Естественное убийство – 3. Виноватые Соломатина Татьяна
Сеня стал буряковым и с хмурым видом уткнулся в книжку про то, как стать счастливым.
– Папочка, разве ты ещё не выучил эту книжку наизусть? – хрустальным голосочком спросила папу лапочка-дочка.
Если бы Северный не знал Дашу с самого рождения, он мог бы заподозрить, что девочка ехидничала. Но этого не может быть. Это же Даша!
Отгрузив Соколова с детишками в номер люкс его гостиницы и сдав Сашку Фирсанова на руки счастливой бабушке, Северный наконец поднялся в мансарду к Алёне. Алёна Дмитриевна сидела на веранде, да не одна, а в компании Олеси Александровны. Леся Соколова лишь бросила томно:
– Привет, Всеволод!
Это было на неё совсем не похоже. Мало того, вслед за приветствием не последовало подробных расспросов о Сене и ребятишках. Но что совсем уж удивительно, на Леськином лице не было и следа её вечной озабоченности, постоянного напряжения и всего того, что обыкновенно бывает на лицах матерей пятерых детей, работающих к тому же топ-менеджерами крупных транснациональных компаний. По Леськиному лицу растекалась нега и истома.
– Ах, как это было прекрасно! Когда мы целый день карабкались всё выше и выше и, наконец, потные и утомлённые окунулись в горную речку, и тела…
– Ничего не хочу знать! – крикнул Северный.
– Всеволод Алексеевич, принеси нам, друг любезный, немного выпить. И после этого можешь ещё часок не выходить на балкон, – проворковала Леся. – Нет, я даже не знала, что такое бывает! Я не просто забыла – я не знала! Алёна, это было…
«Всё, ничего такого я не услышал!» – подумал Всеволод Алексеевич, выскакивая с балкона-террасы и плотно прикрывая за собой дверь.
«Всё-таки Сеня мудак! – думал он, приготовляя дамам лёгкий коктейль. – Кажется, он забыл не только, что такое муж, но и что такое мужчина… Но я ничего не хочу знать! В конце концов, что бы у неё там ни случилось в её недолгом отпуске с прекрасным инструктором, ей это понравилось. И она это заслужила».
Вечером Северный, Соловецкая и оба Соколовых сидели за столиком уютного балаклавского ресторанчика, одного из тех, что во множестве роятся на крохотной набережной. Все пребывали в некой неожиданной благости. Даже Сеня, прибарахлившийся в севастопольской больнице гипсовой повязкой, украшавшей его лодыжку, и парой костылей, хотя вполне хватило бы и палочки. Кажется, именно этим своим так внезапно случившимся страданием Сеня и был благостен. Леся с романтически-загадочным видом несла о Кутлакской бухте, об Адском ущелье («Почему его называют Адским? Мирно, спокойно… уединённо. Только отвесные скалы вокруг, ах! Райское место!»). Сплошные панорамы Нового Света и мыс Меганом. Ничего такого, если бы только у Северного не был намётан глаз на впервые за много лет полностью удовлетворённую женщину и не Алёнины чуть радостные, чуть ироничные усмешки, попеременное кидаемые то на Лесю, то на Семёна Петровича.
– Кстати! – вроде как опомнилась Леся. – Я и не ожидала, что Сеня окажется таким прекрасным воспитателем и таким организованным отцом. Дети всё выполняют без лишних напоминаний, Дарий перестал крушить Дашины игрушки, а Жорыч обучен навыкам ухода за собой.
– Не хотелось тебя разочаровывать, но прекрасным воспитателем оказался не сорокалетний Семён Петрович, а десятилетний мальчишка! – ехидно брякнула Алёна, за что удостоилась лёгкого тыка под столом от Всеволода Алексеевича. – И не надо меня пинать! – тут же отреагировала она с несколько наигранным пылом.
– Твоя детская непосредственность была бы прекрасной, не будь она столь откровенно провокативной.
– Пусть знает!
– Сеню знание не спасёт. А Лесе оно, возможно, будет неприятно.
– Да какая разница, если результат налицо! – миролюбиво выступила Леся, всё ещё находившаяся, судя по выражению лица, где-то там, в горном Крыму с обжигающими разгорячёнными телами в ледяных речках, где-то там, на берегах Нового Света, и желающая как можно дольше не возвращаться в суровую реальность ответственной работы, замужней женщины и многодетной матери.
– Я вам что, вообще чучело бессловесное?! – возмутился Соколов.
– Слушай, Семён Петрович, что бы ты мог сделать за двести миллионов долларов? – внезапно спросила Алёна старого друга-однокашника.
– За двести миллионов долларов?! – хищно и азартно изогнулись Сенины ноздри. – Наверное, очень многое!
– Ты смог бы убить человека?
– Ну-у-у…
Пока в Семёне Петровиче происходила неповоротливая борьба мысли с чувством, Алёна пристально смотрела на него не отрываясь, а Леся и Северный смотрели на тёмную воду бухты.
– «Ну-у-у»?! – с изумлённой интонацией воскликнула Алёна, не выдержав затянувшейся паузы. – «Ну-у-у»?! – ещё раз с подчёркнутым возмущением повторила она.
