая боль. Причем он уже не знал, что у него болит: разрывалось и вытягивалось в длиннющем всплеске боли все его тело, от макушки до пяток. Впрочем, пяток он уже не чувствовал.

Чтобы не сойти с ума от этой боли, от холода и безысходности, он начинал считать до ста и обратно, и в один из таких моментов, на счете восемьдесят один, он вдруг вздрогнул от какого-то страшного грохота, от звона выбиваемых стекол и сжался в страшном предчувствии. А когда полоснула автоматная очередь и следом за ней громыхнул взрыв гранаты, в его сознании мелькнула мысль о спасении, но он не смог даже встать с пола. И только молился за Ника, который решился ради них на этот штурм.

И еще подумал о том, что ни минуты не сомневался, что Ник сделает все, чтобы спасти его с Василием. Жалко только, что Василия уже нет.

Попытался было закричать, чтобы привлечь к себе внимание, однако из глотки только вырвался шипящий всхлип, и он, перевернувшись на живот и пересиливая боль, пополз к щелястой двери.

С треском выломав наружную дверь и ворвавшись в просторные полутемные сени, Голованов вдруг увидел в двух шагах от себя оскалившегося боевика с автоматом, выскочившего из дверного проема, который вел в жилые комнаты, и, не давая тому опомниться, в длинном прыжке, вложив в свой кулак всю массу тела, ударил его прямым в голову. Что-то хрустнуло, то ли костяшки пальцев, то ли раздробленная переносица, и боевик, утробно хрюкнув, рухнул на пол.

— Однако! — удивленно хмыкнул лейтенант Камнев и, стащив с себя черную шерстяную маску, тронул ботинком бездыханное тело распластавшегося на полу мускулистого тридцатилетнего мужика.

К этому моменту в самом доме уже стихли выстрелы, что означало конец операции, и он позволил себе пошутить:

— Вы того… если вдруг в Москве не сработаетесь, так у нас место и зарплата инструктора всегда найдутся.

— Учту, — хмыкнул Голованов, вдруг вспомнив времена почти двадцатилетней давности. Нагнулся над боевиком и поднял усовершенствованный «калаш», который тот все еще продолжал сжимать в руке.

И снова хмыкнул, покачав при этом головой. Затвор автомата был уже передернут — и оставалось только нажать на спусковой крючок.

Впрочем, сколько подобных случаев было в его жизни — не сосчитать.

В доме вспыхнул свет, и на порожке, заслоняя собой весь дверной проем, выросла массивная фигура спецназовца в камуфляжной форме. Покосившись на боевика, не подававшего признаков жизни, он посмотрел на автомат в руках Голованова, сделал какие-то свои умозаключения и только после этого взглянул на командира.

Его голос, приглушенный натянутой на лицо маской, казался неестественно глухим:

— Комнаты и мансарда зачищены. Вроде бы больше никого.

— Сколько? — спросил Камнев.

— Четверо. Ваш, — и он кивнул головой на боевика, — пятый.

— Потери?

— Обошлось. Правда, какой-то козел умудрился гранату бросить, но слава богу… — И добавил все тем же приглушенным баском: — Видать, не исключали возможности нападения. Готовились по полной программе. Одних только гранат в ящике на мансарде девять штук лежало. Та, которую успели бросить, десятая.

Слушая спецназовца, делал свои выводы и Голованов. Судя по всему, Аслан все еще надеялся, что Похмелкин-младший попытается спасти захваченных москвичей, потому что, оставаясь у Аслана, те представляли для Ника прямую угрозу, и готовился встретить своего врага во всеоружии. Тем самым он попытался бы поставить хотя бы временную точку в вопросе, кто в этом регионе истинный хозяин.

Мысленно просчитав возможные варианты подобного расклада, Голованов еще раз убедился в том, насколько он был прав, когда настаивал на проведении этой операции.

Впрочем, осадил он сам себя, еще не вечер, да и цыплят по осени считают.

— Аслан в доме? — спросил он, обращаясь к спецназовцу.

Тот покосился на своего командира и пожал плечами.

— Точно пока не знаю, эти козлы только кровью харкают да матерятся, но судя по всему… — он кивнул на азербайджанца, подавшего первые признаки жизни, — вот этот и есть ихний командир.

— А почему он?

