Естественное убийство – 3. Виноватые Соломатина Татьяна

– Так он тут…

– Он тут на отдыхе.

Мужчина в штатском оперся на столешницу и закурил.

– Александр Иванович, отпусти моего малыша, – кивнул Северный на Соколова. – К нему вот-вот жена с тремя детьми приедет.

– Идите, господин…

– Соколов! – подобострастно подсказал лейтенант.

– Идите, господин Соколов. Ещё увидимся.

Сеня встал и с тревогой посмотрел на Северного.

– Какая жена с тремя детьми? – прошептал он побелевшими губами.

– Твоя жена с тремя твоими детьми. Или ты предпочтёшь и дальше оставаться подозреваемым в убийстве человека, с которым только вчера познакомился?

Соколова в момент выдуло из помещения.

– Ну, лейтенант, рассказывайте, – сказал Александр Иванович.

– Товарищ полковник, тело Василия Николаевича Фирсанова, проживающего по адресу…

– Уже давно не товарищ, а господин полковник. И переходите сразу к сути. В результате чего, – Александр Иванович грустно усмехнулся и струсил пепел в раковину, – проживающий Фирсанов стал телом?

– Ножевое ранение. Судмедэксперты точнее скажут.

– Орудие убийства?

– Кухонный нож. Тутошний. Местный. Опознан Фёдоровной… Екатериной Фёдоровной Величко, кухаркой гостевого дома, – поправился лейтенант. – Отпечатки пальцев только её и этого… – Мент кивнул в сторону двери, куда вышел Сеня, – господина свидетеля. – Надо бы с него подписку о невыезде взять.

– Видал, товарищ Северный, – с усмешкой кивнул Александр Иванович на лейтенанта, – какие у нас следственно-оперативные группы?

– Нормальные у тебя, Александр Иванович, оперативники.

– Нормальные! – Полковник открыл кран, под струёй воды загасил бычок и выбросил его в мусор. – Подписка о невыезде ему нужна! Он гражданин иностранной державы! – повысил он голос на лейтенанта. – Какую ты подписку о невыезде с него хочешь взять? На каком основании?

– Так это… – подскочил лейтенант, вытянувшись по уставу. – Только его отпечатки на ноже. И по крови его ногами натоптано. Только он пребывал в квартире покойного, когда…

– Судя по свёртыванию крови, Василия Николаевича отправили на тот свет аккурат, когда мой дружок нежился в джакузи.

– И он ничего не слышал? – подозрительно уставился полковник на Северного.

– Что можно слышать, лёжа по уши в пузырящейся пене? Как струи выбрасываются из форсунок? Нож в Фирсанова воткнули, видимо, молча, без предварительного оповещения свидетелей в молчаливого же сонного Фирсанова. И воткнули весьма прицельно.

– Кого-то подозреваешь? – Александр Иванович вытряхнул из пачки, которую всё время вертел в руках, ещё одну сигарету.

– Подозревать – не моё дело. Тут вообще всё не моё дело. Я, Александр Иванович, гражданин иностранной державы. Не оперативник и не следователь.

– Хорош прибедняться.

– Тогда я подозреваю всех.

– Включая твоего друга?

– О нет! У этого ни мотивов, ни смелости.

– Какие же могут быть мотивы у всех остальных?

– Мотивы у преступлений всегда одни и те же, мой дорогой друг. Ты это знаешь лучше меня.

– В порядке убывания значимости: шансы на то, что в мирной Балаклаве завёлся маньяк, охотящийся за старыми алкашами, равны нулю; из ревности Василия Николаевича тоже вряд ли кто-то зарезал; что касается выгоды – принадлежит всё Маргарите, а не Васе.

– Но кто наследник Маргариты Павловны?

– Этого я не знаю. Если она не составляла завещания, получается, что он. Кстати, где сама госпожа Фирсанова? – Полковник бросил тяжёлый взгляд на всё ещё торчащего стоймя лейтенанта.

– Ищем. Мобильный не отвечает.