– Это… смотря какого человека.
– Да?! Бомжа на Курском вокзале, например. Вонючего, спившегося, никому не нужного бомжа, жизнь которого опостылела ему самому. Он спит, скрючившись от холода на заплёванном тротуаре, грязный, захлёбывающийся в собственной туберкулёзной мокроте, источая отвратную физиологическую вонь и перегар от одеколона «Свежесть». И тебе надо воткнуть нож в спину спящего бомжа. Не будя его, не глядя ему в глаза. Ты просто втыкаешь ему в спину нож и – вуаля! – джекпот! Двести миллионов долларов твои.
– Ну-у-у… – только и промычал Сеня, но слишком уж расчётливое, разумное выражение глаз товарища, всерьёз обдумывающего и всерьёз же примеряющего на себя, на свои морально-нравственно-этические категории предложенную Алёной гипотетическую, глупую, невозможную ситуацию, насторожили даже Северного, отвлекшегося от созерцания природы, нравственного чувства не имеющей вообще.
– Вот! – Алёна Дмитриевна аж подскочила от возмущения. – Вот! Вот оно, гнилое человеческое нутро! А между тем, Сеня, у тебя на пузе всё ещё крест, а на прикроватной тумбочке пылится Библия!
– Надо же, Семён Петрович, – сухо и холодно сказал Всеволод Алексеевич. – А ты, оказывается, вполне способен к психодраме. Ты сейчас даже меня пугаешь.
– Нет, ну а что такого?! Этот бомж никому ничего хорошего не принёс! – возмущённо заголосил Сеня, по своему обыкновению не уловив главного. – Он мучает сам себя, отравляет жизнь другим. Возможно, он вообще убийца или насильник!
– Ага. А ты – санитар леса. Но просто так, бесплатно, ты спокойно пройдёшь мимо, лишь на мгновение задержав дыхание. А за двести миллионов долларов – пожалуйста, с нашим удовольствием Семён Петрович Соколов воткнёт в спину спящего бомжа финку.
– Я могу массу добрых дел сделать на эти деньги! – тоже вскочил и принялся чуть не орать на старую подругу Сеня.
– О чём они? – удивлённо посмотрела на Северного Леська. – Крым. Море. Бархатный сезон…
– Наши с тобой возлюбленные, как обычно, о своём. О достоевщине. Но твой муженёк не то не дорос, не то не заметил, как перерос некоторые очень важные вопросы. Как и мы все. Мы все хищники по определению. Но мы люди – и этим хуже хищников. Хищник должен есть. Люди склонны обжираться. Мы все виноваты в том, что в нас существует готовность к убийству. Неважны причины, важно лишь осознание этой готовности. Мы виноваты в готовности убивать. Не из-за еды, а из-за двухсот миллионов долларов. Не из-за еды, а из-за того, что отравляет наш мозг. И если опасного шизофреника необходимо изолировать, то кто изолирует милую красивую девушку или доброго отца многодетного семейства с крестом, как справедливо заметила Алёна Дмитриевна, на пузе и с Библией на прикроватной тумбочке?
– Да не убил бы я вашего бомжа, не убил!
– Кто согрешил в мыслях своих, тот…
– Но это же всего лишь о прелюбодеянии! – чуть надтреснутым серебряным колокольчиком прозвенел хрипловатый, слишком довольный Лесин голос.
Сеня, забыв, что ему нужны костыли, чтобы театрально поохать, на одной ножке поскакал в сторону выхода из ресторана.
– Воздухом подышу! – крикнул он не оборачиваясь.
Леся, Алёна и Всеволод Алексеевич переглянулись и дружно грохнули. Дело в том, что сидели они на верхней открытой палубе ресторанчика, и свежего воздуха было не занимать в этой южной ночи.
– Он хороший, – отсмеявшись сказала Леся. – Просто… просто…
– Просто не уделяет внимания главному, путаясь во второстепенном! – закончила Алёна.
– В этом вы с твоим старым другом, моя дорогая подруга, бываете весьма и весьма похожи, – мягко подытожила Леся.
Северный отвернулся, так что совершенно непонятно, за что Алёна Дмитриевна стукнула его по спине кулаком.
Семейство Соколовых вернулось домой с пополнением. Абсолютно счастливая Даша в специально купленной перевозке везла крохотного беспородного щенка, подобранного ею на набережной и притащенного в люкс дорогущей гостиницы. Папа обещал ей собаку? Обещал! Так что Леське пришлось немного побегать по ветклиникам за паспортами, прививками и разрешениями на вылет. Но папа разрешил само действо в принципе. Раз уж обещал…
Северный и Соловецкая переехали в Ялту, где провели остаток предсвадебного путешествия в гостинице «Ореанда», отвратительно дорогой и бестолковой. Разумеется, они не всё время торчали в номере. Они объездили чуть не весь Крым и были вполне счастливы. За исключением того, что Алёну несколько беспокоил призрак из прошлого (к слову, более никак себя не проявивший) и необходимость рассказать дочери о… Вот тут у Алёны Дмитриевны с формулировками случились проблемы. О чём? об отце? Какой он, к чёрту, отец! В любом случае не по телефону же и не по электронной почте о таком рассказывать. Поэтому она просто звонила дочери по три раза на дню, чем сильно ту обеспокоила. Алина Соловецкая, в свою очередь, по три раза на дню звонила Всеволоду Алексеевичу, чтобы выяснить, всё ли у мамы в порядке.