— Ну как же! Он и орал больше всех, когда мы в дом ворвались, да и спал в отдельной комнате на кровати, тогда как все остальные на полу.

— Наручники! — приказал Камнев и тут же спросил главное: — Еще в доме кто-нибудь есть?

— В мансарде, на чердаке и на первом этаже, кроме этих пятерых, больше никого. Осталось проверить подвал.

— Вход только снаружи?

— Одна дверь снаружи, другая прямо из дома.

И в этот момент послышался громкий окрик из кухни:

— Командир! В подвале труп!

Что почувствовал в эту секунду Голованов, он бы и сам потом не смог объяснить. Поначалу его словно оглушило, зазвенело в ушах — и он, уже не слыша, что кричит ему вдогонку Камнев, бросился на кухню, откуда вела в подвал вторая дверь.

Почти скатился по ступенькам вниз, отшвырнул вставшего было на его пути спецназовца в маске и почти влетел в просторный, облицовочной плиткой уложенный подвал, который освещала тусклая, серая от осевшей грязи лампочка.

У дальней стены, примотанный веревками за руки к двум массивным кольцам на бетонном потолке, с упавшей на грудь головой, висел покойник.

Залитый кровью обнаженный торс и колотые раны на груди не оставляли сомнений.

Чувствуя, как у него самого холодеют руки, Голованов бросился к трупу, рывком приподнял упавшую на грудь голову…

Уже потом, когда он возвращался самолетом в Москву и рядом с ним сидел в кресле еще не пришедший в себя сын Марины Чудецкой, он с внутренней дрожью и каким-то подкожным стыдом вспоминал этот момент…

Он вгляделся в побелевшее, заострившееся лицо и, еще не веря, что это не Димка, а Василий Первенцев, сглотнул подступивший к горлу комок и шагнул к двери.

«Господи!» — молил он Бога.

Ни слова не говоря, подошел к лежавшему на полу боевику, который буквально хлюпал разбитыми губами в луже собственной крови, рывком перевернул его на спину:

— Где второй?

Тот сразу же понял, о чем, вернее, о ком его спрашивает стоявший над ним мужик, однако вместо ответа только выругался матерно, плюнув в Голованова.

Тяжеленный удар ногой заставил его моментально скрючиться, и, когда Голованов занес ногу для второго удара, почти изрыгнул из себя гортанное:

— В сарае!

— Живой?

— Я… я не знаю. В сарае! Уже на выходе из сеней, на пороге дома, Голованова тормознул Дронов:

— Всеволод Михайлович… не спешите.

Не спешите?..

Голованов вдруг почувствовал, как у него что-то оборвалось внутри, и тяжелой жаркой волной в голову ударила кровь. Стало трудно дышать.

— Он… что? И замолчал, шаря взглядом по лицу Дронова.

— Да живой… живой ваш Пианист! — успокоил его Дронов. — Но сейчас… Погодите немного.

Живой!

Тысячи раскаленных молоточков, которые еще за секунду до этого молотили в висках, начали понемногу стихать, и Голованов осознал, что может наконец-то вдохнуть полной грудью.

Живой — и это было главное.

Уже осмысленными глазами уставился на лейтенанта:

— Он что, в сарае?

— Был в сарае. Считайте, что едва дышал. Ребята перетащили в автобус, понемногу приводят в чувство. — И добавил, радостно засмеявшись: — Малость спирта дали хлебнуть, сейчас растирку делают. Так что, когда очухается, ящик коньяку с него.

Голованов тоже хотел бы засмеяться, да не смог. И только произнес негромко:

— Так, может, я… Может, помочь что?

— Не надо, — остановил его Дронов. — Сейчас Сергачев с ним работает.

Однако, заметив, как напрягся Голованов, пояснил:

— Да вы не волнуйтесь, Сергачев с вашим Пианистом сразу же в доверительный контакт вошел.

— Но ведь он же, наверное, думает, что мы — это люди Похмелкина?

— Думает, — согласился с ним Дронов. — И никто его пока что в этом разуверять не стал. И как только пришел в себя и смог говорить, то первое, в чем он покаялся, так это что Василий, то есть Вассал, когда умолял Аслана, чтобы тот оставил его в живых, назвал место, где Похмелкин обустроил лабораторию по производству колес.