– А вдруг она сама… – Александр Иванович с интересом посмотрел на Всеволода Алексеевича.

– Исключено! – отрезал тот.

– Почему?

– Психологический портрет, мягко сказать, не тот.

– Вот оно нам тут надо было? Мирный городишко. Мирные замечательные люди.

– Ты бы не риторствовал, господин полковник, а по свежим следам опросил всех.

– Вот я и говорю: оно нам тут надо было?

Александр Иванович глубоко затянулся, ещё глубже вздохнул и вопросительно посмотрел на лейтенанта.

– Так я этим и занимаюсь. Первым подозре… главного свидетеля опросил. Сейчас остальными займусь. Людей не хватает.

Опрос «остальных» никаких результатов не дал. Маргарита Павловна рано утром уехала и до сих пор не появилась. Внук Сашка ещё раньше ушёл на рыбалку. Вся прочая родня понятия не имела о том, что произошло, и была где угодно на момент убийства, но только не в гостевом доме.

Оставив лейтенанта и полковника, Северный первым делом поднялся в мансарду. Алёна крепко спала. Всеволод Алексеевич присел на краешек огромной кровати и погладил любимую по лицу. Она заворчала во сне и перевернулась на другой бок и даже улыбнулась. Но вдруг внезапно подскочила.

– Что? Где? Уже иду!

– Никуда не надо идти, солнышко. Надо медленно и сладко проснуться, выпить кофе и рюмку и отправиться встречать твою подругу с её отпрысками. Вызвать её сюда было твоей идеей, между прочим!

– И что, ты хочешь сказать, Сеня не слишком обрадовался? – рассмеялась Алёна.

– Учитывая обстоятельства, при которых я вынужден был ему сообщить…

– Ты испортил сюрприз? – Негодующая Алёна вскочила с кровати.

– Я вынужден был. И я не знаю, где сейчас наш буйный друг.

– Почему вынужден? Что-то случилось?

– Убили мужа нашей милой хозяйки.

– Как убили? Мужа? Кто? За что?

– Это выясняет оперативно-следственная группа. Нас это не касается.

– И ты сможешь спокойно отдыхать, когда рядом с тобой убили человека?!

– Мало ли людей убивали рядом со мной! Если бы каждый раз, когда где-то плюс-минус рядом со мной убивали человека, я лишался бы сна и отдыха, вряд ли я дожил бы до столь почтенного возраста в здравом уме, трезвой памяти и относительно пристойно сохранившемся теле.

– Северный, ты ужасный циник!

– Перестань называть меня по фамилии!

– Правда убили этого безобидного мужа Маргариты Павловны?

– Алёнушка, я похож на человека, который будет шутить подобным образом?

Алёна отрицательно покачала головой.

– Но это же ужасно!

– Я знаю.

– А как мне тебя называть?

– Сева.

– Это смешно. Тебе не идёт «Сева».

– Тогда называй меня Всеволод Алексеевич. В этом есть что-то старосветское. Всеволод Алексеевич, не изволите ли компоту откушать?

– Как ты можешь?!

– Идём. Иначе наш друг напрочь измордует свою и без того уставшую от самолёта и детей жену. Я заказал ей номер в гостинице по соседству.

– В той самой?

– В той самой, от услуг которой я был вынужден отказаться пять лет назад.

Сеню друзья отловили в одном из кабачков на набережной, где он уже успел принять граммов двести и в связи с этим выл о несправедливости, переваривая свой свежеполученный экзистенциальный опыт. Пригрозив тем, что заклеит ему рот лейкопластырем, Северный оттранспортировал Сеню к его новому месту жительства.

– И скажи спасибо, что я тебе за враньё не вломил. Тут были номера! – сказал Семёну Петровичу Северный, высматривая притормозившее у шлагбаума такси.

Всеволод Алексеевич раскрыл переднюю дверь и подал Лесе руку. Из задней, не дожидаясь приглашения, вывалили трое соколовских деток и гроздьями повисли на папе.

– Папа, я думал, ты нас бросил! – завопил Дарий и повис у Сени на шее.