По возвращении в Москву Всеволод Алексеевич и Алёна Дмитриевна первым делом заехали к Маргарите Пименовне.
– Ну что, он не опротивел тебе окончательно? – вместо «Здрасте!» первым делом спросила Рита Бензопила у Алёны.
– Чем же? – рассмеялась Соловецкая.
– Как чем? Ни для кого не секрет, что мой сын ужасный зануда!
«Ужасный зануда» тем временем был подвергнут атаке подпрыгиваний и лобызаний со стороны лохматого саквояжа.
– Мальчик, не целуй его! Он может быть заразный! – строго сказала Маргарита Пименовна и умилительно улыбнулась.
Алёна Дмитриевна и Маргарита Пименовна привычно устроились за кухонным столом за рюмочками коньяку и пепельницей, предоставив Всеволоду Алексеевичу хлопотать по хозяйству. (Само собой разумеется, что по дороге к драгоценной матушке был приобретён продуктово-алкогольный набор № 7 «Мать, пережившая длительную разлуку», и Всеволод уже был отруган за «некондиционный» ананас, потому как все порядочные сыновья уже давным-давно в курсе, что ананасы должны приобретаться не самые большие, а самые маленькие!)
– Я приняла решение! – сказала Рита Бензопила Алёне Дмитриевне. – Я переезжаю жить на дачу. Мальчику необходим свежий воздух. Вы со Всеволодом перебираетесь сюда. Давно пора этому оболтусу, – Маргарита Пименовна кивнула на сына, – сделать ремонт в отчем доме.
«Отчий дом», справедливости ради стоит заметить, ни в каком ремонте до вырванного у Всеволода Алексеевича приблудного полукровки не нуждался. Но теперь прекрасные обои свисали кусками, великолепный атлас по хирургии конца позапрошлого века валялся на полу, изгрызенный в хлам, медведик в маечке с буквами «MGH» валялся на полу в прихожей, засаленный и обслюнявленный, Ритино любимое кресло-качалка тоже находилось не в лучшем состоянии.
– Только надо будет сделать на даче душик для лапок. Такую, знаешь ли, маленькую ванночку, чтобы мыть Мальчику ножки. Я там подобрала тебе журналы. Как только ты приведёшь дачу в порядок, мы с Мальчиком переедем.
Северный схватился за голову, уже представив себе это кошмарное стихийное бедствие под названием «Рита Бензопила переезжает на дачу с Мальчиком».
– Хорошо, мама. Только перед тем как ты переедешь на дачу, ты отдашь мне это лохматое чудовище ровно на две недели.
– Зачем?
– Я не успел обучить его хорошим манерам. А дача дорога мне как память о любви моего покойного отца и твоего любимого мужа к порядку.
– Ты же убьёшь его! – вскочила Рита и потянулась к бутылке коньяка.
– Нет, Рита, что ты! Я всего лишь отучу его от желания уничтожать всё подряд, что попадается ему на зуб.
– Кстати, пока вас не было, я решила написать завещание, – вдруг несколько ехидно прищурилась Рита в сына. – Это давно надо было сделать, но я не знала, кому оставить всё то, что мы с отцом нажили за долгую и трудную жизнь!
Не так уж и много, если разобраться, нажили за действительно долгую и очень трудную жизнь военный хирург и врач-педиатр. Квартира, дача, книги да куча всякого хлама. Очень дорогого, впрочем, для Всеволода Алексеевича.
– Эта квартира. Наша с отцом дача. И главное, Севушка, – библиотека! – эдаким торжественным Левитаном, объявляющим сводку от Совинформбюро, заявила Рита и взяла паузу. – Всё это остаётся Алёне Дмитриевне Соловецкой!
– Да вы с ума сошли! – настала очередь Алёны вскакивать с места. – Всеволод ваш сын. А я вам никто!
– Но такова моя воля, – утомлённо заключила Маргарита Пименовна и безо всякого тоста и, не дожидаясь Алёны, опрокинула в себя полную рюмку коньяка.
Северный расхохотался.
– Чего ты ржёшь? – поинтересовалась матушка, понюхав дольку лимона.
– Мама, ты самая прекрасная мать на свете!
Всеволод Алексеевич подошёл к матушке и уважительно и нежно приложился к её ручке.
– Расчёт Риты прост и незамысловат. Она не знает, Алёна Дмитриевна, как ещё заставить вас выйти замуж за её неразумного великовозрастного сына. Кроме того, у неё нечеловеческий нюх на порядочность. И она прекрасно понимает, что в случае моего фиаско на брачном поприще ни одна хищная акула не лишит меня родительских скарбов, потому что вы в любом случае оставите право на майно (имущество (укр.) – прим. ред.) за мной.