— И? — подался к нему Голованов. И снова Дронов растекся в белозубой, молодой улыбке:

— Цех мыловаренного завода. Как вы и предполагали.

Дронов покосился на калитку в заборе, через которую просматривался спецназовский микроавтобус, в котором в этот момент с Чудецким «работал» Сергачев, и негромко произнес:

— Считайте, что вы нам здорово помогли, Всеволод Михайлович. Здорово помогли. Я только что связывался с Моисеевым, доложил ему относительно мыловаренного завода, и, думаю, не позже шести утра туда нагрянет «Гром».

Он произнес эту фразу и сам же засмеялся неожиданному словосочетанию: «Нагрянет гром…»

Однако тут же посуровел лицом и негромко спросил:

— Что… действительно Вассала?.. Голованов молча кивнул.

— Жалко, конечно, — подвел итог Дронов, — но…

И замолчал, покосившись на освещенные окна дома. Видимо, хотел сказать, что собаке собачья смерть, или — кто ищет, то всегда найдет, однако постеснялся сорокалетнего москвича, к которому успел прикипеть душой за прошедшую ночь.

— Не знаешь, с Москвой уже связывались? — перевел разговор Голованов, уже винивший себя лично за гибель Вассала. Вот если бы сутками раньше заняться обработкой продажных ментов, то, возможно, и остался бы жив «аризонский» диджей, ставший едва ли не доверенным лицом хозяина ночного клуба. А рассказать он мог многое, очень многое.

— А как же! — вскинулся Дронов. — Только что Моисеев с вашим Замятиным разговаривал. Доложил обстановку, и если накладок никаких не будет, то через пару часов начнем совместную операцию.

Замолчал было, однако тут же пояснил:

— Надо будет взять всех оптовиков и более мелкую шушеру одновременно. Минута в минуту. Чтобы ни один из них не успел свой товар сбросить.

— А что с той партией, которую уже приготовил для отправки Похмелкин?

На лице лейтенанта расплылась сверхдовольная улыбка.

— Не волнуйтесь, здесь все тип-топ. С этим товаром моя группа работает. — И вдруг рассмеялся белозубо. — Не поверите, но, кажется, именно этой партией экстези наш Ник и подписал себе приговор.

— Что, неужто все колеса прямо на заводе держит?

— Хлеще! В своем загородном доме тайник соорудил. И как только мы его возьмем…

Голованов смотрел на Дронова и радовался в душе за этого лейтенанта. Парню не пришлось столкнуться с общероссийским чиновничьим беспределом, с каким сам Голованов столкнулся в недалеком прошлом, и он еще верил в силу закона и справедливость.

Дай-то бог и нашему козляте волка съесть!

Глава восемнадцатая

В Москву возвращались на пятый день после завершения действительно удачно проведенной операции по ликвидации краснохолмской базовой лаборатории по производству экстези. Можно было бы улететь и раньше, однако Голованов не мог появиться перед Мариной без ее сына, и пришлось ждать несколько дней, пока с него не снимут необходимые для следствия показания, пока не будет проведена очная ставка с Похмелкиным-младшим, и так далее, что было необходимо для следствия.

Итак, с Краснохолмском вроде бы все утряслось, однако впереди была Москва, убийство Валерии Лопатко, в котором, как признался в телефонном разговоре Денис Грязнов, оставалось еще много белых пятен и много чего другого. И от всех этих мыслей, не очень-то радостных, несмотря на благополучный исход краснохолмского вояжа, у Голованова портилось настроение, и он старался приглушить сосущее чувство тревоги глотками французского коньяка, бутылку которого перед самым отлетом передал для него Моисеев, а Дронов сунул ее тому в карман.

…Голованов покосился на Агеева, мирно посапывающего в кресле у иллюминатора, перевел взгляд на Чудецкого, который хоть и оклемался немного, после того как уже распростился с жизнью, однако окончательно так и не смог прийти в себя. Судя по всему, с парнем придется провести курс реабилитации, и сейчас ему требовался душевный покой, однако именно этого Голованов и не мог ему позволить. Все эти дни с Чудецким работали краснохолмские опера и следователь областной прокуратуры, он был практически изолирован от Голованова, а Всеволоду Михайловичу необходимо было самому осознать степень вины Чудецкого в убийстве девушки. Причем еще до того, как самолет приземлится в Москве.