– Папочка! – нежно проблеяла Даша и обняла Соколова за талию, прижавшись к его толстому пузу лицом.

– Папка, купи мне самолёт! Самолёт купи, папка! Купи, папка, самолёт! – завизжал Жорыч речитативом и начал биться лбом об папкины ягодицы.

Олеся Александровна сохраняла горделивое молчание. Лишь обнялась с Северным и затем с Алёной. Сеня стоял, как громом поражённый, не в силах ничего вымолвить. Всё это было слишком неожиданно: убийство, явление жены с тремя старшими детьми.

– А где Георгина и Анна-Пенелая? – наконец отмер счастливый супруг и отец.

– В детдом сдала! – сквозь зубы процедила Леся, не удостоив супруга даже взглядом.

Таксист выгрузил из багажника Лесин скарб и, газанув, отъехал.

– Я же не рассчиталась! – кинулась Олеся Александровна.

Деньги – вот привычная тема, за которую цепляются мозг и душа, оказавшись в ментальном и духовном вакууме.

– Предоплата сто процентов! – прищурился в жену друга Северный. – Идёмте, поселимся.

– А мои вещи! Мои вещи остались… остались там! – дрожащим голосом произнёс Сеня, отдирая от себя наследников.

– Вещи! Это самое и клещи, – рассмеялась Соловецкая. – Пара трусов и зубная щётка? Я тебе подарю. Я сегодня добрая.

– Пресловутый двухкомнатный люкс, который у меня отжали потому, что я опоздал на двенадцать часов! – слегка патетически произнёс Северный, войдя в номер, куда прежде него внеслась ватага малышни. Конечно, никакая это была не ватага. Но трое соколовских детишек создавали полную, объёмную иллюзию ватаги. Они тут же принялись носиться по номеру, и даже милая Даша нисколько не уступала братьям в уровне децибелов.

– Хочу в туалет! Хочу на горшок! Какать хочу! – буйствовал Жорыч заливистым басом.

– Туалет там, – коротко кинул Северный, кивнув подбородком в сторону двери в санузел.

– Мне нужен горшок!

– Горшка нет.

Леся молча раскладывала содержимое своего чемодана в шкаф. Складывала детские вещи на полочки, развешивала свои тряпки на плечики. Чувствовала она себя явно не в своей тарелке. Лишь вопли Жорыча, казалось, помогли ей обрести себя.

– Я сейчас, Георгий! – сказала она ему, оставляя свои занятия.

– Мама занята! – обратился к Жорычу Северный.

– Тогда ты отведи меня на горшок! – закричал Жорыч. – Иначе я навалю в штаны, – угрожающе пробасил он следом.

– На здоровье. Только мыть задницу и стирать эти самые штаны тебе придётся самому. А мама занята. И в ближайшие три дня мамы с вами не будет.

На этой фразе все трое соколовских отпрысков заткнулись на полуфразах и с ужасом оглянулись на Лесю. Сама Леся смотрела на Северного с неменьшим ужасом.

– Ты врёшь! – уверенно сказал Дарий Всеволоду Алексеевичу.

– С мамочкой что-то случится? – с ужасом пролепетала Даша.

А Жорыч – видимо, от страха – исполнил-таки обещанное, о чём свидетельствовал запах, распространяющийся по комнате.

Алёна бросилась открывать окно. Воцарилась немая сцена.

– Ну и кто мне помоет жопу?! – претенциозно выдал, наконец, Жорыч, прервав мхатовскую паузу.

– Никто. Или сам. Ну, или можешь папу попросить.

– Папу? – Соколов уставился на Северного с непониманием. – Когда ещё грудные – ладно. А потом уже – Леся. Или няньки.

– То есть что случится с мамочкой, тебя, в отличие от твоей дочери, не интересует? – язвительно кинула в Соколова Алёна.

– Так что случится с мамочкой? – тихо заплакала Даша.

– Успокойся, детка! – Северный присел перед Дашей на корточки – и она тут же обняла любимого дядю Севу за шею и заплакала ещё горше. – С мамой случится только самое хорошее. Мамочка отдохнёт. Всего лишь три дня. Ты же не боишься остаться с папой на всего лишь три дня?