– Впрочем, он где-то прав, Алёнушка, – адресовалась она к Соловецкой, глядевшей попеременно то на мать, то на сына округлившимися глазами. – Не дай бог, тьфу-тьфу-тьфу, – трижды поплевала Рита через левое плечо, несмотря на упоминание господа нашего всемогущего, – у моего болвана с вами ничего не получится, и он найдёт себе алчную никчемную финти-флюшку, его дряхлая старость будет обеспечена. Алчной никчемной финтифлюшке будет просто нечего ловить. А вы в любом случае не возьмёте чужое, даже если оно сто раз ваше на бумаге. Просто не сможете физически. Я много ошибалась в этой жизни, иногда даже путала ларингит с трахеитом, но в людях я не ошибалась никогда! И ещё Алёна, паче чаяния я умру раньше моего Мальчика…
– Мама, меня, конечно радует твоя самонадеянность, но всё же, всё же, – слегка удивлённо-иронично произнёс Северный.
– Я не тебя имею в виду, а это прелестного пса! – отчеканила Рита, кивнув на ритмично молотящего хвостом некондиционного полукровку. – Если я умру раньше моего Мальчика, я прошу вас позаботиться о нём, Алёна Дмитриевна. Дайте мне слово чести.
– Я даю вам слово чести, Маргарита Пименовна! – произнесла Алёна вполне серьёзно. После чего они с Ритой Бензопилой чокнулись, выпили и закурили. Абсолютно синхронно.
– Я живу в театре абсурда! – всплеснул Северный руками и брызги полетели в Риту Бензопилу. Дело в том, что Всеволод Алексеевич перемывал накопленную Маргаритой Пименовной посуду. Не за месяц, конечно же. Где-то за неделю. Матушка недовольно поморщилась. Всеволод Алексеевич демонстративно промокнул руки о фартук.
– Я тебя предупреждала, что он – зануда. Полагаю, за истекший месяц ты имела возможность в этом убедиться. Так ты выйдешь за моего сына замуж?
Алёна Дмитриевна пожала плечами.
– Ну и что это, скажи на милость, должно значить?
– Скорее да, чем нет, – улыбнулась Алёна.
– Твоя дочь должна переехать в его квартиру. Молодая девушка должна жить в более комфортных, нежели убогая хрущёвка, условиях. Замуж ей торопиться не надо, так что Севкина модная берлога ей будет в самый раз. У живущего в его безразмерном каретном сарае даже мысли о браке закрасться не может. А хрущёвку девочка может сдавать, жизнь нынче ох как нелегка и дорога! Учитывая, что твою больничку, Алёна, закрыли навсегда, как и множество уездных госпиталей в этом богом забытом государстве, лишние деньги не повредят и тебе – так что и свой коттеджик ты сможешь сдавать. Как минимум на лето. Здорово я всё придумала? – победоносно оглядела Маргарита Пименовна сына и его подругу.
– Да, мама. Ты, как всегда, великолепна. К тому же спорить с тобой, всё одно, что сама знаешь что делать против ветра.
В этот момент беспородная лохматая гадость по кличке Мальчик подошла к мойке, задрала ногу и помочилась на дорогую кухонную мебель.
– Нельзя! – рявкнул Северный.
– Не кричи на него! Я из-за вас его вовремя не выгуляла! Ему надо гулять каждые два часа! – юрко подорвалась Рита. – Я сейчас всё уберу, не смей кричать на Мальчика!
И – о чудо! – Маргарита Пименовна, всю жизнь имевшая приходящих домработниц (и имевшая их по сей день – вот последняя неделю как приболела, зараза), сама, своими собственными руками, схватила тряпку и стала протирать за Мальчиком лужу. Беспородное чудовище победоносно смотрело на Северного.
– Нельзя! – строго сказал он ему.
Пёс согласно завилял хвостом.
– Севушка, мне неделю назад звонил твой Соколов. Этот толстый милый парень, у которого не то четверо, не то пятеро детишек, и сказал, что он хочет открыть детективное агентство. Долго нёс какую-то ересь о том, что у него в жизни переломный момент и что я должна поговорить с тобой, чтобы ты участвовал с ним в создании агентства не то на паях, не то в качестве консультанта. Агентство он собирается назвать «СС». Соколов и Северный.
– Вот неутомимый кретин! – обессилено вздохнул Всеволод Алексеевич.
– Да, я тоже позволила себе заметить, что фонетика ни к чёрту.
Алёна Дмитриевна лишь беззвучно хохотала.
Глава восемнадцатая
– Господи, хорошо живыми ушли! – сказал Северный, устроив Алёну Дмитриевну на сиденье «Дефендера». – Как тебе моя маменька?
Вместо ответа Алёна повернулась к Северному и, как две ромашки, распахнула глаза. Правый зрачок был в норме с учётом освещённости, левый – с бусинку.
– Фу-уф! – шутливо выдохнул Всеволод Алексеевич. – Как сказала бы твоя дочь: «С мамой всё в порядке, анизокория в норме!»[14]
Алёна Дмитриевна при упоминании о дочери нахмурилась, и размер зрачков стал одинаковым.