Он покосился на сидевшего между ним и Агеевым парня, тронул за локоть:

— Не спишь?

— Какое там! — буркнул Чудецкий и открыл глаза. — Как представлю себе, что все эти дни с матерью творилось, так…

И он безнадежно махнул рукой.

— А ты что же, позвонить ей не мог, когда из Москвы со своим дружком сваливал?

Чудецкий только вздохнул.

— И все-таки? — настаивал Голованов.

— Василий запретил звонить. А чтобы соблазна не было, мой мобильник выбросил.

Парень, кажется, пошел на контакт, причем впервые после того, когда у него едва не вылезли глаза из орбит. Это он узнал, что сосед по номеру в гостинице вовсе не «господин Голованофф», а сотрудник охранного агентства, которому поручено вытащить Пианиста из того дерьма, в которое он попал.

— Может, глотнешь коньячку? — предложил Голованов. — За счастливое освобождение.

Чудецкий отпил глоток, и его лицо стало понемногу оживать.

— Еще глоток? — предложил Голованов.

— Да, спасибо вам.

Убрав бутылку с коньяком в карман, Голованов повернулся к Чудецкому:

— Послушай, Дима, я познакомился с твоей мамой, был у вас дома и… — замялся он на миг, — напрямую заинтересован в том, чтобы вытащить тебя из того, что вы сотворили в Москве.

— Лера?

— Да.

— Но как?! Что я могу сейчас исправить? — вскинулся он, и на его глазах выступили слезы. — Ведь она… теперь ведь ее не оживишь!

— Не оживишь, — согласился с ним Голованов. — Однако я не очень-то верю, что ты мог ее убить.

— Но она… да и Василий…

— А ты мог бы с самого начала?

Чудецкий сглотнул подступивший к горлу комок. Было видно, насколько трудно ему даются эти воспоминания.

— Ну-у в то утро мне позвонил Василий и сказал, что надо срочно лететь в Краснохолмск, где нас с ним уже ждут серьезные люди. Вот. Я сказал ему, что не могу: учеба, мол, и прочее, — тогда он сказал, что едет ко мне и обо всем поговорим дома.

Приехал, мы с ним здорово выпили, и я вроде согласился лететь с ним в Краснохолмск. Но сначала мне надо было встретиться с Лерой, иначе бы она мне этого не простила. Он согласился, и мы поехали к ней. Там выпили еще немного, и я опять сказал, что не могу сейчас бросить занятия ради какого-то Краснохолмска. Это же самое сказала ему и Лера. Вот тогда-то Василий и психанул здорово, он вообще был психопатом. Потом вроде бы успокоился немного и предложил выпить еще. Выпили и… На этом месте Чудецкий попросил глоток коньяка и только после этого смог говорить дальше.

— В общем, когда он меня разбудил, Лера лежала в луже крови, мертвая. И он сказал, что это я… приревновав ее к Василию.

— А ты? Ты-то что?

— Я не помню, ничего не помню.

— Идиот! — вырвалось у Голованова, однако он тут же постарался сгладить закипающие в нем чувства: — А где в это время лежал нож?

— На полу. Рядом с Лерой.

— И?..

— Василий поднял его с пола, завернул в тряпицу и бросил в свою сумку.

— Зачем?

— Сказал, что это теперь тот самый поводок, за который он будет таскать меня за собой, когда надо и куда надо. А если я вздумаю брыкаться…

Голованов, как на последнего идиота, смотрел на сына Марины. Наконец спросил:

— А этот нож… так и остался в той сумке?

— Да.

— А сумка… сумка где?!

— Сумка?.. — пробормотал Чудецкий. — Она… он ее в своем кабинете оставил, в «Аризоне», когда мы в аэропорт ехали.

Теперь уже из горлышка отхлебнул Голованов, подумав при этом, что в жизни везет только дуракам да таким вот наивным придуркам, как сын Марины.

Из телефонного разговора с Грязновым он уже знал, что «Аризона» опечатана, а все вещи, принадлежавшие Первенцеву, изъяты из клуба и дожидаются своего часа в сейфе следователя прокуратуры.

Он откинулся на спинку кресла и только в этот момент, когда вдруг отпустило нервы, осознал, насколько устал за эту командировку.

Открыл глаза, когда стюардесса потребовала пристегнуть ремни. Самолет шел на посадку.