– Не-е-ет! – зарыдала Даша. – Хотя совсем с папой на целых три дня – это немножко страшно, – доверительно прошептала девочка Всеволоду Алексеевичу в самое ухо.

– А где я буду… три дня? – решилась всё-таки уточнить несколько оглушённая Леся скорее у пространства вообще, нежели у Северного или у Соловецкой.

– При мне, вообще-то, человека убили! – с нотками принца Гамлета пробурчал Соколов.

– Круто! Если бы при мне человека убили, я поймал бы его убийцу и убил бы его сам! И стал бы я убийца убийцев! Убийцев надо убивать, потому что убивать человеков – это нехорошо! – заорал Дарий.

– А разве убийцы не человеки? – спросила братишку Даша.

– Не человеки!

– Если ты станешь убийцей убийцев, ты тоже не будешь человек! – тихо сказала Дарья и показала старшему братишке язык.

– Не убийцей убийцев, а убийцей убийц, – на автомате поправила Леся.

– Так кто мне помоет задницу? Оно же всё воняет! – аргументированно потребовал Жорыч.

Леська всплеснула руками, присела на диванчик люкса и расхохоталась. Она хохотала и никак не могла остановиться. Хохот перешёл в сдавленные рыдания. Алёна достала из мини-бара бутылочку холодной водки; открутив крышечку и присев рядом с подругой, пыталась влить содержимое в подругу, приговаривая при этом:

– Какими надо быть мудаками, чтобы ставить коньяк и виски в холодильник!

Северный открыл бутылку минеральной воды и сел с другой стороны, предварительно отцепив от себя Дашу и передав её в руки Соколова.

– И это чего, вы все трое будете сидеть, а я буду Жорычу жопу мыть?! – возмутился Соколов, автоматически прижимая к себе дочурку.

– Попу, – отозвалась Леся, всхлипывая и отфыркиваясь от водки.

– Пошёл вон, кретин! – зло сказала Соловецкая своему старому другу и однокашнику и даже встала, одним движением махнув оставшуюся водку из бутылочки. Северный тут же влил в Леську минералки. Соколов попятился, глядя на Алёну.

– Нет. Мы трое сейчас уйдём. – Пояснил другу Северный. – А после этого хочешь – мой попу Жорычу, хочешь – жди, когда засохнет и само отвалится. Это тебе. – Северный достал из кармана фирменный брендированный конверт и протянул Лесе.

– Что это такое? – совсем уже еле слышно прошелестела та.

– Это трёхдневный индивидуальный тур в горы. С красавцем-инструктором.

– С красавцем?! – возмутился Соколов и поставил Дашу на пол.

– Ну, красота – понятие субъективное! – расхохоталась Алёна. – Но фигура у него отменная, моя дорогая подруга. Объективно соответствует канонам, не то что животы некоторых!

Жорыч бешено захохотал, тыча в папу. Потому что вообще был склонен к обезьянничанью. И раз хохочет тётя Алёна, тыча в папу, то почему он, Жорыч, должен промолчать и моментально не исполнить то же самое?

– Не попугайничай! – строго сказала Леся, открывая конверт.

– Алёна не попугай! Я не попугайничаю! Я алённичаю! И вообще, кто-то будет мыть мне жопу, которая попа?!

Все, включая Дария и Дашу, уставились на Соколова.

– Пошли, урод! – зло сказал тот, схватив Жорыча за ручку.

– Сам ты урод животатый! – завопил Жорыч, неохотно волочась за папой в ванную.

Алёна достала пачку сигарет и закурила.

– Не при детях, – прошелестела Леся.

– Даша, дай мне пепельницу, – попросила Алёна.

Даша мухой подала тёте Алёне пепельницу.

– Мамочка, не волнуйся! От того, что я подам тёте Алёне пепельницу, я не буду курить. И вообще, мама, умирают от нервов, а не от курения или алкоголизма. Это нам нянька сказала!