– Кстати, об Алине. Необходимо заехать к ней и всё рассказать. Именно сегодня! Завтра у меня уже не хватит духу. Слишком много всего, и я хочу решить всё сразу.
– Возможно, прямо всё и именно сегодня решить не удастся, но я как раз хотел предложить тебе заехать к твоей дочери. В конце концов, мать отсутствовала целый месяц и…
– …и моя дочь вполне способна обеспечить себя едой и помыть за собой посуду! – расхохоталась Алёна.
– Но не родилась ещё на свет девочка, который не было бы приятно, когда о ней заботятся. Что любит Алина?
– Алина любит меня и лошадей.
– Малыш, ты очень умная женщина. Умная и красивая. И моя матушка даже сделала меня бесприданником, одним росчерком пера доверив тебе пару сотен квадратных метров недвижимости в Москве и ближнем Подмосковье. И я даже понимаю почему. Ты не только так же порядочна, как Маргарита Пименовна. Ты точно так же эгоистична, как она.
– Я эгоистична?! – наигранно возмутилась Соловецкая.
– Не стоит так повышать голос. Давно известно, что эгоисты – они и есть на самом-то деле самые настоящие альтруисты, когда речь идёт о жизни, о любви и о прочих подобных глобальных вещах. А в мелочах эгоисты такие эгоисты, что ой! Я, радость моя, спрашивал тебя о куда более незначительных, сиюминутных вещах, которые, по большому счёту, и составляют нашу жизнь. Что твоя дочь любит… поесть и выпить? Всего лишь.
– А-а-а… Фисташковое мороженое и мохито.
– Вот и отлично!
Алина очень обрадовалась матери и Всеволоду Алексеевичу. После положенных приветствий и поцелуев она отобрала у Северного пакеты, не позволив ему распоряжаться на своей пятиметровой кухоньке.
– Хорошо, что вы позвонили. Я могла бы и не зайти домой перед работой. Как отдохнули?
– Алина, у меня к тебе очень серьёзный разговор! – каким-то очень не своим голосом выдавила из себя Алёна.
– Тогда, может, пойдём в комнату? Мама, для очень серьёзного разговора нужно пространство. На этой кухне можно говорить только об очень несерьёзных глупостях. Ты купалась в море?
– Купалась.
– Страшно хочу на море. Летом полечу на Мальту. Если, разумеется, сумею накопить денег на поездку. Буду лежать на пляже, читать книжку и чтобы никого – ни лошадей, ни мужиков, ни…
– Каких это мужиков?! – нахмурилась Алёна.
– Мамочка, я пошутила! Никаких мужиков. Сплошные кошечки, собачки, алабаи весом пятьдесят восемь кило, кролики с бельмами, хомячки с простатитами и лошади, лошади, лошади. Ещё зачёты и рефераты, навоз и хлоргексидин, и… Мама, кофе будешь?
– Да.
– Тогда идите в комнату. Всеволод Алексеевич, очень вас прошу: не надо мне помогать. Хотя мне и очень приятно такое ваше желание, – улыбнулась Алина и вытолкала маму и Северного из кухни.
Через десять минут кофе был готов. Алина налила матери хорошую порцию виски и спросила:
– Мама, что есть такого важного, о чём мы не могли бы поговорить с тобой по телефону, по почте или, например, в следующую субботу?
– Алина, дело в том, что…
– Всеволод Алексеевич, хлопните мою маменьку по спине. Похоже, пластинку заело.
Алёна Дмитриевна ухнула залпом полстакана и, зажмурившись, выпалила скороговоркой:
– Алина, имя твоего биологического отца Тихонов Алексей Константинович! Я встретила его при крайне странных обстоятельствах в Крыму несколько недель назад, хотя до этого не виделась с ним двадцать один год, и…
– Мама, я знаю имя своего биологического отца, – совершенно спокойно сказала Алина Соловецкая.
– Как «знаю»? – ахнула Алёна. – Откуда? когда? кто тебе сказал? он?! Я его убью!
– Мама, мама! Спокойно! Вспомни про заповеди, про то, что «не» с глаголами пишется отдельно! Пример: «Не убий!» – рассмеялась Алина.
Девушка вплотную подошла к матери, погладила её по голове и поцеловала в макушку. Затем взяла бутылку и подлила Алёне ещё на два пальца.
– Когда ты вернёшь свой естественный окрас лица и будешь в состоянии спокойно слушать, я всё тебе коротко и последовательно расскажу. Коротко – потому что длинно рассказывать не о чем. Последовательно – потому что так удобнее воспринимать информацию. А для охов, ахов, возмущений и перемалывания словесного мусора у нас есть немецкая бабушка, тьфу-тьфу-тьфу, дай бог здоровья её германскому пенсионеру, он пока держится, курилка![15]
– Цвет. Цвет лица, а не окрас.
– Это у людей цвет. А у животных окрас. Животных я люблю больше, чем людей. В общем, «по палате». К тебе я отношусь, мамочка, как к животному. То есть с любовью.
Алина улыбнулась, налила себе в небольшой бокал мохито, вернулась в кресло и вопросительно посмотрела на мать. Алёна отпила глоток виски и махнула рукой: мол, всё в порядке, рассказывай.