Леся схватила себя за волосы.

– Олеся Александровна, сегодня вечером ты отправляешься в индивидуальный трёхдневный тур. Инструктору мы тебя сдадим с рук на руки. А сейчас ты оставляешь детей в номере с их родным папой и отправляешься с нами. – Северный взял Олесю Александровну за руки и поднял с дивана.

– Куда? – бесшумно бесчувственной куклой прошептала она.

– Пообедать в спокойной обстановке и экипироваться. В том, в чём ты приехала, в горы идти нельзя.

– А дети?

– Повторяю: остаются с родным папкой. Можешь спросить ещё раз. Ответ вряд ли изменится.

– Это правда? Про убийство…

– Истинная правда.

– Как же я могу оставить детей, если тут есть убийца?

– Где тут? – Алёна, хохотнув, заглянула под диван.

– Мамочка, всё будет хорошо! – Даша подошла к Лесе и погладила её по голове. – Спокойно иди в горы с красивым инструктором. Тебе надо отдохнуть.

Леся беспомощно посмотрела на Северного, на Алёну, на Дашу, и по её лицу покатились слёзы. На сей раз – тихо.

– Да не волнуйся ты за папу! – сказал Дарий. – Ничего с ним не будет из-за нас. Мы за ним присмотрим. И с нами ничего не будет. Наверное, если этот убийца убил кого-то специально за что-то, то мы его не интересуем. Смысл убивать всяких чужих маленьких детей?

– Вот именно! – поддержал Дария Всеволод Алексеевич. – У твоих детей, дорогая, возможно, не всё в порядке с мозгами, зато местами вполне железно с логикой.

– Ну разве что он убьёт нас неспециально! – подытожил Дарий.

После этой сентенции, выданной сыном с уморительным выражением лица, Леся начала смеяться. Беззвучно.

– У тебя истерика! – констатировала Алёна Дмитриевна, глядя на подругу. – Знаешь, чем лечили и лечат истерику? Сексом!

– Жорычу нужен секс, – резюмировала Даша. – Он у нас истеричка. Так няня говорит.

Всеволод Алексеевич вытянул готовую остекленеть Леську из номера. Совместно с Алёной они доволокли подругу до ресторана, усадили в кресло и заказали ей успокоительное. Абсент. Спустя полчаса Олеся Александровна хохотала и несла девические глупости. Спустя ещё час друзья съездили с подругой в Севастополь – прикупить той снаряжения и приличествующей походу в горы одежды.

Леся отправилась с инструктором в горы, ни словом не перемолвившись с законным супругом. Этого ей просто не позволили Северный и Соловецкая.

– Ну, одну сплавили за сто километров. Другого нагрузили детьми. Им обоим – я уже не говорю о детях – это пойдёт на пользу. А теперь, дорогая, увы и ах, ты немного посозерцай море с городского Балаклавского бетонного пляжика в одиночестве.

– Я с тобой!

– Ни в коем случае.

Северный не повысил голоса, но в его тоне прозвучал такой металл, что Алёна решила не спорить. Сейчас. Хотя записала себе во внутренний молескин: «При случае – отомстить! Повести с ним себя так же! Чтоб знал!»

Северный и так знал, что месть Алёны наверняка будет страшна, что она обидчива, как дитя, и так же зловредна, что ему долго придётся вымаливать прощение и за себя, и за всех «тех парней», что он всегда и во всём будет виноват, даже в том, что бережёт любимую женщину от ненужных ей отрицательных эмоций. Всё знал и ко всему был готов. Хотя то, как Алёна глянула на него, больно полоснуло его по… по эго? К чёрту эго. По сердцу? Сердце – всего лишь четырёхкамерная мышца, – двигатель. По нему нельзя полоснуть взглядом.

– Извини, – тихо сказал Всеволод Алексеевич и, поцеловав Алёну в макушку, не оглядываясь пошёл прочь.

Она передёрнула плечами, нервно стряхнув с себя и его, и его поцелуй. И не посмотрела ему вслед.