– Не так давно у нас на конюшне появился господин Тихонов Алексей Константинович. Поинтересовался, возможно ли в его немолодом уже возрасте овладеть верховой ездой и какую при его нехилом весе лучше для этого завести коняшку. Я рассказала ему стандартную сказку о том, что любви к лошадям все возрасты покорны, и даже если вы слепой карлик, с детства страдающий параличом, то при наличии умной и выученной лошади она станет вашим лучшем другом, на манер собаки.
– Фу, какая ты язвительная! – вдруг строгим нарочито педагогическим тоном произнесла Алёна.
Алина переглянулась с Северным, и оба оглушительно расхохотались. Вытирая выступившие от смеха слёзы, Алина сквозь хохот выдавила из себя:
– О, мамочка! Ни боже мой! Не подумай чего плохого. Мы со Всеволодом Алексеевичем хохочем отнюдь не над слепыми карликами! Ни-ни-ни! Отнюдь нет! Просто, моя дорогая мамочка, меня воспитывала одна прекрасная, умная, обаятельная и, прости, слегка язвительная женщина. Всему, чему я выучилась, всему, что у меня есть, я обязана ей. И я благодарна ей за всё, люблю её больше всех на свете и никогда не перестану её любить.
Последние слова Алина сказала очень серьёзно, глядя Алёне прямо в глаза.
– Спасибо… – чуть слышно прошептала Алёна, и глаза её предательски заблестели. – Ладно, хорош нюни распускать! – на манер мальчишки-хулигана громко выкрикнула она сразу же следом. – Продолжай!
– Прочитала ему лекцию о «полутяжах» и тяжеловозах. Не скрыла все тяготы и трудности заботы о лошадях, а также о дороговизне их содержания. И подумала, что дядька пропадёт. Ну потому что не было в его глазах той ненормальной эйфории от «лошадок», которую испытывают чайники, впервые причастившись конюшни. Не было того упоения, которое… – Алина слегка запнулась. – Точнее сказать, упоение в глазах как раз было, что совершенно не вязалось с его обликом. Передо мною стоял весьма жестокий… во всяком случае, очевидно жёсткий человек и… – Дочь снова замолчала, подбирая верные слова.
Алёна вся подалась вперёд. Но Северный жестом попросил её не мешать Алине.
– Жёсткий, волевой. И этот человек, расспрашивая меня о верховой езде и лошадях, пристально смотрел только на меня. И странным образом в этом его буравящем взгляде смешивались холод и упоение. Было в этом что-то очень… самцовое.
Алёна вспыхнула.
– Мама, не волнуйся! Всеволод Алексеевич, стукните мою маму чем-нибудь нетяжёлым по голове, можно подушкой.
– Алёнушка, ты, как всегда, путаешь гипотетические страхи с объективной реальностью, данной нам в ощущениях!
Северный взял с полки плюшевую лошадь и швырнул в Алёну Дмитриевну. Она автоматически её поймала. И, как это ни смешно, это глупое детское действие вернуло её в норму. Она улыбнулась.
– Всё нормально, нормально. Я действительно немного идиотка.
– Так вот… на чём я остановилась? – Алина сделала глоток из бокала. – Да, на самцовом. Взгляд был самцовым, но не похотливым. Он смотрел на меня, как смотрят иные жеребцы на своих жеребят. Если, конечно, находятся с ними в одной конюшне и если кобыла позволит. В тот момент я решила, что у меня просто разыгралось воображение и опять из меня попёрла творческая натура. Он заметил, что я заметила его слишком уж неотрывный взгляд, и сказал…
– Какая красивая! – перебила дочь Алёна.
– Почти. Он сказал: «Вам повезло, вы очень красивая! Наверное, от мужчин отбоя нет?» Я ответила какую-то проходную банальность, что красивым женщинам отнюдь не всегда слишком уж везёт, как это принято полагать, что частенько от красоты сплошные проблемы, потому что иные мудаки полагают, что красивая женщина – это просто товар, а иные мудаки даже этого не полагают. И что вообще мужчины чаще всего – мудаки. Простите, Всеволод Алексеевич.
– Ничего, ничего! – насмешливо проговорил Северный. – Тем более что чаще всего это правда.
– Так и ответила? – недоверчиво уточнила Алёна.
– Возможно, я не употребляла слова мудаки, – в глазах Алины посвёркивала смешинка. – В любом случае я его заверила, что в курсе своей красоты и она меня вполне устраивает как самоценная категория и вне мужского внимания, на отсутствие которого мне, впрочем, жаловаться не приходится.
Алёна Дмитриевна погрозила дочери пальцем.