Глава десятая

Маргарита Павловна расстроилась меньше, чем следовало бы ожидать.

– Вы теперь от меня съедете, Всеволод Алексеевич? – спросила она тихо под аккомпанемент Светкиных завываний. Северный собрал всех, кто был вчера на банкете и присутствовал сегодня в гостевом доме, в банкетном зале.

– Почему я должен съезжать? Я привык к своей мансарде. И где я найду такой хороший сервис, как у вас?

– Мало кому захочется жить там, где произошло… где был убит человек.

– В таком случае нам всем придётся искать другую планету, Маргарита Павловна. – Помолчав, Северный добавил: – Вы мужественная женщина. Я сочувствую вашему горю. Примите мои соболезнования.

Маргарита Павловна молча кивнула.

Они со Всеволодом Алексеевичем сидели в гостиной квартиры Маргариты Павловны.

– Курите, Всеволод Алексеевич.

– Да я, в общем-то, вполне могу потерпеть.

– Курите, курите. Мне надо выговориться. А вам, я заметила, удобнее слушать, когда вы курите.

– И думать.

Маргарита Павловна встала, подошла к бару, достала пепельницу, поставила её перед Северным.

– Вам кажется, что я не слишком-то и переживаю? – ровно спросила она у своего постояльца.

– Ну что вы! – Северный прикурил сигарету и глубоко затянулся. – Я уже давным-давно не выношу оценочных суждений на предмет человеческих психоэмоциональных реакций, моя дорогая Маргарита Павловна. Это та область, где слишком высока вероятность ошибки.

Выпустив дым, он помахал рукой, развеивая его в сторону раскрытого окна.

– Не люблю кондиционеры. Что-то в них есть… неживое.

Маргарита Павловна глубоко вздохнула, сделала несколько шагов по гостиной и снова присела в кресло.

– У меня отец курил. Курил мой отчим. И маленького Пашку, паршивца, я не раз заставала за курением. Я даже люблю дым. – Хозяйка гостевого дома печально улыбнулась, недолго помолчала и продолжила: – Я, Всеволод Алексеевич, все слёзы выплакала в детстве. У меня был щенок Кубик. Вы не торопитесь?

– Нет, Маргарита Павловна.

– Самый обыкновенный беспородный найдёныш. Кому нужна собака в послевоенное время, когда самим есть нечего?..

Маргарита Павловна сидела в кресле и рассказывала, рассказывала… Иногда это очень важно – просто спокойно рассказать то, что всю жизнь выжигает тебя изнутри. Спокойно рассказать тому, кто внимательно выслушает не перебивая, не вынося тех самых оценочных суждений, кому-то вроде бы постороннему, но умному и чуткому, внимательному.

За окнами потемнело.

– Вот, Всеволод Алексеевич, вся моя нехитрая жизнь. Шестьдесят пять лет вышли короче пары часов. Надеюсь, вам было не слишком скучно.

Говорить: «Ну что вы!» – глупо. Северный мягко посмотрел на Маргариту Павловну.

– Я не знаю, кому и зачем понадобилось убивать совершенно безвредного Василия Николаевича. Даже представить себе не могу. Надеюсь, Александр Иванович найдёт этого… этого сумасшедшего. Разговоров в нашем городишке хватит на годы…

– Почему «этого», Маргарита Павловна?

– Что?

– Вы сказали «этого сумасшедшего», а не «эту».

Маргарита Павловна на секунду замялась. Северный пристально посмотрел на неё. Она чуть смешалась.

– Не знаю, Всеволод Алексеевич, почему я сказала «этого». Наверное, потому что я не могу себе представить, как женщина втыкает в кого-то нож. Убийство – вообще неженское дело.

Всеволод Алексеевич горько усмехнулся. Невинная душа вы, Маргарита Павловна! Видели бы вы, как истыкивают своих сожителей субтильные девицы, до какого бессмысленного исступления способны довести женщину глупость, жестокость, алкоголизм, наркотики… Северный тряхнул головой.

Страницы: «« « 12345678 » »»