– На этой вполне вежливой и учтивой ноте мы с господином Тихоновым попрощались, пожелав друг другу всяческих благ. После его ухода ко мне подошла хозяйка конюшни и, тоскливо глядя дяденьке вслед, назидательным тоном сообщила, что он слишком стар для меня. Я ответила ей, что я в курсе. «Он куда более подошёл бы мне. По возрасту!.. И – ах! – какой у него голос, совершенно потрясающий!» – мечтательно присвистнула она. – «Так в чём дело? Тебе и карты в руки!» – «Нет, увы. Такие мужики, как правило, давно и прочно женаты, а если ищут развлечений на стороне, то только с молодыми, красивыми девочками, а не со стареющими разведёнками!» – горько хмыкнула хозяйка и, подозрительно уставившись на меня, добавила: «Кстати, он интересовался не конюшней вообще! Он интересовался именно тобой. Когда звонил сюда, просил сообщить ему, в какие часы работает Алина Соловецкая». Я ответила хозяйке, что на берейтора Соловецкую приходит далеко не первый дяденька, равно как и тётенька и ребёнок. «Нет, и всё-таки здесь что-то не так!» – сказала хозяйка. Баба она – мам, ты в курсе – дурноголовая, но чисто бабская чуйка у неё развита. Я на всякий случай положила себе это её соображение про «что-то не так» куда-то на полку. Тем более что меня и саму слишком насторожил его взгляд. Но я очень скоро обо всём добросовестно забыла. А через две недели господин Тихонов объявился на конюшне. Приехал вслед за коневозкой, в которой был – ни много ни мало – владимирский тяжеловоз. Очень красивый, очень, как позже выяснилось, неглупый. Среди владимирских тяжеловозов откровенные глупцы – большая редкость. С мягким покладистым характером, но… совершеннейший трусишка. У меня час ушёл на то, чтобы выманить его из коневозки. Если ты можешь представить себе испуганного, дрожащего, в клочьях пены хомяка размером с белого медведя, то…
– Алина!
Дочь улыбнулась и обратилась к Северному:
– Вот так вот, Всеволод Алексеевич, мама интересуется моими интересами. На лошадок ей плевать. Ей подавай мыльную оперу!
– Да, и в наиболее сжатом варианте, отображающем самую суть! – сказала Алёна дочери. – Он сам тебе рассказал?! Я ещё раз тебя спрашиваю, этот…
– Этот Тихонов, – подсказал Северный.
– …этот Тихонов, – автоматически подхватила Соловецкая, – сам тебе всё рассказал?
– Нет, мамочка. Поднатаскала я его коняшку. Он с завода взял, молодого. Необученного, но и, что очень хорошо, не испорченного неправильным учением. И стал господин Тихонов заниматься верховой ездой. Оказался, к слову, весьма талантливым учеником – упорным, внимательным. Ну и платил мне неплохо. Установились у нас с ним ровные, рабочие, вполне вежливые отношения. А когда люди некоторое время проводят вместе, они разговаривают. Я всё больше по делу, но если клиент хочет ещё и о погоде-природе поговорить, то почему бы и нет, если клиент хороший? Да и к жеребцу он своему хорошо относился, без сопливых «ми-ми-ми», а с должной степенью любви и жёсткости. Надо – мог врезать, надо – приласкать. Не издевался над скотиной, роняя розовые слюни, короче. Не забрасывал жиреть. Прежде всего научился чистить и седлать, в общем – нормально. С таким можно и поговорить.
– Профессиональное снисхождение? Одобряю! – улыбнулся Северный.
Алёна скривила саркастическую мину, но промолчала.
– Ну и стандартные вопросы. Чем занимаетесь, кроме этого? Учитесь на ветврача? А мама-папа чем занимаются? Мама – акушер-гинеколог, а папы – нет? Ляпает на голубом глазу: «Что же у такой красивой мамы папы нет?» – «Откуда вы знаете, что у меня мама красивая?» – «Не, – чуть даже было не смутился, хотя в его поведенческие особенности опция «смущение» вообще не входит, как я уже к тому моменту успела заметить, – это я так, чисто автоматически. Вы красивая, значит, и мать у вас красивая. Вы же на мать похожи?» Отвечаю: «Похожа. Может, и на биологического отца похожа, но я его никогда не видела». – «Какого отца?!» – удивлённо так переспрашивает. – «Биологического, – отвечаю. – Я никогда не видела того самца, с которым спаривалась моя мать».
– Алина! – сейчас Алёна прервала её, попытавшись быть строгой, хотя её распирало от смеха. – Ты бы ещё использовала термин типа «вязка»! Следи за языком.
– Мама, отстань! Я же ветеринар! – улыбнулась матери Алина. – «Ну а… муж у вашей матери есть?!» – вкрадчиво так интересуется дальше. «Нет», – отвечаю коротко и закрываю тему, переводя её на кормовые добавки, необходимые нашему Модесту.
– Кому?
– Модесту, мама. Жеребцу, владимирскому тяжеловозу. Папу его звали Модильяни, маму – Стремнина. Имена породистых жеребцов образуются от имён производителей. «Мо» досталось от папы, «Ст» от мамы. Получился Модест. Хорошее имя, ему подходит. Очень соответствует его покладистому характеру, умению себя вести и тому, что он чистюля.
– Если вспомнить английское слово modest, означающее… – начал было Северный.
– …скромный, умеренный, благопристойный, – подхватила Алина. – То имя жеребцу попалось хорошее!
– Вы! Оба! – грозно прикрикнула Алёна, бросив гневный взгляд и на дочь, и на возлюбленного. – Хватит о лошадях, об особенностях их образования, об английской лексике, а также о погоде-природе и прочей ноосфере! Строго придерживаемся основной нити повествования! Как же ты…
– Как-то раз, когда мы с господином Тихоновым вернулись с конной прогулки, я срочно выбежала из конюшни по настоятельному зову мочевого пузыря. Вернувшись, я застала господина Тихонова за странным занятием. Он шарил по спине моего Маверика, вооружившись пинцетом. Я тихо застыла в дверях из чистого любопытства. Через несколько секунд Алексей Константинович подхватил пинцетом тонкий волос… Ну как сказать: «тонкий»! – Алина горделиво тряхнула гривой русых волос. – По сравнению с волосом Маверика – тонкий. И упаковал его в пластиковый мешочек, после чего шустро покинул стойло Маверика и потопал к своему Модесту. Меня он не заметил, потому как всё время был ко мне спиной.
– Значит, всё-таки он тебе ска…
– Мама! Алёна!
Хором выкрикнули Алина и Всеволод Алексеевич.
– Имей терпение. И веру в свою дочь. И в слова своей дочери.
– О да! Вера и терпение – этого очень не хватает вашей матушке!
– Всеволод Алексеевич, и вы туда же!
– Это мне-то не хватает веры и терпения?! – взвилась Алёна.
– Вам интересно или ну его?! – в свою очередь, возмутилась Алина.
– Интересно! – хором воскликнули Алёна и Северный.
– Я хоть и учусь на факультете ветеринарной медицины, но ключевое слово здесь медицина. Волосы у меня, мамочка, прости, не в тебя, получше будут. Уши, засранка ты, мамочка и жадина, у меня не в тебя, полопушистее кустятся, зажала ты свои аккуратные уши. А тут дяденька, интересовавшийся прицельно берейтором Соловецкой, да с самцовой, но непохотливой тоской во взгляде, да с такой же цветности и густоты волосом, да с такими же ушами, тайком и трепетно пакует мой волос в герметичный пакетик. Я, мамочка, конечно же, не доктор Хаус, но два плюс два сложить смогла. И что же я делаю, как студентка факультета ветеринарной медицины, подрабатывающая, кроме конюшни в супер-пупер крутой ветеринарной же клинике, в которой доступны все современные методы исследования, в том числе генетические, разумеется?
Алина внимательно и чуть насмешливо уставилась на мать.
– Не знаю! Что ты делаешь?
– И где твоё клиническое мышление, мамочка? Ваши версии, Всеволод Алексеевич?
– Элементарно, Ватсон! Ты проделываешь аналогичную ситуацию со спиной Модеста. То есть разыскиваешь выпавший из буйной головы господина Тихонова волос и исследуешь в клинике его и свой генетический материал на предмет совпадения локусов хромосом.
– Именно! С вероятностью 99,9 % господин Тихонов Алексей Константинович – мой биологический отец.
– И что дальше? – тихо спросила внезапно поникшая Алёна.
– Ничего дальше, мама. Ровным счётом ничего. У берейтора Соловецкой есть клиент по фамилии Тихонов. Хороший клиент. Платит достойно. О жеребце своём заботится. Я работаю жеребца, когда клиент занят или в командировке.
– И это всё?
Алёна аж вскочила из кресла и стала нервно прохаживаться по комнате.
Алина с Северным понимающе переглянулись. И взгляды их были чуть ироничными. По-доброму ироничными.
– Мамочка, а ты чего хотела? танцев с индийскими слонами? сравнения родимых пятен и заключения друг друга в объятия? Этот человек мне никто. Точнее, то, о чём я уже сказала. Он мне – хороший клиент, заботливо относящийся к принадлежащему ему животному.
– Но ведь он же… тоже сделал анализ ДНК! Он почему молчал? Где его слоны, где его родимые пятна, объятия и остальное! – Алёна чуть не гневно топнула ногой.
– Мама, ты определись! – расхохоталась Алёна. – Тебе нужны страсти, эмоции или что? Лично я – за разумный подход.
– Оказывается, не все женщины противоречивы! – Северный уважительно посмотрел на Алину.
– О, я очень противоречива, Всеволод Алексеевич! Очень! Иногда, бывало, вернёшься домой после клиники или после конюшни – и никак не можешь определиться – выпить чаю или ну его, сразу упасть мордой в подушку. Опять же – чаю или кофе? Ванну принять с миндальной солью или с персиковой пеной? Так что я, как и положено женщине, очень противоречива!
Алёна Дмитриевна прикурила сигаретку и глубоко затянулась. Её действительно разрывали противоречивые чувства: гордость за то, что у неё такая взрослая разумная дочь: переживания из-за того, а не скрывает ли её маленькая девочка тревожащие её на самом-то деле противоречивые чувства за маской показной юношеской иронии и заносчивого неопытного всезнайства.
– Мама, в любом случае всё было, есть и будет хорошо, – ответила на неозвученные мысли матери Алина. И залпом допила из бокала. – Кстати, о слонах. Можете меня поздравить. Я теперь официальная владелица чистопородного шайра.
Читать бесплатно другие книги:
